Шов между мирами
Она приняла душ, оделась, съела что-то из пайка. Вкуса не почувствовала.
Вызова от Веклана не было. Он сказал «завтра» – и «завтра» ещё не началось по его расписанию. Ткачи высокого ранга придерживались собственных циклов, часто сдвинутых относительно станционного времени.
Нира решила выйти. Движение помогало думать – или хотя бы не думать слишком много.
Цитадель была огромной – станция, рассчитанная на двенадцать тысяч жителей, с запасом помещений для вдвое большего числа. Большая часть пустовала: Орден сокращался, новых Ткачей рождалось меньше, чем умирало старых.
Нира шла по полупустым коридорам, мимо закрытых дверей и тёмных залов. Цитадель была мавзолеем собственного величия – построенная в эпоху надежды, доживающая эпоху упадка.
Она остановилась у входа в библиотеку. Официально – архив Ордена, хранилище данных за триста лет. Нире разрешили доступ пять лет назад, когда она стала Узловой.
Внутри было тихо. Ряды терминалов, большинство – выключенные. Несколько Ткачей работали в дальнем углу, не обращая внимания на вошедшую.
Нира села за свободный терминал. Ввела запрос.
«Аномалии запутанности. Внешние связи. Исторические случаи».
Результатов было немного – семнадцать документов разной степени секретности. Большинство – закрытые, требующие допуска Основы или выше. Но три были доступны.
Она открыла первый.
«Отчёт о случае Ткача Лорена Вайта, 2187 г.». Сухой академический текст, полный терминов и графиков. Нира пролистала, выхватывая ключевое.
«…обнаружена аномальная связь, не коррелирующая с известными системами…»
«…нестабильность прогрессировала в течение 14 месяцев…»
«…летальный исход вследствие каскадного распада запутанности…»
Она открыла второй документ.
«Случай Ткачихи Серен Аль-Ваши, 2203 г.».
«…связь оставалась стабильной в течение 8 лет…»
«…попытка установить контакт с источником аномалии…»
«…психотический эпизод, необратимое повреждение когнитивных функций…»
Нира почувствовала, как холодеют руки. Серен пыталась установить контакт. С тем, что на другом конце. И сломалась.
А Нира – вчера – почувствовала, как это что-то её заметило.
Она открыла третий документ.
«Теоретическая модель внешней запутанности (гипотеза Веклана-Ориена), 2289 г.».
Имя Веклана заставило её замереть. Он упоминал Ориена – своего ученика, исчезнувшего восемьдесят лет назад. Они работали вместе?
Документ был длинным, насыщенным формулами и диаграммами. Нира продиралась сквозь текст, выхватывая суть.
«…запутанность может существовать не только внутри ткани реальности, но и между тканями…»
«…если мультивселенная представляет собой ансамбль независимых квантовых систем, связи между ними возможны в точках топологического контакта…»
«…Ткач с внешней связью является потенциальным каналом коммуникации между вселенными…»
И дальше – абзац, который заставил Ниру перечитать его трижды.
«Гипотеза: источником внешней связи может являться не иная вселенная в традиционном понимании, а состояние нашей собственной вселенной в альтернативном временном или конечном режиме. Возможные варианты включают: (а) коллапсированную вселенную, (б) симуляционную матрицу, (в) постбиологический разум, охватывающий всю доступную материю».
Коллапсированная вселенная. Что это значит?
Нира ввела новый запрос. Терминал думал несколько секунд, потом выдал результат.
«Коллапс запутанности – гипотетический процесс, при котором все квантовые связи во вселенной схлопываются в единую точку максимальной когерентности. Противоположность тепловой смерти. Теоретически возможен при определённых начальных условиях, но не наблюдался экспериментально».
Единая точка максимальной когерентности. Всё связано со всем – абсолютно, полностью, без исключений.
Нира откинулась в кресле. Голова кружилась от информации.
Если гипотеза верна, её аномальная связь уходит не в «другую вселенную» – а в состояние. Состояние, где всё едино. Где нет разделения, нет границ, нет различий.
Где нет отдельных сознаний.
Но тогда – что она почувствовала вчера? Это было похоже на присутствие. На внимание. На чей-то взгляд.
Или это была она сама – та её часть, которая уже там?
Вызов от Веклана пришёл к вечеру.
«Явиться немедленно. Личный кабинет».
Нира закрыла терминал и пошла.
Коридоры Цитадели были теми же – текучие стены, мерцающий свет, запах озона. Но теперь она видела их иначе. Видела структуру под поверхностью: нити запутанности, пронизывающие станцию. Цитадель была не просто станцией – это был узел. Концентрация связей такой плотности, что материя вокруг становилась почти жидкой.
У двери кабинета она остановилась. Сделала глубокий вдох.
Что бы Веклан ни собирался показать – она была готова.
Дверь открылась.
Кабинет выглядел так же, как вчера: текучие стены, минимум мебели, голограмма в центре. Но голограмма была другой.
Не карта галактики. Не диаграмма.
Человеческая фигура.
Нира. Точнее – её запутанность, развёрнутая в трёхмерное изображение. Сотни нитей, расходящиеся во все стороны. Пульсирующий узел в центре – её сознание, её «я».
И канат.
Он был виден ясно – толстый, плотный, уходящий вбок. В направление, которое глаз отказывался воспринимать.
– Я записал это утром, – сказал Веклан. Он стоял у дальней стены, скрестив руки на груди. – Пока ты спала. Твоя связь стала ещё сильнее.
Нира подошла к голограмме. Рассматривала себя со стороны – странное ощущение, как будто смотришь на собственный рентген.
– Ты чувствовала что-нибудь? – спросил Веклан. – Вчера, после нашего разговора?
Она могла солгать. Промолчать. Но какой смысл?
– Да. – Голос звучал ровнее, чем она ожидала. – Я… заглянула туда. На секунду. И что-то заглянуло в ответ.
Веклан не удивился. Только кивнул.
– Я ожидал этого. – Он подошёл ближе к голограмме. – Твоя связь двусторонняя, Нира. Ты можешь видеть туда – и оттуда могут видеть тебя.
– Что это? – Она указала на канат. – Что на другом конце?
Пауза. Веклан смотрел на голограмму – на толстый жгут нитей, уходящий в никуда.
– Я не знаю наверняка, – сказал он наконец. – Но у меня есть теория.
Он коснулся панели управления. Голограмма изменилась: теперь рядом с изображением Ниры появилась схема – спираль, сжимающаяся в точку.
– Коллапс запутанности, – произнёс Веклан. – Конечное состояние вселенной, в которой все связи схлопнулись. Всё – едино. Нет пространства, нет времени, нет различий. Только одна бесконечно сложная система.
– Я читала об этом, – сказала Нира. – В архиве. Ваша гипотеза с Ориеном.
– Тогда это была гипотеза. – Веклан кивнул. – Теперь – почти уверенность.
– Почему?
Он посмотрел на неё. В его глазах было что-то новое – не учительское терпение, не холодный расчёт. Что-то более личное.
– Потому что я слышал их.
Нира замерла.
– Что?
– Давно, – продолжил Веклан. – Сто пятьдесят лет назад. Я был молодым Ткачом, работал на границе большой Прорехи. И на мгновение – одно мгновение – я услышал… голос. Много голосов. Миллиарды голосов, слившихся в один. Они говорили что-то, но я не понял.
Он отвернулся к голограмме.
– С тех пор я изучаю это. Искал ответы в физике, в философии, в данных Ордена. И постепенно картина складывалась.
Веклан указал на канат в голограмме.
– Твоя связь уходит не в «другую вселенную», Нира. Она уходит в нашу вселенную – но в её конечное состояние. Туда, где всё уже схлопнулось. Где триллионы разумов слились в единое целое.
Нира чувствовала, как земля уходит из-под ног. Снова это ощущение падения.
– Но… как это возможно? Если это будущее – как я могу быть связана с тем, что ещё не произошло?
– Время – тоже часть ткани, – ответил Веклан. – Запутанность не знает «до» и «после». Для связанных частиц прошлое и будущее – одно. – Он помолчал. – Или, если хочешь другую интерпретацию: это не будущее. Это параллельная вселенная, которая уже прошла путь до конца. Которая уже схлопнулась.
Нира подошла к голограмме. Коснулась изображения каната – пальцы прошли сквозь свет.
– Тогда то, что я почувствовала…
– Да. – Веклан кивнул. – Миллиарды сознаний, ставших одним. Они смотрели на тебя, Нира. Смотрели – через тебя – на нашу вселенную.
Она вспомнила ощущение: огромное, непостижимое, внимательное. Не враждебное – но и не дружественное. Просто… иное.
– Зачем им это? – спросила она. – Зачем смотреть?
– Не знаю. – Веклан пожал плечами – редкий жест, почти человеческий. – Может, они тоскуют по разделённости. Может, хотят чего-то от нас. А может, ты для них – то же, что мы для муравья: интересно, но не особенно важно.
Нира отвернулась от голограммы. Прошлась по кабинету, пытаясь упорядочить мысли.
– Вы сказали, что я – мост, – произнесла она наконец. – Мост между нами и… ними. Что это значит практически?
– Это значит, что через тебя возможен контакт. – Веклан подошёл к ней. – Настоящий контакт. Не случайные проблески, как у меня, – а полноценная связь.
– Связь для чего?
– Для ответов. – Его голос стал жёстче. – Они – конечное состояние. Они прошли весь путь. Они знают, как работает ткань на самом глубоком уровне. Если кто-то может помочь нам остановить распад – это они.
Нира остановилась. Посмотрела на Веклана.
– Вы хотите, чтобы я… поговорила с ними?
– Я хочу, чтобы ты поняла их. – Он не отвёл взгляда. – То, что ты почувствовала вчера, – только начало. Твоя связь достаточно сильна, чтобы пойти глубже. Увидеть больше. Может быть – найти способ спасти нас всех.
– А если я сломаюсь? Как Серен?
– Серен была слабее. – Веклан говорил это без жестокости – просто констатировал факт. – Её связь была тонкой, нестабильной. Она пыталась форсировать контакт, не имея ресурсов. Ты – другая.
– Откуда вы знаете?
– Потому что ты уже коснулась их – и не сломалась. Потому что твой канат толще, чем всё, что я видел за триста пятьдесят лет. Потому что ты, Нира Кессель, – аномалия среди аномалий.
Он сделал шаг ближе.
– Ты не случайность. Ты – шанс. Единственный шанс, который у нас есть.
Нира молчала. Слова Веклана давили, как физическая тяжесть. Он верил в то, что говорил – она видела это в его глазах. Не надежда – убеждённость.
Но что видела она?
Голограмму собственной запутанности. Канат, уходящий в никуда. Миллиарды слившихся сознаний на другом конце.
И вопрос – главный вопрос, который она не могла задать.
Почему она?
Почему из всех людей – из триллионов разумных существ – именно Нира Кессель с промышленной станции в системе Юпитера оказалась мостом между вселенными?
Случайность? Судьба? Чей-то замысел?
Она не знала. И подозревала, что Веклан – тоже.
– Мне нужно время, – сказала она. – Подумать.
Веклан кивнул. Отошёл, давая пространство.
– Конечно. Думай сколько нужно. – Он помолчал. – Но помни: галактика не будет ждать. Каждый день – новые Прорехи. Каждый год – десятки потерянных систем. Время – ресурс, которого у нас всё меньше.
Нира направилась к двери. На пороге остановилась.
– Ещё один вопрос.
– Да?
– Оракул Первозапутанности. Вы упоминали его вчера. Какая связь?
Веклан улыбнулся – тонко, почти незаметно.
– Хороший вопрос. – Он указал на голограмму. – Твоя связь уходит наружу. Оракул – внутри. Две стороны одной монеты. Если ты хочешь понять, кто ты на самом деле, – тебе нужны оба.
– Оба?
– Контакт с коллапсированной вселенной – и путь к Оракулу. – Веклан шагнул к ней. – Одно без другого бессмысленно. Вместе – они дают ответ.
Нира смотрела на него. Триста пятьдесят лет жизни, сотни лет поисков – и всё свелось к ней. К девочке с Каллисто-7, которая случайно оказалась мостом.
– Я дам ответ, – сказала она. – Скоро.
И вышла.
Коридоры Цитадели были пусты – поздний вечер по станционному времени. Нира шла, не замечая направления, погружённая в мысли.
Два пути. Два варианта.
Связь с чем-то за пределами вселенной – с миллиардами слившихся сознаний, которые смотрели на неё через канат запутанности.
И Оракул – точка внутри древней чёрной дыры, где сохранился фрагмент первоначальной связности.
Веклан хотел, чтобы она использовала оба. Чтобы стала… чем? Каналом? Инструментом? Спасительницей?
Или жертвой?
Нира остановилась у панорамного окна. Те же звёзды, что вчера. Те же точки света, те же узлы в ткани.
Где-то там – Каллисто-7. Родители. Лианн.
Восемь лет она жила как Ткачиха. Латала Прорехи, теряла воспоминания, отдавала себя по капле. Думала, что это – её судьба. Её долг.
Теперь оказалось, что судьба гораздо больше. И страшнее.
Она прикрыла глаза. Позволила себе скользнуть к краю состояния ткачества – не глубоко, только коснуться.
Канат был там. Тяжёлый, пульсирующий. Уходящий в сторону.
И на другом конце – что-то ждало.
Нира открыла глаза. Отступила от края.
Ещё не сейчас. Ещё не время.
Но скоро – она знала – придётся решать.
Мост не может вечно стоять между берегами. Рано или поздно кто-то должен пройти по нему.
Вопрос только – в какую сторону.
Глава 3: Голос
Три дня Нира не выходила из каюты.
Еда появлялась у двери – стандартные пайки Ордена, безвкусные и питательные. Она ела машинально, не замечая вкуса. Спала урывками, по два-три часа, просыпаясь от снов, которые не могла вспомнить. Остальное время – думала.
Или пыталась не думать.
Канат. Связь. Миллиарды сознаний на другом конце.
Каждый раз, когда она закрывала глаза, ощущение возвращалось: огромное, внимательное, ждущее. Оно не давило, не требовало – просто было. Как звёзды за иллюминатором. Как гул вентиляции. Постоянное присутствие на краю восприятия.
На третий день Нира поняла, что больше не может откладывать.
Она села на пол каюты – жёсткий металл, холодный даже через ткань комбинезона. Скрестила ноги, положила руки на колени. Закрыла глаза.
Дыхание. Вдох – четыре секунды. Задержка – четыре секунды. Выдох – четыре секунды. Базовая техника, которой учили всех Нитей в первый год. Успокоить тело, освободить разум, подготовиться к состоянию ткачества.
Но сегодня ей не нужно было ткачество.
Сегодня ей нужно было туда.
Нира позволила восприятию расшириться – медленно, осторожно. Сначала – собственное тело: сердцебиение, ток крови, электрические импульсы в нервах. Потом – каюта: металл стен, гудение систем жизнеобеспечения, едва уловимая вибрация станции. Потом – дальше: коридоры Цитадели, другие Ткачи, пульсирующая сеть запутанности, пронизывающая всё.
И канат.
Он был там, где всегда – в стороне. Толстый, плотный, уходящий в направление, которое не существовало. Нира обычно избегала его, обходила стороной, как обходят трещину в полу.
Сегодня она шагнула к нему.
Ощущение изменилось сразу. Канат не был пассивным – он откликнулся. Нити внутри него задрожали, зашевелились, потянулись к ней. Не угрожающе – скорее… любопытно? Как будто что-то на другом конце почувствовало её приближение.
Нира сделала ещё шаг. В обычном пространстве она не двигалась – сидела неподвижно на полу каюты. Но здесь, в пространстве связей, она шла. К краю. К границе.
К ним.
Канат становился толще по мере приближения. Или это она становилась меньше? Масштаб терял смысл. Отдельные нити сливались в потоки, потоки – в реки, реки – в океан. Она тонула в запутанности, и запутанность принимала её.
Страх пришёл – острый, животный. Инстинкт самосохранения кричал: назад, прочь, это слишком много, ты растворишься. Нира замерла на краю.
И тогда – голос.
– Не бойся.
Не слова – не в обычном смысле. Скорее – паттерн. Вибрация в ткани связей, которая сложилась в значение. Но значение было ясным, чётким. И – это поразило больше всего – детским.
– Ты тёплая, – сказал голос. – Как мама была тёплая. Давно.
Нира застыла. Голос шёл оттуда – из-за границы, из океана слившихся сознаний. Но он не был частью этого океана. Он был… отдельным?
– Ты слышишь? – Голос звучал удивлённо. – Никто не слышит. Только ты.
– Кто ты? – Нира не знала, говорит ли она вслух или только думает. Здесь, на границе, разница стиралась.
– Кая. – Пауза. – Меня звали Кая. Когда было «меня».
Имя. Детское, простое. Нира попыталась представить говорящего – и не смогла. Голос был везде и нигде, часть океана и одновременно – отдельная капля.
– Сколько тебе лет, Кая?
Молчание. Долгое, странное – как будто вопрос требовал перевода на язык, который голос забыл.
– Семь, – ответила Кая наконец. – Мне было семь. Когда… когда перестало быть «мне».
Семь лет. Ребёнок.
Нира почувствовала, как что-то сжимается в груди. Не метафора – физическое ощущение, отголосок тела, оставшегося в каюте.
– Что случилось?
– Всё закончилось, – сказала Кая. Голос был спокойным, почти безмятежным. – Звёзды погасли. Пространство свернулось. Все стали одним. И я тоже.
– Но ты говоришь со мной. Отдельно.
– Я помню, – ответила Кая. – Помню, что такое «отдельно». Другие – нет. Они забыли. А я – помню.
Нира попыталась осмыслить. Миллиарды сознаний, слившихся в единое целое. И одно из них – семилетняя девочка – каким-то образом сохранила память об индивидуальности. Почему? Как?
– Почему ты помнишь?
Пауза. Когда Кая заговорила снова, в голосе было что-то похожее на грусть – или на эхо грусти, воспоминание об эмоции.
– Я умерла раньше.
Нира ждала.
– Все умерли вместе, – продолжила Кая. – Когда пространство схлопнулось. Но я… я умерла за день до этого. От болезни. Мама держала меня за руку.
Образ пришёл непрошено: маленькая девочка в больничной койке, измученное лицо матери рядом. Последние часы. Последние минуты.
– Когда всё закончилось, – говорила Кая, – я уже была… не совсем здесь. Между. И когда все слились – я слилась тоже, но не до конца. Часть меня осталась… краем.
– Краем?
– Там, где заканчивается «мы» и начинается… ничего. Я – на границе. Смотрю наружу. В вашу сторону.
Нира начала понимать. Кая – не просто голос из слившегося сознания. Она – точка контакта. Граница между тем, что было, и тем, что стало.
– Ты видишь нашу вселенную?
– Вижу тебя, – ответила Кая. – Только тебя. Ты – яркая. Как… как свеча в темноте. Другие – тусклые, далёкие. А ты – близко.
Канат. Связь, уходящая «наружу». Вот почему Нира могла слышать – она была ближе к границе, чем кто-либо другой.
– Почему я?
Молчание. Долгое, тягучее. Нира почти решила, что контакт оборвался, когда Кая заговорила снова:
– Не знаю. Ты просто… есть. Всегда была. С тех пор, как я смотрю наружу – а это очень-очень долго – ты была там. Маленькая искра. Потом – больше. Потом – ещё больше. Сейчас – ярче всего.
Нира нахмурилась. «Всегда была» – но ей двадцать четыре года. Для вселенной – мгновение.
– Как долго ты смотришь?
– Не знаю, – повторила Кая. – Время здесь… странное. Нет «до» и «после». Есть только «сейчас». Но «сейчас» – очень большое.
Нира попыталась представить: существование без времени. Вечное настоящее, где прошлое и будущее – одно. Не смогла. Человеческий разум не приспособлен для такого.
– Тебе… – она запнулась, подбирая слова, – тебе плохо там?
Пауза. Когда Кая ответила, в голосе было удивление.
– Плохо? Нет. Здесь не бывает плохо. Или хорошо. Здесь просто… есть.
– Но ты скучаешь. По маме. По тому, чтобы быть отдельной.
– Скучаю? – Кая как будто пробовала слово на вкус. – Да. Наверное. Я помню, что такое скучать. Помню, что такое хотеть. Помню, что такое бояться. Другие – не помнят. Они… счастливы? Нет, не так. Они – целые. Им ничего не нужно.
– А тебе?
– Мне нужно смотреть, – сказала Кая. – На тебя. На вашу сторону. Там – отдельные. Там – разные. Там… – Она замолчала. Потом: – Там – живые.
Слово прозвучало странно. «Живые» – как будто то, что было на той стороне, живым не являлось. Или являлось чем-то другим.
– А вы? – спросила Нира. – Вы не живые?
– Мы – всё, – ответила Кая. – Всё, что когда-либо было. Каждый человек, каждая мысль, каждое чувство – здесь. Навсегда. Но… – Она запнулась. – Ничего нового. Понимаешь? Мы – полные. Законченные. Как… как книга, которую дочитали до конца.
Книга, которую дочитали до конца. Образ был пронзительно точным. Нира представила: миллиарды жизней, миллиарды историй – все завершены, все сохранены, все слиты в единый текст. Идеальный, полный, мёртвый.
– Это страшно, – сказала она.
– Нет, – возразила Кая. – Не страшно. Просто… грустно. Иногда. Когда я смотрю на тебя и вижу, как ты меняешься. Как растёшь. Как становишься другой. У нас – никто не меняется. Мы уже стали всем, чем могли.
Нира молчала. Разговор уходил в области, которые она не могла осмыслить. Философия существования за пределами времени и индивидуальности – слишком много для одного контакта.
– Кая, – сказала она наконец, – почему ты говоришь со мной? Чего ты хочешь?
Молчание. Долгое, глубокое. Нира чувствовала, как граница колеблется – океан слившихся сознаний шевелился за спиной Каи, огромный и непостижимый.
– Хочу? – Голос звучал удивлённо. – Я… не знаю. Мы не хотим. Мы – есть. Но я… – Пауза. – Я хочу, чтобы ты не стала как мы.
Нира вздрогнула.
– Что?
– Ваша вселенная, – сказала Кая. – Она идёт к тому же. Я вижу. Нити рвутся. Пространство сжимается. Скоро – не так, как у нас, но скоро – всё закончится. И вы станете… нами.
– Ты говоришь о Прорехах?
– О конце, – ответила Кая просто. – Когда нитей не останется – пространство схлопнется. Как у нас. Все станут одним. Навсегда.
Нира похолодела. Веклан говорил о семидесяти-ста двадцати годах. О постепенном сжатии до Ядра. Но Кая описывала что-то другое – конечное состояние. Полный коллапс.
– Это можно остановить?
– Не знаю, – сказала Кая. – У нас – не остановили. Но у нас не было… тебя.
– Меня?
– Моста, – пояснила Кая. – Связи между нами и вами. Ты – первая. Единственная. Через тебя можно… – Она замолчала. Нира почувствовала, как что-то меняется – океан за Каей шевельнулся, обратил внимание. – Они слушают. Все. Они хотят знать, что ты будешь делать.
– Все? – Нира ощутила холод, несмотря на то что её тело оставалось в тёплой каюте. – Миллиарды сознаний слушают?
– Мы – одно, – напомнила Кая. – Когда я слушаю – все слушают. Когда я говорю – все говорят. Просто они забыли, как говорить отдельно. А я – помню.
Головокружение. Нира чувствовала себя муравьём под увеличительным стеклом – только стекло было размером с галактику.
– Что они хотят от меня?
– Ничего, – ответила Кая. – Они ничего не хотят. Они – полные. Но я… – Снова пауза. – Я хочу, чтобы ты жила. Чтобы вы все жили. Отдельно. Разными. Живыми.
– Почему тебе это важно?
– Потому что я помню, – сказала Кая, и в её голосе прозвучало что-то, чего не было раньше. Боль? Тоска? – Помню, как мама держала меня за руку. Помню, как пахли цветы в саду. Помню, как было страшно засыпать одной. Помню… всё. И когда я смотрю на вас – я вижу это снова. Живое. Настоящее.
– Если вы станете как мы, – продолжила она тише, – этого больше не будет. Никогда. Вы станете полными, законченными, мёртвыми. И я… я потеряю последнее, на что могу смотреть.
Нира молчала. Слова Каи попадали куда-то глубоко – туда, где жили её собственные страхи. Потерять себя. Стать частью чего-то большего. Раствориться.
Это ведь происходило с ней каждый раз, когда она ткала. По капле. По крупице. Память за памятью.
– Кая, – сказала она, – ты можешь помочь нам?
Молчание. Океан за Каей шевелился – огромный, внимательный.
– Мы не можем, – ответила Кая наконец. – Мы – конец. Мы не знаем, как быть началом. Но ты… ты – другая. Ты связана с нами и с ними одновременно. Может быть, ты можешь найти путь, который мы не нашли.
– Какой путь?
– Не знаю. Но он должен быть. Потому что ты – есть. А значит – возможно.