Сделка на Краю света

— Тогда все равно нужно добраться до аэропорта утром и взять такси, не привлекая внимания. Есть идеи, как нам пять часов в этой тундре протянуть?

Шеф промолчал, бессильно опустив голову.

Роман сделал усилие, чтобы успокоиться. Достал последнюю сигарету, прикурил, затягиваясь так, будто это был глоток воздуха. Пепел падал на снег с тихим шипением.

— Пойдем в поселок, — выдохнул он дым. — Найдем какой-нибудь многоквартирный дом. Забьемся в подъезд, на чердак, в кладовку — куда угодно. Поспим в тепле по очереди, хоть по часу. Утром — к аэропорту.

Он отбросил окурок, тронул оленей. Упряжка поплелась дальше, обходя холм. Когда они выбрались на прямую и повернули в сторону темневших за рекой построек порта, шеф вдруг схватил его за руку.

— Смотри… — прошептал он, и в его голосе был леденящий ужас.

Роман вскинул голову. Взгляд скользнул через замерзшую гладь реки к набережной на том берегу. Там, поблескивая в свете низкого полярного солнца, стояли два знакомых силуэта: угловатый «Трэкол» и уазик-«буханка». Они ждали.

Роман не знал, заметили ли их с того берега. Наверняка заметили — в этой хрустальной, полярной тишине движущаяся упряжка видна за километры. Вариантов не оставалось. Он резко дернул поводья, развернув оленей параллельно берегу, и начал спуск на лед. Полозья грубо заскрежетали по насту, олени неохотно ступали на скользкую поверхность.

Оказавшись на ледяной глади реки, он взял курс так, чтобы противоположный берег как можно скорее встал между ними и тем местом, где стояли машины. Он хлестнул оленей, пытаясь выжать из них последние силы. Животные сопротивлялись, норовили свернуть, их копыта скользили. Роману приходилось постоянно корректировать путь, его руки немели от напряжения.

Когда, наконец, высокая, заснеженная гряда берега скрыла их из виду, он повел упряжку вдоль кромки льда, натянувшись струной и прислушиваясь. Ветер выл над рекой, лед поскрипывал, но ни рёва двигателей, ни далеких криков не было. «Неужели не заметили?» — в голове засела нелепая, слабая надежда. Шеф сидел бледный, как смерть, не сводя застывшего взгляда с того места, где они видели «Трэкол».

Роман правил к западной окраине поселка — подальше от порта, подальше от центра. Там, может, будет шанс затеряться.

Добравшись до относительно пологого спуска, он тронул шефа за плечо и, не говоря ни слова, спрыгнул с нарт на лед. Шеф, мешковато и неуклюже, последовал за ним. Роман в последний раз дернул поводья, направляя упряжку вдоль берега. Олени, почуяв свободу, побрели прочь, медленно растворяясь в белой дымке. Беглецы, пригнувшись, помогая друг другу, цепляясь за обледеневшие кочки, выбрались на берег.

Они оказались в промзоне. Прямо перед ними простирался огромный мусорный полигон, припорошенный снегом, но все равно источающий тошнотворный запах гнили и ржавчины. Слева темнели коробки заброшенных построек. Роман рванул к ним, не оглядываясь, чувствуя, как шеф тяжело дышит у него за спиной.

Он прислушивался, замирая на секунду. Ничего, кроме воя ветра в разбитых стеклах и скрипа знаков. Тогда, собрав остатки сил, он бросился бежать, огибая мусорную свалку широкой дугой. Бег по рыхлому, глубокому снегу был пыткой. Каждый шаг давался с невероятным усилием. Через пять минут в боку впилась острая, режущая боль, рот заполнился противной, вязкой слюной, сердце колотилось, готовое выпрыгнуть из груди. Роман, захлебываясь, перешел на шаг, почти падая вперед. Шеф, еле плетясь, догнал его.

Больше Роман не решался бежать. Они шли, проваливаясь в снег, оставляя за собой четкую, как мишень, цепочку следов. Мимо прошли два безликих, заброшенных цеха с пустыми глазницами окон. Тепла здесь ждать не приходилось.

И тогда впереди Роман увидел двухэтажное здание, и в одном из его окон — тусклый, желтый прямоугольник света. Сердце екнуло. Он ускорил шаг, почти побежал снова. Впереди, за промзоной, начинались жилые дома.

Они не решились зайти в первое же здание. Прошли полуопустевшей улицей, прижимаясь к стенам, прячась в тени, стараясь ступать как можно тише. У третьего подъезда Роман, затаив дыхание, дёрнул на себя ручку железной двери. Та с скрипотнула, но подалась, и навстречу ударила волна спёртого, но бесконечно драгоценного тепла. Тёплый подъезд. Роман едва не застонал от облегчения.

Он втолкнул шефа внутрь и сам скользнул за ним, тихо прикрыв дверь. Внутри пахло старостью, сыростью и вареной картошкой. Это было общежитие или «малосемейка» — длинный коридор с множеством дверей. Роман, затаив дыхание, крался по линолеуму, прислушиваясь к звукам за стенами. И вдруг замер у открытого проема без двери.

Из него тянуло знакомым запахом хлора и сырости. Туалет. Коммунальный, с кабинками. Он махнул шефу, прошел внутрь, выбрал самую дальнюю кабинку, втолкнул туда Вагиза Каймуратовича и, протиснувшись сам, щелкнул защелкой. Теснота была невероятной, они стояли почти вплотную друг к другу в ледяных, мокрых от снега бушлатах. Но здесь было тепло. И из крана над ржавой раковиной в углу сочилась, тихо звеня, вода.

Спать стоя в этой душной, пахнущей белизной конуре было немыслимо. Но они могли согреться. Они могли напиться.

Ожидания Романа насчет сна в таких условиях не оправдались сокрушительно. Сон накатывал, как черная, маслянистая волна, не интересуясь ни теснотой кабинки, ни вертикальным положением тела. Стены, выкрашенные серой масляной краской, казались ему в тот момент едва ли не самыми надежными границами в мире. В этом бетонном пенале, пропахшем хлоркой, сыростью и застарелым табаком, внешний мир наконец отступил. Но тепло, желанное тепло, оказалось коварным союзником.

После долгих часов на леденящем, режущем ветру, когда холод, казалось, выморозил душу и заменил кровь ледяной крошкой, комнатная температура обернулась жаром раскаленной печи. Роман стоял, упершись лбом в холодную металлическую дверцу, и чувствовал, как внутри него начинается мучительный процесс «оттаивания». Пальцы рук и ног отозвались ядовитым, жгучим покалыванием, будто под кожу засыпали раскаленные иглы.

А потом пришел он. Сон. Не усталость, а именно сон — тяжелый, свинцовый, поднимающийся от немытых плиток пола и заливающий тело неодолимой тяжестью.

Роман широко открыл глаза, пытаясь сфокусироваться на шляпке самореза в щеколде. «Нельзя», — прохрипел он про себя, но собственный голос прозвучал где-то далеко, за стеной. Веки наливались свинцом. Они медленно, против его воли, начали смыкаться, и мир сузился до тонкой светящейся щели.

Он тряхнул головой. Резкое движение вызвало приступ тошноты и россыпь искр в глазах, но бодрости хватило на три секунды. Сон снова нашептывал свои сладкие обещания покоя. Роману начало казаться, что его кости становятся мягкими, как воск. Колени подкосились, он начал медленно сползать по стене, но в последний момент дернулся, удерживая равновесие.

Сознание поплыло. Ему почудилось, что он всё еще в тундре, а ледяной ветер — это чья-то ласковая рука, уговаривающая просто лечь в мягкий, пушистый снег. Кабинка в его воспаленном мозгу превращалась то в кабину самолета, то в каюту корабля.

Роман больно прикусил губу до крови. Медный привкус ненадолго прояснил мысли, но сон тут же нанес ответный удар: тяжесть сдавила виски, превращая сознание в мутный кисель. Он видел, как его собственная рука, вцепившаяся в перегородку, медленно разжимает пальцы, один за другим.

— Ещё пять минут… — пробормотал он в пустоту, уже не понимая смысла слов.

Голова бессильно упала на грудь. Гул в ушах стал шумом прибоя. Мир исчез. Осталось только обволакивающее, всепоглощающее тепло, в котором Роман растворился без остатка, окончательно проиграв битву телу, которое больше не хотело бороться, а жаждало лишь одного — небытия.

---

Его вырвали из небытия грубыми толчками. Сознание отказывалось возвращаться. Он не понимал, кто он, где он, и зачем его трясут. Мысль цеплялась за обрывки сна и снова ныряла в темноту. Потом что-то холодное и мокрое шлепнулось ему на лицо.

Он с усилием разлепил веки.

Перед ним было незнакомое мужское лицо. Не азиатское — славянское, широкое, небритое, землистого, нездорового оттенка. Мужчина, видимо, брызнул на него водой из-под крана.

— Вы чё, мать вашу, тут забыли? — сиплый голос резал тишину. — Вы чё, педики, что ли?

Роман с трудом принял сидячее положение. Он лежал на голом, липком от грязи полу в коридоре туалета. Дверца дальней кабинки была распахнута, и внутри, верхом на унитазе, как на лошади, сидя и свесив голову на грудь, храпел Вагиз Каймуратович.

— Ты кто? — хрипло спросил Роман, еле шевеля языком.

— Я кто? — мужчина, округлил глаза. — Я тут живу! Я Алик! А вот вы кто такие? Вроде одеты прилично, не бомжи, не наркоманы… Вы, бля педики?

Роман потрогал онемевшую щеку, потер глаза, в которые словно насыпали раскалённого песка, пошевелил распухшей, прокушенной губой. Вкус крови и хлорки стоял во рту единой химической горечью. Он медленно, как старик, поднялся на ноги. Каждое движение отзывалось тупой болью в закостеневших мышцах, а в висках стучал двойной молот — стресс и ледяной сон, не снявший, а вбивший усталость в самое нутро.

— Лучше бы так, — сокрушённо, с неподдельной, почти физической тоской в голосе произнёс он, уставившись на Алика. — Но нет. Лично я — гетеросексуал. Просто немного… заблудились.

Алик, в линялом тренировочном костюме цвета грязного асфальта и резиновых шлёпанцах поверх толстых носков, смерил их взглядом, в котором подозрительность боролась с азартом. Его глаза, мутные от утреннего недосыпа и чего-то крепче, скользнули по дорогим, но измявшимся, пропахшим дымом бушлатам, по заспанным, обветренным лицам, по пустым, дрожащим рукам.

— Заблудились, — повторил он без интонации. — В сортире. На Хатангском промкорпусе, бля. Классно заблудились. Вы наркоманы? Или все таки заднеприводные? Хотя, обдолбаетесь всякой фигни! потом и ориентацию теряете, я в инете видел видосики про таких. Давай без мозгаебства, вы че тут в толчке то храпака давите? Я хорошо уже сидел на толчке, когда ты ебнулся на пол, снеся дверь кабинки. Так бы точно кирпичик отложил, наверное.

В этот момент из кабинки донесся стон. Вагиз Каймуратович пошевелился, его голова с гулким стуком ударилась о стенку бачка. Он открыл глаза, и в них мгновенно отразился животный, несмываемый ужас последних суток. Он увидел незнакомца и инстинктивно рванулся назад, с грохотом слетев с унитаза на пол.

— Тихо, шеф, — прошипел Роман, не оборачиваясь. — Все в порядке. Местный житель.

— Местный… — Алик хмыкнул, доставая из кармана пачку сигарет. — Значит, так. Или вы, бля, отсюда нахуй слиняете тихо-мирно. Или я щас ментов вызову. Ну или пацанов. Они пошустрее будут. И вопросы задают… — он сделал паузу, вставляя сигарету в уголок рта, — …конкретнее.

Роман почувствовал, как холодный ком, знакомый с самого карьера, снова сдвинулся у него в груди, наливаясь свинцовой тяжестью. «Пацаны». Это могла быть пустая угроза алкаша. А могла быть прямая, телесная связь с Ючи. В этом небольшом, сбитом в один комок посёлке, все друг друга знают. Или боятся. Или сдают.

— Мы уйдем, — быстро сказал Роман, наклоняясь, чтобы поднять оцепеневшего шефа. — Ошиблись, как говорят в шоу-бизнесе, “зашли в не ту дверь”. Просто погрелись. Больше не будем.

— Стой, — Алик чиркнул зажигалкой, выдохнул первую, едкую струйку дыма прямо в спёртый воздух туалета. Взгляд его из мутного стал пристальным, сканирующим, деловитым. — Так-то вы знатно потрясли мою чувствительную нервную систему. Нервы, они, блядь, не железные. Нужно бы компенсировать пережитый стресс. Моральный ущерб, так сказать.

— Моральный вред, - автоматом поправил его Роман.

— Че бля? - непонял Алик.

– Ну, правильно будет моральный вред, ущерб это когда материальное… Да впрочем забей, - проговорил Роман, понимая, что ликбез по юриспруденции немного неуместен в данной ситуации.

Он знал, что Алик вряд ли представляет для них физическую опасность. Худой, с землистым лицом, трясущимися руками. Но он мог поднять шум. Заорать. Привлечь внимание из других квартир. А там — кто? Этот алкаш почуял ситуацию. Он шантажировал их тупой, наглой уверенностью крысы, нашедшей раненую птицу.

Алик долго смотрел на него, втягивая дым. Потом медленно, с театральным наслаждением, потушил полуокурок о шершавую стену, оставив чёрный след.

— И вообще... Может, помочь чем? Я тут всех знаю. Например, я знаю что ночью тут катался Трекол депутата, и видимо искал кого то. Может даже вас. Могу помочь связаться с ними. За скромную, так сказать, благодарность.

У Романа похолодело в животе. Значит, не просто ждут. Ючи и Володя рыщут по улицам. Ожидание у порта было лишь первой, самой очевидной ловушкой. Сеть затягивалась.

Роман встретился взглядом с Вагизом Каймуратовичем. В мутных глазах шефа он прочитал ту же леденящую догадку: они в ловушке. И она не в порту или в аэровокзале, она тут, в вонючем туалете, под внимательным взглядом человека в стоптанных тапках.

— Нет, — солгал Роман, ощущая, как это слово, липкое и неправдоподобное, с трудом отрывается от языка. — Не нас. Мы… геологи. Отбились от группы вчера, в пургу. С депутатами дел не имеем. Совпадение.

— Геологи, — протянул Алик, и в его голосе зазвучала плохо скрываемая издевка. — Понятненько. Без рюкзаков, без приборов. В толчке общяги и в дорогих шубах… - Алик окинул взглядом Вагиза Каймуратовича- с золотыми часами…

Ну, раз отбились… Я ж говорю, я тут все тропки знаю. И кто куда сегодня едет. Машины, снегоходы… — Он сделал шаг вперёд, и от него пахнуло перегаром, потом и немытым телом. — Ну?! Будем помогать друг-другу, братское сердце?

В его голосе зазвучала неприкрытая угроза. Это не был праведный гнев жильца. Это была оценка ситуации. И Роман понял: этот человек — не инициативный страж порядка коммунального жилища и не человек шамана и Ючи. Он — очередное препятствие на их пути. Более мелкое, но оттого не менее опасное. Он почуял легкую добычу, запах страха и, возможно, денег.

И надо было решать, что с ним делать.

Роман внутренне сжался в тугую, готовую сорваться пружину. Мозг холодно просчитал траекторию: шаг вперёд, захват, короткий разбег — и всей массой тела приложить этого алкаша затылком о кафельную стену, украшенную похабными рисунками. Но прежде чем мышцы успели отозваться на приказ, заговорил Вагиз Каймуратович.

Голос его был хриплым от мороза и сна, но удивительно ровным, деловым, будто он обсуждал не условия выживания с небритым незнакомцем в вонючем сортире, а стоимость партии щебня на конференц-звонке.

— Друган, — начал шеф, и в этом слове прозвучала фальшивая, но убедительная теплота. — Если ты, как говоришь, в курсе всех местных перевозок, может, реально сможешь помочь с транспортом? До Норильска, например. Я заплачу. Вопросов нет.

Алик оживился, словно его ткнули в бок электродом. В мутных, заплывших глазах на мгновение вспыхнул и затух уголёк алчности — тусклый, как свет от зажигалки в подъезде, но безошибочно узнаваемый.

— Родной мой, — протянул он, и в его голосе появилась маслянистая, панибратская слащавость, — конечно, заплатишь. Я в этом ни секунды не сомневаюсь. Вопрос — сколько. И как. И, главное… нафига вам в Норильск, а? — Он прищурился, делая вид, что размышляет. — Там что, геологов своих нету? Или вы не геологи ни хрена?

Он пристально упёрся взглядом в шефа, пытаясь прощупать ту грань, где заканчивается страх и начинается готовность платить. Вагиз Каймуратович выпрямил спину, пытаясь собрать на лице подобие былой начальственной уверенности. Получалось плохо — серая тень под глазами, мелкое дрожание руки, которую он с усилием сунул в карман бушлата, выдавали его с головой.

— Личные дела. Срочные, — буркнул шеф, избегая прямого взгляда. — Нам просто нужно тихо и незаметно уехать. Без лишних глаз. Назови цифру.

Алик медленно почесал щетинистый подбородок, размышляя. Его взгляд, словно щуп, скользнул с одного на другого, вынюхивая слабину, высчитывая возможный барыш и личные риски. Воздух в туалете стал густым от этого немого торга.

— Незаметно… — повторил он, растягивая слово. — Это, братцы, самая дорогая опция. Особенно после ночных забегов «Трэкола». По-любому, щас на выезде с посёлка, у начала зимника, дежурят. Не мусора. Местные ребята. Спрашивают всех, кто пытается вырваться. — Он сделал паузу, давая этой информации осесть, как яду. — Тут надо подумать, мать его за ногу… Прикинуть письку к носу, так сказать… А с похмелья, братаны, — он хитро прищурился, — ох как хуёво думается. Если понимаете, к чему я.

Вагиз Каймуратович понял. Он молча, с выражением человека, режущего по живому, полез в карман и вытащил кожанный бумажник.

— Да без проблем, — сказал он, и в его голосе прозвучала неподдельная горечь. — Кто ж с похмелья не бывал…Вчера мы вот тоже маялись, что даже заблудились — Он достал из кошелька хрустящую пятитысячную купюру и протянул её Алику. — Только где ты в такую рань это… лекарство достанешь?

Блеск в глазах Алика вспыхнул с новой силой. Он быстрым, воровским движением перехватил купюру, и она бесследно исчезла в глубине кармана спортивных штанов.

— Ты, братское сердце, не волнуйся по этому поводу, — затараторил он, сразу оживившись. — У нас в общаге — как в этих … в башнях «Москва-Сити». Можно неделями на улицу не выходить и не просыхать. Всё в шаговой доступности.

Алик уже было повернулся, чтобы прошмыгнуть из туалета за «лекарством», но Роман ловко придержал его за плечо. Прикосновение было жёстким, недвусмысленным.

— Так если мы теперь братаны, — сказал Роман, и в его голосе не было ни капли братства, — угости сигаретой. И еду может какую-нибудь сообразишь. Да и не в толчке же нам дела решать?

Алик замер, оценивая. Потом ухмыльнулся, доставая сигарету:

— На еду… надо бы подкинуть. Цены тут ещё круче, чем в столичной башне. Спецпоставки, блядь.

Вагиз Каймуратович, со скрипом, будто отдирая от себя кусок кожи, протянул ещё одну рыжую тысячу. И добавил, глядя в пол:

— Тогда, может, в гости позовёшь, пока думалку лечить будешь? Посидим, погреемся.

Алик задумался на мгновение:

— Не, не позову. У меня жонка с ночи спит. Разбудишь — она нас всех прибьёт. — Вторая купюра так же бесследно канула в недра его одежды. — Пойдёмте к Хворому. Он один живёт. И тоже… в лечении нуждается.

Через десять минут они сидели в душной, пропахшей затхлостью, табаком и перегаром комнате Хворого — Паши, собутыльника Алика. Ели прямо с газеты квашеную капусту и солёную волокнистую рыбу, запивая жгучим, палёным самогоном из полуторалитровой пластиковой бутылки. Всё это Алик действительно добыл, не выходя из общежития — самогон гнала и продавала тётка Катя с первого этажа, продукты «одолжил» из запасов “жонки”, хранившиеся в холодильнике в коридоре.

— …так вот, есть у меня один корешок, — продолжал Алик, размякший после третьей стопки. Он обмакивал кусок хлеба в рассол и говорил с набитым ртом. — Водила. Уголь возит на «Урале». Он как раз сегодня к вечеру гонит порожняком обратно, после рейса. Может взять пассажиров. Если по цене порешаем. — Он многозначительно посмотрел на них. — В кузове. Под брезентом. Холодно, блядь, до костей промёрзнете пока в кабину можно будет пересесть, дорога убитая… но довезёт. Без вопросов.

Роман слушал, и холод внутри него не отступал, а лишь менял форму, кристаллизуясь в острый, колкий скепсис. Это мог быть выход. Единственный просвет в ледяной стене их беспомощности. Или — идеально разыгранная ловушка. Добровольно отдать себя в руки очередного незнакомца, залезть в железный ящик, трястись там в темноте и холоде… Это пахло не спасением, а сдачей последних остатков контроля. Смертью от переохлаждения или предательством на первом же посту.

— И сколько? — спросил Роман, перехватывая инициативу. Его собственный голос прозвучал чужим, отстранённым, как голос на аудиозаписи.

Алик ухмыльнулся, обнажив ряд жёлтых, кривых зубов. Теперь он смотрел на них не как на незваных гостей, а как на разновидность товара. Взгляд его в миг протрезвел.

— Вижу, парни, вы в теме. За риск — цена особенная. Сто пятьдесят тысяч. Наличными. Мне. За информацию, за звонок, за… молчание. — Он ткнул пальцем себе в грудь. — Водиле — сами порешаете с ним. Его расценки я не знаю. — Он откинулся на стуле, приняв позу хозяина положения. — Согласны — бабки на стол, и я звоню корешу. Нет — идите на хуй и сами ищите, как из Хатанги сьебáться. Только мою компенсацию за лояльность и гостеприимство предварительно отслюнявте.

Отлично. Напряжение нарастает, герои принимают роковое решение. Я углублю психологический надрыв, проработаю немые сцены и сделаю диалоги более жёсткими и естественными. Вот переработанный фрагмент.

---

Роман и Вагиз Каймуратович переглянулись. В этом молчаливом взгляде пронеслась целая бухгалтерия отчаяния: подсчёт шансов, оценка рисков, холодный итог их положения.

— У меня налом столько нет, — выдавил Вагиз Каймуратович, и его голос прозвучал устало, без возражений, как констатация краха. — Нужно снимать. А шариться по посёлку в поисках банкомата… — он безнадёжно махнул рукой, — …мне как-то не светит.

— Так я могу сгонять, — внезапно оживился Паша-Хворой, увидев новый поток для мутной наживы. — За небольшую комиссию. Меньше, чем в «Сбере» — всего полтора процента.

— Хуёвая идея, — отрезал Роман, даже не глядя на него. Его слова были плоскими и тяжёлыми, как бетонная плита. — Ищи потом тебя по всем сортирам. Да и неясно, сколько ещё этому водиле надо будет «закинуть». — Он перевёл взгляд на Алика, впиваясь в него холодными, неспящими глазами. — Бабки есть, Алик. Ты видел, что мы не на подсосе. И, думаю, ты уже понял, что мы не от хорошего настроения в утренний толчок забрались.

— Да, братва, — вступил шеф, подхватывая нужную, панибратскую ноту, хотя из-за дрожи в голосе она звучала фальшиво. — Утром стулья — вечером деньги, - перефразировал Вагиз Каймуратович крылатую фразу. Хотя Роман не был уверен, знает ли шеф что в оригинале фраза звучит совершенно противоположно.

- Я даю тебе сейчас сорок штук, Алик. И десятку — Хворому, за гостеприимство и… беспокойство. Остальное — когда машина будет здесь, на моих глазах. Не раньше. - подытожил шеф.

Последовала тягучая, грязная торговля. Алик клялся, что его он не сдвинется с места без полной суммы аванса, Хворой бубнил о рисках и доверии. Но в глазах обоих читалась та же жадная усталость, то же желание поскорее сорвать куш с этих странных, напуганных «геологов». В конце концов, общажная братва, поскрипев зубами, согласилась. Условия были кривыми, ненадёжными, пропитанными взаимным недоверием, но других не было.

Алик, сжимая в потном кулаке пачку хрустящих купюр, вышел в коридор «позвонить», притворив за собой дверь. Щит из прессованных опилок не скрыл, а лишь приглушил звуки. Сразу донёсся его шёпот — не разговор, а именно шёпот, заискивающий и вкрадчивый. Слов разобрать было нельзя, но интонация — маслянисто-убедительная, полная «честных» заверений и подчёркнутой значимости — заставила Романа напрячься так, что свело челюсти.

Он встретился взглядом с шефом. В глазах Вагиза Каймуратовича плавала не мысль, а чистая, животная догадка, от которой кровь стыла в жилах. Они сидели в ловушке, которая в любую секунду могла захлопнуться с неожиданной, самой уродливой стороны. Хворой, безучастно жуя капусту и смотря в стену, лишь бубнил что-то про «нормальных пацанов» и «честное слово». Его наигранное, пьяное спокойствие было в тысячу раз страшнее любой истерики.

Роман встал, сделал вид, что разминает одеревеневшие ноги, и шагнул к окну. Запотевшее, заклеенное скотчем стекло открывало вид на грязный, заваленный снегом и ржавым хламом двор-колодец. Ни «Трэкола», ни чёрных фигур в меховых парках. Пока что. Его пальцы сами потянулись к лежавшей на столе пачке, вытащили сигарету. Жест, привычный как дыхание, теперь казался диким, как попытка остановить лавину, подперев её плечом.

Он обернулся к шефу, поймал его взгляд и едва заметно, только движением зрачков, мотнул головой в сторону двери. Немой вопрос, выжженный в воздухе: «Бежим. Сейчас. Пока есть шанс». Вагиз Каймуратович, бледный, с каплями холодного пота на висках, ответил почти неосязаемым движением век — коротким, едва уловимым морганием: «Нет». В нём не осталось сил на новую погоню по белой пустыне, на ледяной ветер, выгрызающий остатки тепла. Он выбирал клетку. Даже если в ней уже ждал нож, даже если дверь захлопнется навсегда. Это был выбор загнанного зверя, предпочитающего тесную, знакомую тьму неопределённости открытого поля, где охотник уже вскинул ружьё.