Летопись Бесполезного. Том II: Кровь не водица
– Тихая Луна, собирай других женщин, готовьте пир.
– Твоя гурша услышала тебя, – одна из жён выбралась из-под шкур, оставив младенца на попечение второй, и, ничуть не стесняясь своей наготы, принялась облачаться в кожаные подвязки. Думпат лишился дара речи, старательно не поднимая взгляд на жену вождя.
– Иди, думпат. Я тебя понял. Тихая Луна, достаньте из ямы бочку с вином. Этот день должен быть радостным.
Пока Вождь занимался административными делами, ученик шамана в ошалевшем состоянии вернулся к своему учителю.
– Что там творится, думпат? Мои глаза уже не так хорошо видят, как раньше.
– Я увидел знак приближения Кровавых Бивней и поспешил сообщить вождю. Готовится праздничная встреча.
– Что с цветком?
– Ах да, вот он. Добыл, даже семь штук нашёл.
– Ты что, всё выдрал?
– Нет-нет, только половину. Остальные, как вы делаете, оставил для размножения.
– Хорошо. Теперь отдели листья, лепестки, стержень и сердцевину.– Всё, кроме сердцевины, суши. А её разотри и смешай с белой глиной – так, чтобы глины было в половину меньше.– Потом добавь в сосуд с кровью камышового кабана. И в обед накормишь его. Я буду занят.
Ученик хотел было спросить, чего ему ждать от этих действий, но побоялся. Если шаман хочет, чтобы он убил раненого и выдал это за ошибку – никаких терзаний у думпат это не вызывало. Он уже перешагнул рамки глупых соплеменников, цепляющихся за замшелые традиции. Любая победа важна, даже та, что достигнута не в прямом бою.
К обеду пыльная туча разрослась и надвигалась на стоянку племени уже как стихийное бедствие. Варги, ощутив спокойную деловитость старших, тоже успокоились – в большей степени. Они ограничились тем, что не выпускали детёнышей из лежек, а многие заняли позиции между тучей и стойбищем.
Вокруг шатра Вождя расстилались шкуры. На них выкладывались местные деликатесы. Бочка с вином была выставлена на всеобщее обозрение у входа в стойбище. Возле неё встал шаман, притащивший целый стог каких-то разнообразных трав. Рядом громоздилось большое количество разнокалиберных кубков – из дерева и кости.
Немного позже из тучи проступили очертания не такого уж и большого отряда. Они, как стрела, выпущенная из лука, неслись впереди стихийного бедствия, которое вызвали сами. Всего-то полторы сотни орков верхом, по большей части на степных турах, а во главе – десяток всадников на варгах.
Самым первым ехал орк на огромном чёрном варге, почти тех же размеров, что и туры. Он был в основном облачён в металл: нашитый на толстую, многослойную турью кожу, железный лом выглядел странно, но надёжно. На боку варга был закреплён целый – в смысле, не повреждённый и не собранный из осколков – двуручный меч дворфов, отдающий синевой металла. Такой меч мог означать только одно: он был добыт в бою, с достойным противником.
Гремучий тем временем отправил своего ученика и других думпат вколачивать деревянные клинья с навершиями из черепов мелких животных в линию перед надвигающимся отрядом. Потягивая дым из трубки, шаман начал мелко подрагивать, будто части его тела засыпали, а потом резко вздрагивали, просыпаясь. В глазах проступили искорки красноватого цвета.
В момент, когда отряд пересёк линию, шаман выдохнул плотное голубоватое марево в сторону тотемов. Те вспыхнули голубым пламенем и создали завесу, которая в следующий миг с огромной скоростью рванула навстречу песчаной туче. Это не было столкновение силы разумного и мощи запущенных процессов. Песок просто стал многократно тяжелее и, утратив опору, с шорохом мелкого камнепада осел перед стойбищем полукольцом.
Орк в тяжёлой броне спрыгнул ещё до полной остановки маунта. Варг пронёсся дальше, врезаясь в местную стаю и разбрасывая в стороны не успевший отступить молодняк. Альфа же склонил лобастую голову, выставляя шею вверх: пришедшие были сильнее, но не врагами для старших – с этим придётся мириться.
Гася инерцию, Вождь Кровавых Бивней сделал три больших прыжка и остановился возле Когтелома. Хлопнул его по плечу.
– Ха-ха, старик. Что-то вы тут расслабились, разнежились. Даже песочком подышать не хотите.
– Приветствую славного Щитобоя. Ты в своих походах, видимо, давно не был дома и забыл, что дети не могут наравне с нами держать удар, – ответил местный Вождь.
– Да-а, ты прав. Уже пять лет не был дома. Наверное, мои соплежуи уже все поселились в лагере думпат.
Он хмыкнул и продолжил:
– Я чего прискакал-то. Говорят, у тебя много думпат да орков, давно не нюхавших чужую кровь. Смотрю – и правда молодёжи много. А я тут прознал про новый город дворфов, что строят на границе степи. Они ещё не успели хорошо укрепиться. Самое время добыть хорошее железо и думп. Вы согласны со мной, орки?
Многие именованные одобрительно загудели.
Когтелом поморщился и ответил:
– Давай для начала устроим пир в честь прибытия вашего отряда. Ты поведаешь нам свои подвиги и замыслы, а мы хорошенько воздадим честь тебе и твоим воинам.
К вечеру кочевье было залито светом костров. Между огнями медленно перетекали группы орков – пили, спорили, мерились взглядами и плечами. За всё это время произошло всего несколько поединков, и все они были начаты местными. Кто-то возжелал чужой брони, кто-то – оружия пришлых.
Воины Щитобоя приняли вызовы без лишнего шума. Их движения были спокойны и точны, поединки для них были не схватками, а рутиной. Нападавших укладывали быстро, и без уступок. Один местный отправился в круг предков. Желание обладать чужим железом угасло так же быстро, как и вспыхнуло.
Впрочем, у самих местных брать было особенно нечего. Кроме жён.Но это означало обязательства, кровь рода и отложенный поход. На такое никто не шёл – ни пришлые, ни свои.
Застолье тянулось весь день. Под вечер пришлые выставили ещё одну бочку вина – на этот раз дворфьего, креплёного. Оно жгло горло, разогревало кровь и развязывало языки. Байки о походах, рассказы о чести, добытой в боях, падали в благодатную почву орочьих мозгов обнищавшего кочевья.
На главной поляне Щитобой всё больше распалялся. Его голос креп, движения стали размашистыми, смех заразителен. Он говорил о будущем походе так, будто он уже состоялся: город хоть и укреплён, но ещё не стал непреступной крепостью; железо там честное, славы хватит на всех. Он говорил просто, уверенно и громко – так, чтобы слышали даже те, кто стоял у самых дальних костров.
Когтелом видел, куда склоняются умы его воинов. И не мог допустить их ухода в бой без своего стяга. Вождь – это не только самый сильный. Это тот, кто ведёт и возвращает с добычей. Даже самый грозный не может рассчитывать на уважение, если за ним не идёт железо и мясо.
А идти в поход под началом другого вождя значило первым выйти в бой и последним вернуться из него – когда добыча уже разделена и подсчитана. А можно и вовсе не вернуться. И тогда некому будет принести трофеи семье, некому будет говорить за тебя у костра.
Глупцы думали, что Щитобой заботится о них.Когтелом знал лучше. Щитобой всегда думал только о себе и о своём племени.
Щитобой поднялся не сразу. Дал шуму улечься, дал вину сделать своё дело. Потом шагнул к центру поляны, встал так, чтобы его было видно со всех сторон, и заговорил громко, но без надрыва – как говорит тот, кого и так слушают.
– Я вижу, как живёт это кочевье, – сказал он, обводя взглядом костры. – И вижу, что ваш Вождь занят. У него много забот и дел. Не всякий может сорваться с места и уйти в поход, когда на плечах – стойбище.
Он сделал паузу, давая словам укоренится в пьяных сознаниях.
– Потому я скажу прямо. Если кто из твоих орков или думпат пойдёт со мной – я за них отвечу. Они пойдут в бой не мясом, а воинами. И вернутся с добычей. Я об этом позабочусь.
По поляне прошёл гул. Не крик – ожидание.
Щитобой чуть усмехнулся и добавил, будто закрепляя сказанное:
– Никто не будет забыт. Ни славный, ни тот, кто только ищет своё место у костров.
Когтелом понял – дальше тянуть нельзя.
Он поднялся медленно, без резких движений, словно разговор шёл не о войне, а о давно решённом деле. Голос его был спокойным, но слышали все.
– Ты прав, Щитобой, – сказал он. – Дел у меня хватает. Потому я так долго и собирался в поход.
Гул стих.
– Я давно смотрю на дворфов у границы степи. Их город растёт быстро. Железо там хорошее, а стены ещё не знают настоящего удара. Я собирался идти туда сам.
Он сделал шаг вперёд.
– Раз уж твой путь лежит туда же – мы пойдём рядом. Моё знамя и воины будут со мной. Добычу возьмём вместе, а делить будем по чести.
На мгновение стало тихо.
Щитобой посмотрел на Когтелома.Не зло. Не яростно.Так смотрят на того, кто встал на дороге и не отступил.
В этом взгляде не было угрозы словами. Он обещал одно:Когтелому это припомнят.
Но вслух Щитобой лишь коротко хмыкнул и поднял кубок.
– Что ж, – сказал он. – Значит, дорога будет весёлой.
Слова Когтелома ещё не успели остыть, как по поляне прокатился рёв. Именованные били себя в грудь, поднимали кубки, кто-то взревел так, что варги у дальних костров вздёрнули головы. Радость была грубой, шумной, искренней – такой, какой она бывает у тех, кому наконец пообещали кровь, железо и дорогу.
Думпат не ревели.
Они стояли плотной группой у края света костров. Кубки в их руках были полны, но никто не спешил пить. Вино жгло ладони тяжестью долга, а не вкусом. Это было не угощение – аванс. Его ещё предстояло отработать.
Некоторые из них машинально сглатывали слюну, но взгляд держали низко. Другие пили – медленно, пытаясь запомнить вкус своего первого алкоголя. Никто не смеялся. Никто не говорил. Им не полагалось.
Именованные орки праздновали будущую славу.Думпат – готовились к ней.
Щитобой это видел.
Когтелом – тем более.
И если первым было достаточно радости, то вождям – нужно было, чтобы каждый думпат понимал: вино во рту ещё не делает тебя воином. Его нужно заслужить. Уже скоро.
Глава 7. Встреча с действительностью
Пустыня лежала неподвижно, растянувшись до самого края зрения. Песок здесь был плотный, слежавшийся, с редкими трещинами, словно кожа старого зверя. Ветер проходил низко, почти не поднимая пыли, и от этого казалось, что всё вокруг затаилось.
Два орка стояли на открытом месте, не прячась и не ища тени. Один упирался ладонью в древко копья, вбитого в песок пятой. Второй сидел на корточках, держа на коленях свёрнутый хвост, иссечённый и вычищенный до матового блеска.
– Хвостожалы в этом году уходят глубже, – сказал сидящий. – Меньше мелкой живности. Придётся выманивать.
– Значит, будут злее, – ответил второй. – Голодный зверь всегда злее.
– Яд у них меняется от жары. Если солнце высоко, действует быстрее.
– Тогда бить нужно раньше.
Они говорили спокойно, без спора. Не обсуждали охоту – сверяли опыт.
Сидящий провёл пальцем по зазубрине панциря.
– Если зайти с подветренной стороны, песок мягче. Следы заметнее, но и заметят позднее.
– Если промахнёшься, хвост не будет медленным, – ответил второй. – Он будет последним, что ты почувствуешь.
Ветер прошёл между ними, шурша, как старое полотно.
– Ты снова всё загадываешь заранее, – сказал сидящий. – Слишком подробно.
– Я не люблю неожиданности.
– А они любят тебя.
Он поднялся, отряхнул руки, посмотрел вдаль.
– Всё-таки симуляции это очень здорово.
Второй повернул голову.
– Признаёшь?
– Признаю. Совершенно неожиданный способ познания реальности, правда очень тяжело вычислять сколько это стоит в вопросах. И кто кому должен. Да и с самим собой это делать не получится, нужен опонент для поиска несоответствий.
Он оскалился.
– После этой симуляции у меня снова пятьсот двадцать вопросов на балансе.
– Не согласен…
Песок дрогнул. Горизонт поплыл. Воздух сжался, и мир начал складываться внутрь себя.
– Тогда дальше, – сказал второй. – Хочу отработать общение на языке женщин и детей.
Ответа не последовало.
Боль пришла без предупреждения. Не нарастала, не подкрадывалась – просто врезалась, как кулак в живот. Илью скрутило пополам, воздух вышел из груди рывком, ноги подломились, и песок исчез.
Он очнулся на боку, уткнувшись лицом в грубую ткань. Запах ударил сразу и тяжело: дым, навоз, жир, прокисшая шкура, старый пот. Его вырвало. Потом ещё раз. Горло жгло, живот сводило судорогами, язык не слушался.
Над головой нависал низкий потолок палатки. Кривые жерди, почерневшие от копоти, были стянуты жилами и ремнями. Сквозь щели пробивался свет – резкий, дневной, не оставляющий места иллюзиям.
Он попытался встать и тут же понял, что тело ему не подчиняется. Руки дрожали, ноги не держали, в голове стоял гул, как после удара. Никто не сидел рядом, никто не держал его за плечи. Орки не дежурили у лежачих. Лежит – значит так нужно. Поднимется – значит готов.
Илья перевернулся на четвереньки и пополз. Его снова вырвало, уже почти пустотой, но от этого стало только хуже – желудок сводило от вони стойбища. Он дополз до выхода и вывалился наружу, жадно хватая воздух.
Стойбище жило своей жизнью. Костры. Котлы. Мясо на вертелах. Орки сидели группами, ели, пили, спорили, смеялись. Никто не обернулся. Никто не спросил, жив ли он.
Илья упёрся ладонями в землю и медленно поднялся. Мир шатался, но не разваливался. Он сделал шаг. Потом ещё один. Каждое движение отдавалось слабостью, но боль отступала, оставляя после себя тупую тяжесть.
Парень дошёл до ближайшего костра. В котле варилось густое варево, рядом стоял наполненный кувшин объёмом литров в десять. Резкий спиртовой запах сразу навёл на мысль, что это можно использовать как лекарство.
Память сработала раньше рассудка.
Он взял кубок. Налил себе сам, не спрашивая. Руки дрожали, часть пролилась на землю. Первый глоток обжёг нутро так, что он стиснул зубы. Второй прошёл глубже. Третий собрал тело в кучу, как стянутый ремень.
Судороги ослабли. Тошнота отступила. В голове временно прояснилось. Мир перестал плавать.
Илья сел прямо на землю, у костра, вытянув ноги. Никто не сказал ни слова. Никто не посмотрел осуждающе. Была лишь пара заинтересованных взглядов – из разряда тех, что отмечают: он ещё жив.
К вечеру слабость осталась, но тело теперь было его. Реальность закрепилась – тяжёлая, вонючая, настоящая.
Утро пришло тихо и деловито.
Илья проснулся резко, почти сразу осознав, что чего-то не хватает. Он прислушался – не к стойбищу, а внутрь себя. Там было пусто. Ни сухого присутствия, ни давления чужой воли, ни спокойного фона, к которому он уже успел привыкнуть.
Ииии не было.
Он попытался сосредоточиться, поймать знакомое ощущение, ту самую точку, с которой начинались разговоры в пустыне. Ничего. Ни отклика, ни намёка. Контакт оборвался так же резко, как и возник, и самое неприятное – его никто не учил, как входить в него снова.
Илья понял, что это раздражает сильнее, чем боль в теле. Он не знал, сделал ли что-то неправильно, или это было решением Ииии. А спрашивать было не у кого.
Орки ушли затемно. Сначала вожди. Потом воины. Потом те, кто уже имел право идти рядом, но ещё не имел имени, достойного песни. Уходили без лишних слов, без прощаний. Работа ждала.
Когда Илья выполз из палатки, стойбище было другим. Пустым.
Остались женщины, дети и думпат.
Он понял это не сразу. Сначала отметил тишину. Потом отсутствие тяжёлых шагов и громких голосов. Потом – взгляды.
Он был единственным взрослым мужчиной, который остался.
Думпат держались кучками. Худые, угловатые, с ещё не набранной силой в плечах и руках. По человеческим меркам – подростки. По орочьим – заготовки. Они старались не смотреть прямо, но постоянно косились, проверяя, что он делает и как держится.
Женщины работали молча. Чинили шкуры, мешали варево, таскали воду. Их взгляды были внимательными, оценивающими, без вражды и без тепла. Не как на гостя – временную опору.
Чуть позже к его палатке подошла одна из женщин. Склонив голову в почтительном приветствии, она протянула кожаный свёрток, от которого пахло жареным мясом. Окружающие думпат заметно оживились.
Взяв мясо в руки, он, не зная языка женщин, движением головы отпустил её, не проронив ни слова. Илья не смог определить даже её возраст – другая раса отличалась слишком сильно.
Есть самому, не делясь с подростками, было тяжело. Их взгляды цеплялись за каждый кусок. Но тонкости отношений с думпат он помнил хорошо. Они ещё не заслужили. Поделиться значило признать равный статус или поставить их выше себя. Делятся только с детьми, не вступившими в возраст думпат.
Стойбище продолжало жить своей жизнью, а Илья понимал, что ему нельзя просто сидеть. Нужно было найти дело, желательно такое, чтобы думпат не ошивались рядом. Они нервировали его истощёнными телами и взглядами, в которых читалось ожидание команды.
В какой-то момент он понял простую и неприятную вещь: пока воины в походе, он здесь старший. Не по праву, а по факту.
Если что-то пойдёт не так – спрашивать будут с него. Мораль у местных была своеобразной, и гибель стойбища не считалась чем-то исключительным, если мужчины в походе. Но если ты остаёшься единственным выжившим среди женщин и детей, твоя честь по-орочьи будет подмочена навсегда.
Он вспомнил про степных туров. За ними могли следить только мужчины. В отличие от варгов, коровы сами о себе не позаботятся – вернее, позаботятся так, что потом их не найдёшь.
Илья собрал с два десятка думпат, велел им взять палки-срезалки – грубые аналоги серпов с каменными и костяными вставками. Только орочьи подростки могли работать такими орудиями, не стирая ладони до костей. Наблюдая за их медленной, неловкой работой, он не удержался и сам начал косить траву.
Выгнать туров на пастбище было проще, но даже с земными коровами он не рискнул бы. А с этими рогатыми тварями – тем более. Будь у него пара думпат постарше, он бы решился, но сейчас – нет.
К полудню он устал больше, чем даже в самые непростые дни рабства у Барона. Не от тяжести работы – от внимания. От необходимости каждую секунду помнить, что он не один и не в симуляции.
После покоса он повёл думпат к загонам. Степные туры встретили их тяжёлым, низким мычанием. Огромные, рогатые, с толстой кожей и жёсткой щетиной, они больше напоминали живые тараны, чем скот. Илья поймал себя на мысли, что в симуляциях до этого места они так и не дошли.
Ииии про туров почти не говорил.
Он остановился у входа в загон и несколько секунд просто смотрел на животных, одновременно перебирая в голове всё, что успел заметить за время жизни среди орков. Как воины смотрят на врагов. Как смотрят друг на друга. Что означает отведённый взгляд. Как страх здесь считывается мгновенно и безошибочно.
Туры тоже смотрели.
Илья понял это раньше, чем сформулировал мысль. Эти звери не были глупыми. Они привыкли к оркам. Знали, что те меньше ростом, но если орк сомневается – его можно раздавить. А если нет – лучше не пробовать.
«Если сейчас покажу, что не уверен – размажут», – спокойно отметил он про себя. Без паники. Как факт. И если сено можно было просто вываливать через ограждения, то с водой подобный фокус не пройдет. Прийдется идти внутрь, в любом случае.
Он шагнул в загон и сразу посмотрел ближайшему туру в глаза. Не вызывающе, но и не отводя взгляда. Спина прямая. Движения ровные. Руки пустые. Он не изображал бесстрашие – просто занял место, которое, по его ощущению, орк занимал всегда.
Тур фыркнул, мотнул головой, ударил копытом. Илья не отступил. В голове мелькнула мысль, что Ииии сейчас бы усмехнулся, но связь молчала, и рассчитывать приходилось только на себя.
Он поднял охапку свежескошенной травы и бросил её в кормушку резким, уверенным движением, не опуская взгляда. Только когда тур шагнул к еде, Илья позволил себе повернуться к остальным.
Думпат жались у ограды. Он отметил это краем сознания и понял, что объяснять им ничего не будет. Здесь не объясняют. Здесь показывают.
Работа пошла медленно. Подойти. Посмотреть в глаза. Бросить корм. Получить по цепочке думпат кожанное ведро, литров на двадцать, потом еще и еще. Не суетиться. Не ускоряться. Не отступать раньше времени. Один из туров резко дёрнулся, и Илья сам не понял, как шагнул ему навстречу, ударив ладонью по рогу. Не из храбрости – из испуга из злости на собственный испуг.
Зверь замер.
«Значит, так», – отметил Илья. – «Значит, они это уважают».
Думпат смотрели молча, широко раскрыв глаза. Он видел, как у них в голове откладывается правило, которое никто не станет проговаривать вслух.
Корма ушло много. Туры ели жадно, тяжело работая челюстями. Воздух наполнился запахом травы, навоза и горячего звериного тела. Когда последний корм был выложен, Илья ещё несколько минут стоял среди животных, не отводя взгляда, пока напряжение не ушло окончательно.
Только после этого он позволил себе отойти. Спина ныла, руки гудели, одежда пропиталась потом и запахами загона. Он отметил, что думпат теперь смотрят на него иначе, и поймал себя на раздражении: похоже раньше они в таких объемах траву не косили для туров, наверное таки нужно было их выгонять на пастбищще. Но даже сейчас он бы не рискнул это делать, как их заставить держатся в куче совершенно непонятно.
Но, видимо, такие вещи нужно понимать самому, потому как спросить просто не у кого.
К вечеру он сел у костра, глядя, как дети возятся в пыли, а думпат украдкой меряются взглядами и силой. Илья почувствовал, как на него медленно наваливается ответственность, о которой он не просил и от которой нельзя было отказаться.
Здесь не было паузы. Не было выхода. Только жизнь, идущая дальше.
Глава 8. Слепая ярость
Новое утро пришло тяжёлым.
Илья проснулся не потому, что кто-то шумел, и не потому, что пришло время. Просто тело больше не давало лежать. За две недели он стал плотнее, тяжелее, устойчивее. Рёбра больше не выпирали так отчётливо, плечи перестали ныть, ладони чувствовали силу. Орочье тело принимало нагрузку как должное.
А вот голова – нет.
Он сел, упершись ладонями в землю, и несколько секунд просто смотрел перед собой. Никакого особого чувства утра не было. Ни свежести, ни надежды, ни злости. Только понимание: день снова начался, и он никуда от этого не денется.
Женщины уже были на ногах. Не суетясь – работали. Спокойно, уверенно, так, как делают то, что делают каждый день и будут делать дальше, независимо от того, кто рядом. Они не ждали от него указаний и не оглядывались. Он не был для них вождём и не должен был им быть.
Это было правильно.
Думпат держались в стороне. Как всегда. Кучками, на расстоянии. Они не подходили, не заговаривали первыми, не пытались привлечь внимание. Расходный материал знает своё место. И Илья знал, что если бы он просто ушёл – никто из них не посмел бы его остановить.
Проблема была в другом.
Он не мог оставить их одних.
Не потому, что так принято. Не потому, что должен. Просто внутри всё ломалось от мысли, что подростков – пусть и орочьих – можно вот так бросить наедине с этим миром, где ошибка стоит руки, ноги или жизни. Здесь это считалось нормальным. Для него – нет.
От этого и злился.
Он помнил тот день слишком хорошо.
Думпат прибежали не с требованиями и не с просьбами. Просто сообщили. Как сообщают о находке или о чём-то занятном.
– Дуролом, иди, – сказал один из них быстро, запыхавшись. – Там варг.
Он остановился.
Слово резануло сразу. Грубо. Неправильно. Как плевок.
Илья даже не сразу понял, что именно его зацепило – звук или интонация. Он развернулся к думпату медленно, уже перебирая в голове варианты. Не наказания даже – демонстрации. Удар. Поставить на колени. Заставить повторить иначе. По другому не поймут.
Но думпат не выглядел наглым.