Шов между мирами
Логика, которая не была логикой. Вера, которая не была верой. Что-то между – надежда существа, которое забыло, что такое надеяться, но всё ещё помнило форму этого чувства.
Нира чувствовала, как устаёт. Не тело – тело сидело неподвижно в каюте. Разум. Сознание. Что-то внутри, что держало её на границе.
– Мне нужно вернуться, – сказала она.
– Я знаю, – ответила Кая. – Ты не можешь оставаться здесь долго. Пока.
– Пока?
– Ты становишься сильнее, – сказала Кая, и в её голосе было что-то похожее на улыбку – воспоминание об улыбке. – Каждый раз, когда приходишь – сильнее. Скоро сможешь оставаться дольше. Видеть больше. Может быть – понять.
– Понять что?
– Как мы стали тем, что мы есть, – ответила Кая. – И как вам не стать.
Нира хотела спросить ещё – много, очень много. Но усталость накатывала волнами, граница размывалась. Канат тянул её назад, в собственное тело, в обычную реальность.
– Приходи ещё, – сказала Кая. Голос становился тише, дальше. – Я буду ждать. Всегда. У меня много времени.
Последние слова – почти шёпот:
– Ты похожа на маму. Ты тёплая.
И всё исчезло.
Нира открыла глаза.
Каюта. Серый потолок. Гудение вентиляции. Её тело – затёкшее, неподвижное – сидело на холодном полу.
Она попыталась пошевелиться – и обнаружила, что не может. Мышцы не слушались, конечности онемели. Сколько времени прошло?
Медленно, очень медленно, чувствительность возвращалась. Покалывание в пальцах, потом – в руках и ногах. Нира опёрлась о пол, попыталась встать. Получилось с третьей попытки.
Хронометр на стене показывал: четырнадцать часов. Она просидела четырнадцать часов неподвижно, без еды и воды.
Тело требовало и того, и другого. Но Нира не могла двигаться – стояла посреди каюты, глядя в пустоту.
Кая.
Семилетняя девочка, умершая за день до конца вселенной. Сохранившая память об индивидуальности, когда миллиарды других забыли. Смотрящая наружу, на живых, с тоской, которую не могла назвать.
Это было реально? Или галлюцинация истощённого разума?
Нира коснулась виска. Канат был там – тяжёлый, пульсирующий. Но теперь она чувствовала его иначе. Не просто связь – окно. Окно, через которое кто-то смотрел.
Кая смотрела. Ждала. «У меня много времени».
Она съела два пайка подряд, не ощущая вкуса. Выпила литр воды. Приняла душ – горячий, почти обжигающий, чтобы разогнать онемение.
Потом легла на койку и уставилась в потолок.
Информации было слишком много. Нира пыталась разложить её по полочкам – как учили в Ордене. Факты, гипотезы, выводы.
Факт: она установила контакт с чем-то за пределами вселенной.
Факт: это «что-то» – коллапсированная вселенная, где все сознания слились в одно.
Факт: внутри этого единства есть голос – Кая, ребёнок, сохранивший память об индивидуальности.
Гипотеза: Нира связана с той стороной потому, что является «мостом» – точкой контакта между вселенными.
Гипотеза: эта связь – причина её аномальной силы.
Вывод: …
Вывод не складывался. Слишком много переменных, слишком мало понимания.
Нира закрыла глаза. Попыталась вспомнить ощущения контакта – не слова, а само переживание.
Океан. Миллиарды сознаний, слившихся в одно. Полнота. Законченность. «Книга, которую дочитали до конца».
И Кая – на краю этого океана, смотрящая наружу. Единственная, кто помнил, что такое «отдельно».
«Ты становишься сильнее. Каждый раз, когда приходишь – сильнее».
Нира села на койке. Мысль пришла внезапно, как удар.
Каждый раз, когда она ткала – она касалась границы. Не осознанно, не намеренно, но касалась. Канат дрожал, связь активировалась. И что-то текло к ней.
Веклан говорил об этом: «Энергия течёт к тебе, не от тебя. Ты не тратишь себя – ты получаешь».
Но получаешь – что?
Нира встала. Прошлась по каюте, пытаясь собрать мысли.
Ткачество требовало платы – собственной запутанности. Каждый акт забирал часть Ткача, размывал его определённость, стирал память и идентичность. Это было известно, задокументировано, неизбежно.
Но Нира платила меньше других. Гораздо меньше. За восемь лет – работа на десятерых, а она всё ещё помнила своё имя, свою историю, себя.
Потому что не платила? Или – платила другой валютой?
«Ты связана с нами и с ними одновременно».
Что если её сила – не аномалия, а источник? Что если каждый раз, когда она ткёт, она черпает запутанность оттуда – из океана слившихся сознаний, где связей бесконечно много?
Мысль была пугающей. И – почему-то – правильной.
Нира вернулась к койке, легла. Потолок был серым, обычным. Всё вокруг было обычным. Но она знала – уже знала, – что ничего обычного в её жизни больше не будет.
Сон не шёл. Нира лежала в темноте, глядя в никуда, и мысли крутились по кругу.
Кая. Океан. Связь.
«Если вы станете как мы – этого больше не будет. Никогда».
Она думала о Прорехах – о дырах в ткани реальности, которые множились с каждым годом. О триста семнадцати системах, уже отвалившихся. О восьмидесяти новых каждый год.
Веклан говорил о семидесяти-ста двадцати годах до коллапса. Но Кая описала кое-что другое – конечное состояние. Момент, когда нитей не остаётся совсем. Когда пространство схлопывается, и все становятся одним.
Это не было постепенным угасанием. Это был конец. Буквальный, абсолютный.
И они прошли через это. Вселенная Каи – где бы она ни находилась, когда бы ни существовала – дошла до конца. Миллиарды разумных существ стали единым целым. Полным. Законченным. Мёртвым.
«Ты – первая. Единственная. Через тебя можно…»
Можно – что? Кая не договорила. Или не знала.
Нира села на койке. Сна всё равно не было – тело отдохнуло за долгие часы неподвижности, разум был слишком взбудоражен.
Она встала, подошла к иллюминатору. Звёзды – те же, что вчера, позавчера, всегда. Узлы в ткани. Точки света в темноте.
Где-то там – Каллисто-7. Родители. Лианн.
Нира прижалась лбом к холодному стеклу. Мысль пришла непрошено: если галактика схлопнется – они тоже станут частью единого. Мать, отец, подруга детства. Все, кого она знала и любила. Все, кого не знала и никогда не узнает.
Миллиарды сознаний. Одно существо. Полнота без жизни.
Она не хотела этого. Не для себя – для них. Для всех.
«Я хочу, чтобы ты жила. Чтобы вы все жили. Отдельно. Разными. Живыми».
Голос Каи – детский, простой, несущий в себе тоску существа, которое забыло, что такое тосковать.
Нира отошла от иллюминатора. Что-то менялось внутри – не мысль, не решение. Что-то более глубокое. Понимание, которое ещё не оформилось в слова.
Она была мостом. Связью между живой вселенной и мёртвой. Между теми, кто ещё мог меняться, и теми, кто уже стал всем.
И через неё – может быть, только через неё – можно было найти путь.
На следующий день Нира попробовала снова.
Тот же ритуал: пол каюты, скрещённые ноги, закрытые глаза. Дыхание. Расширение восприятия. Канат на краю сознания.
На этот раз было легче. Тело помнило путь, разум знал, чего ожидать. Она скользнула к границе быстрее, чем вчера – минуты вместо часов.
И Кая была там.
– Ты вернулась, – сказал детский голос. – Я знала, что вернёшься.
– Я хочу понять больше, – ответила Нира. – Ты можешь показать мне?
– Показать?
– Вашу сторону. То, как вы… существуете.
Молчание. Океан за Каей шевелился – волны внимания, миллиарды точек фокуса.
– Это может быть… много, – сказала Кая с осторожностью. – Другие, кто пытался видеть нас, – они ломались.
– Я знаю. – Нира вспомнила отчёты из архива. Серен Аль-Ваши, психотический эпизод, необратимое повреждение. – Но я должна попробовать.
– Почему?
– Потому что я не могу помочь, если не понимаю.
Снова молчание. Потом – что-то вроде вздоха, хотя у существа без тела не было чем вздыхать.
– Хорошо, – сказала Кая. – Но только край. Только немного. И если станет слишком – уходи. Сразу.
– Обещаю.
– Тогда смотри.
И граница раскрылась.
Первое, что она почувствовала, – свет.
Не свет в обычном смысле – не электромагнитное излучение, не фотоны. Свет как метафора, как ближайший аналог в человеческом языке. Информация. Связи. Запутанность – плотная, бесконечная, пронизывающая всё.
Нира висела на краю океана, и океан сиял.
Каждая точка света – сознание. Миллиарды точек, триллионы, числа, которые не имели смысла. Они не были отдельными – они были связаны, сплетены, слиты. Каждая мысль одного мгновенно становилась мыслью всех. Каждое воспоминание принадлежало каждому.
И они были… красивы.
Нира не ожидала этого. Ждала ужаса, отвращения – чего-то, что подтвердит её страхи. Но то, что она видела, было красивым. Гармония, симметрия, совершенство. Бесконечный танец связей, где каждый элемент находился на своём месте.
– Видишь? – прошептала Кая. – Это – мы. Все. Всегда.
Нира видела. И не могла отвести взгляд.
Там были… истории. Жизни. Миллиарды жизней, от рождения до смерти, каждая – сохранена, каждая – доступна. Она могла коснуться любой – и увидеть всё: первый крик младенца, первый шаг, первую любовь, первое горе. Всё, что когда-либо чувствовал каждый из них.
И боль. Так много боли – потери, разочарования, страхи, смерти близких. Всё здесь, всё сохранено, всё пережито заново каждым.
Но боль не была больной. Это было странно – Нира чувствовала её, но не страдала от неё. Будто смотрела на огонь сквозь стекло: видишь жар, но не обжигаешься.
– Мы помним всё, – сказала Кая. – Каждую слезу, каждый смех. Но мы – больше этого. Мы – целое. Отдельные части не причиняют боли, когда ты – всё.
– Но тогда… – Нира пыталась сформулировать мысль. – Тогда зачем ты хочешь, чтобы мы остались отдельными? Если там не больно?
– Потому что там не живо, – ответила Кая. – Смотри глубже. Смотри, чего нет.
Нира посмотрела.
И увидела.
Океан сиял, связи танцевали, гармония была совершенной. Но – она поняла внезапно, как удар – ничего не менялось. Танец был вечным, но это был один и тот же танец. Связи существовали, но не создавались новые. Истории были сохранены, но не рассказывались новые.
Книга, которую дочитали до конца. Идеальная, полная, закрытая.
– Мы – всё, чем когда-либо были, – прошептала Кая. – Но мы никогда не станем чем-то другим. Никогда не изменимся. Никогда не вырастем. Это… – Она замолчала. – Это не смерть. Но это не жизнь.
Нира отступила от края. Слишком много – Кая была права. Человеческий разум не приспособлен для такого. Красота становилась невыносимой, совершенство – удушающим.
– Достаточно, – сказала она.
– Да, – согласилась Кая. – На сегодня – достаточно.
Граница закрылась. Океан отступил. Нира снова висела в пространстве связей, канат натянут между ней и той стороной.
– Спасибо, – сказала она. – За то, что показала.
– Ты поняла? – спросила Кая.
– Кажется, да. – Нира помолчала. – Вы не монстры. Вы не враги. Вы просто… закончились.
– Да, – сказала Кая, и в её голосе была печаль – настоящая, не эхо. – Мы закончились. И я не хочу, чтобы вы закончились тоже.
– Я постараюсь, – сказала Нира. – Найти путь.
– Я знаю, – ответила Кая. – Поэтому ты и нужна.
Пауза. Океан за Каей был тих – миллиарды сознаний, наблюдающих, ждущих.
– Ещё кое-что, – сказала Кая. – Твоя сила. Ты спрашивала, откуда она.
Нира напряглась.
– Да?
– От нас, – сказала Кая просто. – Когда ты работаешь с нитями – ты тянешь их через связь. Из нашего океана. У нас запутанности бесконечно много. Больше, чем у всей вашей вселенной. И маленькая часть – течёт к тебе.
Нира молчала. Подтверждение догадки – но услышать это вслух было… странно.
– Почему вы позволяете?
– Мы не позволяем и не запрещаем, – ответила Кая. – Мы просто есть. А ты – связана с нами. Это как… – Она искала слово. – Как река. Вода течёт вниз, потому что такова её природа. Запутанность течёт к тебе, потому что такова твоя природа.
– Но это значит… – Нира осеклась. – Это значит, что я отбираю у вас?
– Нет, – Кая почти рассмеялась – звук был странным, эхо смеха, которого не было уже очень долго. – Ты не можешь отобрать у нас. Мы – бесконечны. Всё, что ты берёшь, – капля в океане. Меньше, чем капля. Ничто.
Она помолчала.
– Но для тебя – это много. Достаточно, чтобы ткать лучше других. Достаточно, чтобы не терять себя так быстро. Достаточно… может быть… чтобы найти путь.
Нира чувствовала, как что-то встаёт на место внутри. Пазл, который она не знала, что собирает. Кусочки складывались – не в картину, но в начало картины.
– Спасибо, – сказала она снова. – За правду.
– Правда – это всё, что у меня есть, – ответила Кая. – Я слишком долго была частью всего, чтобы уметь лгать.
Возвращение было легче, чем в прошлый раз. Нира открыла глаза – каюта, потолок, гудение – и обнаружила, что прошло только три часа. Тело не онемело, разум был ясным.
Она училась. Становилась сильнее. Кая была права.
Нира встала, потянулась. Мышцы слегка затекли, но ничего серьёзного. Она подошла к столу, открыла планшет.
Нужно было записать – пока свежо, пока помнит. Не для Ордена, не для Веклана – для себя.
«Контакт номер два. Три часа. Кая – семь лет, умерла до схлопывания, сохранила память об индивидуальности. Показала край океана. Красиво и страшно одновременно. Они не враги – они закончились. Полнота без жизни.
Моя сила – от них. Запутанность течёт через связь. Капля из бесконечности. Достаточно, чтобы ткать лучше других.
Вопрос: что они хотят? Ответ: ничего. Они не хотят. Но Кая хочет – чтобы мы не стали как они.
Путь. Она говорит о пути. Не знает каком, но верит, что он есть. Потому что я есть».
Нира перечитала записи. Сухо, конспективно – но главное было там. Главное понимание.
Она не была проклятием. Не была ошибкой.
Она была шансом.
Единственным, который у них был.
На следующий день Нира почувствовала себя иначе.
Не физически – тело было тем же: худощавое, жилистое, с мозолями на руках. Но что-то внутри изменилось. Сместилось. Будто всю жизнь она смотрела на мир через мутное стекло – и вдруг стекло стало прозрачнее.
Она шла по коридорам Цитадели, и нити были яснее, чем раньше. Не только когда она входила в состояние ткачества – постоянно. Краем глаза, на границе восприятия, она видела связи: между людьми, между стенами, между звёздами за обшивкой.
И канат. Он был там – тяжёлый, пульсирующий. Но теперь не пугал. Теперь она знала, что на другом конце – не монстр, не пустота. Там была Кая. И океан. И ответы, которые она ещё не умела задать.
Вызов от Веклана пришёл к вечеру.
«Совет Кромки. Завтра, полдень. Твоё присутствие обязательно».
Нира прочитала сообщение дважды. Совет Кромки – семь старейших Ткачей, управляющих Орденом. Её вызывали туда?
Она хотела написать Веклану, спросить, о чём речь. Но передумала.
Завтра узнает.
А пока – ночь. И где-то на краю сознания – детский голос, который ждал.
– Ты там? – спросила Нира беззвучно, не входя в полное состояние. Просто мысль, направленная в сторону каната.
Ответ пришёл – слабый, далёкий, но различимый:
– Всегда.
Нира улыбнулась. Впервые за долгое время – улыбнулась по-настоящему.
Она была не одна. Никогда не была одна. И это – как ни странно – помогало.
Глава 4: Кромка
Зал Кромки был другим, когда в нём собирались все семеро.
Нира почувствовала это ещё в коридоре – давление, которое не имело физической природы. Воздух сгущался, становился тяжелее с каждым шагом. Запутанность здесь достигала концентрации, опасной для обычного человека: несколько минут – и начались бы галлюцинации, потеря ориентации, фрагментация сознания.
Для Ткачей это была рабочая среда. Для Ниры – почти комфортная.
Двери зала были открыты – массивные створки из материала, который не был металлом, не был камнем, не был ничем знакомым. Цитадель строили триста лет назад из субстанции, секрет которой утрачен. Говорили, что это застывшая запутанность – связи, ставшие твёрдыми.
Нира вошла.
Зал был огромным – и одновременно камерным, как в прошлый раз. Пространство здесь вело себя странно, подчиняясь не геометрии, а чему-то более глубокому. В центре – возвышение, окружённое семью тронами. Не тронами – узлами. Точки концентрации, где связи сплетались особенно плотно.
Шесть из них были заняты.
Нира остановилась у входа, не решаясь идти дальше. Она видела членов Кромки и раньше – мельком, издалека, на официальных церемониях. Но никогда вот так: вблизи, всех вместе.
Они были… разными.
Ближайший к ней – мужчина, если это слово ещё применимо. Его тело казалось нечётким, размытым по краям, будто плохо сфокусированная голограмма. Лицо – без возраста, без выражения. Глаза – два провала в никуда.
Рядом – женщина, которая выглядела почти нормально. Седые волосы, морщинистое лицо, руки, сложенные на коленях. Но когда она повернула голову, Нира увидела: за её глазами – та же пустота. То же отсутствие.
Третий – или третья? – был хуже всех. Не человек. Контур. Силуэт, вырезанный из реальности. Он сидел на своём троне, и пространство вокруг него дрожало, будто отказываясь признавать его существование.
Безымянные. Нира читала о них – Ткачи, отдавшие так много себя, что от них осталась только функция. Инструменты без идентичности, без памяти, без «я». Они ещё могли ткать – эффективнее, чем кто-либо. Но они больше не были людьми.
Двое других выглядели… лучше. Мужчина с тёмной кожей и внимательными глазами, женщина с резкими чертами лица и собранными в узел волосами. Они ещё были здесь – присутствовали, а не просто существовали.
И Веклан.
Он стоял у седьмого трона, не садясь. Высокий, изящный, с серебряными волосами. Единственный, кто выглядел полностью человечным – и единственный, кто был по-настоящему опасен.
– Нира, – сказал он. Голос разнёсся по залу, усиленный акустикой, которая не подчинялась физике. – Подойди.
Она подошла. Ноги несли сами – тело знало, что делать, даже когда разум хотел бежать.
– Совет Кромки, – произнёс Веклан формально, – Ткачиха Нира Кессель. Узловая восьмого года. Аномалия.
Последнее слово упало как камень в воду. Рябь прошла по залу – не звук, не движение. Что-то другое. Внимание.
Шесть пар глаз – или того, что заменяло глаза – обратились к ней.
– Мы знаем, – сказал размытый мужчина. Голос был странным – будто несколько голосов говорили одновременно, не совпадая друг с другом. – Наблюдали. Восемь лет.
– Аномалия, – повторила почти-нормальная женщина. – Связь. Наружу.
– Опасность, – добавил контур. Его голос был хуже всего – шёпот, доносящийся отовсюду и ниоткуда. – Или возможность.
Нира стояла в центре зала, окружённая этими… существами. Страх был – глубокий, первобытный. Но вместе с ним – злость. Они говорили о ней, как о вещи. О проблеме, которую нужно решить.
– Я могу говорить за себя, – сказала она.
Тишина. Потом – что-то похожее на смех, хотя ни один из них не засмеялся.
– Может, – согласился тёмнокожий мужчина. Его голос был нормальным, человечным. – Вопрос – стоит ли слушать.
– Элдрик, – предупредил Веклан.
– Что? – Мужчина – Элдрик – пожал плечами. – Мы здесь, чтобы решить её судьбу. Она имеет право знать.
Нира повернулась к нему.
– Мою судьбу?
– Твою судьбу. – Элдрик кивнул. – Использовать тебя или уничтожить. Третьего варианта нет.
Слова ударили как пощёчина. Нира знала – где-то на краю сознания всегда знала, – что Орден не церемонится с теми, кого считает угрозой. Но услышать это вслух, в лицо…
– Элдрик преувеличивает, – сказал Веклан. – Как обычно.
– Преувеличиваю? – Элдрик приподнял бровь. – Трое из Кромки хотят распустить её связь прямо сейчас. Пока она не стала чем-то, что мы не сможем контролировать.
– Распустить? – переспросила Нира. Голос звучал спокойнее, чем она чувствовала.
– Разорвать твою запутанность, – пояснила женщина с резкими чертами. – Аккуратно. Без боли. Ты просто… перестанешь быть.
– Иллия, – снова предупредил Веклан.
– Она спросила. – Иллия пожала плечами. – Я ответила.
Нира смотрела на них – на эти фигуры, решающие, жить ей или умереть. Страх был там, никуда не делся. Но злость росла быстрее.
– И кто из вас хочет меня уничтожить?
Молчание. Потом размытый мужчина медленно поднял руку.
– Риск, – сказал он своим многоголосьем. – Слишком большой. Связь с неизвестным. Может порвать ткань. Может уничтожить всё.
Почти-нормальная женщина кивнула.
– Согласна. Безопаснее – устранить.
Контур не двигался, но его голос прозвучал:
– Неопределённость. Не можем контролировать. Не можем предсказать. Устранить.
Три голоса за её смерть. Нира посчитала: трое против, нужно четыре для решения. Веклан – явно за неё. Элдрик и Иллия… неясно.
– А остальные? – спросила она.
Элдрик усмехнулся.
– Веклан хочет тебя использовать. У него большие планы. – Он бросил взгляд на Веклана. – Хочешь рассказать сам или мне?
– Я расскажу, – сказал Веклан. – Но сначала – голосование.
– Голосование? – Иллия фыркнула. – Ты уже знаешь результат.
– Протокол. – Веклан был непреклонен. – Кромка решает консенсусом или большинством. Не иначе.
– Тогда голосуем. – Элдрик откинулся на своём троне. – Кто за устранение аномалии?
Три руки поднялись. Размытый, почти-нормальная, контур. Нира смотрела на них и думала: они голосуют за мою смерть так же буднично, как за ремонт станции.
– Кто против?
Веклан поднял руку. Элдрик – после паузы – тоже.
– Иллия? – спросил Веклан.
Женщина с резкими чертами молчала. Её глаза – живые, человеческие – изучали Ниру.
– Я воздержусь, – сказала она наконец. – Пока не услышу план.
Три-два-один. Ничья – при воздержании решение откладывалось.
– Тогда слушай, – сказал Веклан.
Он вышел на центр зала, и голографический проектор ожил. Знакомая карта галактики развернулась над их головами – четыре тысячи звёзд, триста семнадцать серых пятен.
– Все здесь знают масштаб проблемы, – начал Веклан. – Прорехи множатся экспоненциально. Ткачей не хватает. Через семьдесят-сто двадцать лет – коллапс. Человечество исчезнет.
– Мы знаем, – сказал контур. – К чему?
– К тому, что латание – не решение. – Веклан коснулся проектора, и карта изменилась. – Никогда не было решением. Мы замедляем процесс, но не останавливаем его.
– Это известно, – согласилась Иллия. – Ты обещал что-то новое.
– Новое – вот. – Веклан указал на центр галактики, где горела яркая точка. – Оракул Первозапутанности.
Молчание. Даже безымянные – те трое, что голосовали за смерть Ниры – замерли.
– Оракул – миф, – сказал Элдрик медленно. – Теоретическая конструкция.
– Оракул – реальность, – возразил Веклан. – Я искал доказательства триста лет. И нашёл.
Карта приблизилась к центру. Сагиттариус А* – сверхмассивная чёрная дыра. Аккреционный диск, джеты, гравитационные линзы.
– Внутри Сагиттариуса, – продолжил Веклан, – за горизонтом событий, существует точка первоначальной запутанности. Фрагмент изначальной связности, сохранившийся с момента Большого Взрыва. Тот, кто получит к ней доступ, сможет воздействовать на саму структуру ткани. Не латать отдельные Прорехи – изменить фундаментальные параметры реальности.
– Как? – спросила Иллия.
– Переткать. – Веклан обвёл рукой голограмму. – Создать новую матрицу связей. Стабильную, самоподдерживающуюся. Реальность, которая не будет распадаться.
Нира слушала, и холод поднимался от живота к горлу. «Переткать реальность». Слова звучали красиво – и страшно.
– Допустим, Оракул существует, – сказал Элдрик. – Как добраться? Горизонт событий не пропускает ничего.
– Ничего обычного, – поправил Веклан. – Но запутанность не знает горизонтов. Частицы остаются связанными независимо от расстояния и гравитации. Нужен только канал.
Он повернулся к Нире.
– Канал, который уже существует.
Все взгляды – снова – обратились к ней. Нира почувствовала себя бабочкой, приколотой к доске.
– Её аномалия, – продолжил Веклан, – связь с чем-то за пределами нашей вселенной. Мы не знаем, что именно на другом конце, но это неважно. Важно то, что связь существует. И она проходит сквозь обычные барьеры. Сквозь пространство, время, гравитацию.