Агроном. Железо и Известь
Он направился к опушке леса. Раньше, весной, он заходил туда с опаской, оглядываясь на каждый куст, шарахаясь от теней. Лес казался ему пастью, полной зубов. Теперь ощущения изменились.
Он вошел под сень елей. Здесь было темнее и тише. Ветер, гулявший в поле, застрял в кронах. Андрей остановился, прислушиваясь. Нейропластичность мозга, разогнанная выживанием, переключила восприятие. Он не слышал птиц (они молчали), он слышал объем пространства. Как акустик на подлодке. И этот объем был заполнен.
Он смотрел.
Андрей медленно поставил сани и снял топор с плеча. Не боевым хватом, а просто опустил лезвие в снег, опираясь на рукоять. Демонстрация мирных намерений. Взгляд ощущался физически. Тяжелый, плотный, пахнущий сырой корой и грибницей. Он давил на затылок, ползал по спине, как холодный сквозняк. Кто-то стоял за стеной деревьев. Кто-то очень большой. Не волк. У волка взгляд острый, хищный, узконаправленный. У этого существа взгляд был панорамным. Словно сам лес смотрел на Андрея сотней глаз.
Леший.
В голове не было паники. Договор с Домовым изменил парадигму. Если можно договориться с духом жилища, значит, можно найти общий язык и с духом местности. Это просто разные департаменты одной бюрократии.
— Я здесь, — негромко сказал Андрей. Его голос утонул в сугробах. — Я не прячусь.
Тишина стала еще плотнее. Даже скрип деревьев стих. Лес ждал. Андрей чувствовал, как меняется качество агрессии. Весной, когда он только попал сюда, лес хотел его сожрать. Уничтожить как инородное тело, как вирус. Теперь лес его сканировал. Оценивал полезность. Как иммунная система оценивает полезную бактерию.
Андрей сделал шаг к огромной, высохшей на корню сосне. Это был «сушняк». Дерево умерло годы назад, короеды источили ствол, хвоя осыпалась. Оно стояло памятником самому себе, готовое упасть от сильного ветра и раздавить молодую поросль.
— Санитарная рубка, — произнес Андрей, глядя куда-то поверх верхушек елей. — Я беру мертвое, чтобы дать жизнь живому. Он подошел к сушине и постучал обухом по стволу. Звук был гулкий, сухой. Идеальное топливо. Жаркое, без лишней влаги. — Это дерево занимает место, — продолжил он свой монолог-лекцию для невидимого слушателя. — Оно затеняет подрост. Если оно рухнет само, оно сломает две здоровые ели рядом. Я уберу его аккуратно. Я заберу ствол, а ветки сожгу здесь же, вернув золу в почву. Круговорот веществ.
Он знал, что говорит не со стеной. Леший — это не просто сказка. Это коллективное бессознательное леса. Эгрегор биоценоза. Ему не нужны жертвы ради жертв. Ему нужен Порядок. Хаос — враг природы. Лес стремится к климаксному равновесию. И Андрей предлагал себя в качестве инструмента этого равновесия.
Кр-р-рах... Где-то глубоко в чаще, метрах в пятистах, упал тяжелый ком снега с ветки. Звук был похож на утвердительный выдох. Тяжесть взгляда изменилась. Она перестала давить на плечи. Теперь она просто присутствовала. Как взгляд строгого прораба, наблюдающего за работой стажера.
Андрей плюнул на ладони и взялся за топор. Первый удар. Дзень! Замерзшая древесина зазвенела, как стекло. Щепа отлетела в сугроб. — Работаем, — сказал он себе.
Он рубил, чувствуя, как тепло расходится по телу. Пар валил от куртки. Лес вокруг жил своей жизнью. Где-то пискнула синица. Пробежала белка, стряхнув на него снежную пыль. Лес разрешил. Это была не дружба. До дружбы с такой хтонической силой было далеко, да и опасна такая дружба — можно забыть, что ты человек, и уйти в чащу, отращивая мох на лице. Это был нейтралитет. Пакт о ненападении. "Ты не ломаешь живое — я не ломаю тебе ноги", — так читался этот безмолвный договор.
Через час сани были полны отличными, смолистыми дровами. Андрей вытер пот шапкой. Он обернулся к чаще. Там, между двух вековых елей, воздух слегка дрожал, сгущаясь в темный, высокий силуэт, похожий на выворотень корней. У силуэта не было лица, но была форма. — Спасибо за ресурс, — кивнул Андрей. — Верну золой.
Он накинул лямку и потянул груз к деревне. Сани шли легко по его же лыжне. Спина чувствовала: его провожают. Но не как дичь. А как соседа, который знает правила общежития. Леший закрыл границу за ним, вновь погружая лес в зимний сон. Вторая база — Лес — была разблокирована. Не покорена, нет. С природой нельзя воевать, ее нельзя покорить. С ней можно только сотрудничать. И Андрей сделал первый взнос в это сотрудничество.
Геологоразведка (мини)
Возвращаться с дровами одной и той же дорогой было скучно. А в его положении — ещё и неэффективно. Агроном внутри Андрея молчал, уступая место геологу-любителю (курс почвоведения в университете не прошел даром). Он свернул с тропы, делая небольшой крюк через низкую пойму старого ручья, который летом пересыхал, а сейчас превратился в заснеженную траншею.
Ему не давала покоя мысль о железе. Инструменты Милады были ужасны. Серп из плохого металла, который нужно точить каждые пять минут. Топор — вообще недоразумение, смесь железа со шлаком. Ножи мягкие, как алюминиевые ложки. С таким инвентарем Империю не построишь. Даже баню не срубишь нормально. Нужна сталь. Или хотя бы хорошее железо.
Андрей остановился у проталинки, где из-под снега торчала рыжая кочка. Это не была сухая трава. Это был характерный ржавый налет. Оксид железа. Лимонит. Болотная руда. Он скинул рукавицу, не обращая внимания на мороз, и запустил руку в ледяную жижу. Пальцы нащупали что-то твердое, пористое. Он вытащил "конкрецию" — бурый камень, похожий на засохшую картофелину, облепленную грязью. Разломил его (это было легко, руда была хрупкой). Внутри — темно-коричневая, с блестками, сердцевина.
— Железо, — выдохнул Андрей. Но радости в голосе не было.
Он знал, что это такое. Это «болотная губка». Её можно выплавить. В простой печи-домнице, сыродутным способом. Наши предки так и делали тысячу лет. Но... Он посмотрел на пористый срез. Низкое содержание Fe. Процентов тридцать, если повезет. Много песка. Много фосфора. Фосфор делает железо хладноломким. На морозе такой металл колется, как стекло. Топор, выкованный из этой руды, лопнет при ударе о сухую ель. Меч сломается при парировании. Чтобы получить из этого что-то путное, нужны технологии, которых здесь нет. Многократная проковка, "сваривание" слоев, месяцы работы молотом, тонны древесного угля на выжигание примесей. И всё равно получится «железо кричное» — дрянь по сравнению с современной сталью Ст3, не говоря уж о легированных марках.
Андрей бросил рыжий камень обратно в воду. Он пошел вдоль ручья, тыкая палкой в кочки. Везде одно и то же. Бедная, «голодная» руда. — Тупик, — сказал он себе. — Локальный ресурс исчерпан. Глина есть, лес есть, еда (теперь) есть. Но металла нет.
Он поднялся на пригорок, отряхивая мокрые руки. Осознание было горьким, но отрезвляющим. Он не может сделать всё сам из палок и грязи. Робинзонада закончилась. Он достиг "технологического потолка" этой местности. Чтобы развиваться — строить машины, арбалеты, хирургические инструменты — ему нужен импорт. Ему нужно идти в Большой Мир. Торговать. Менять свой интеллектуальный капитал и местные шкуры на качественную сталь и медь.
— Придется выйти из песочницы, Андрей, — сказал он себе, взваливая лямку саней. — Сидеть в тепле не получится. Железо не растет на грядке.
Ветер с востока донес запах дыма. Но не от деревни. Чужой дым. Пахло жженым волосом и старой, сырой кожей. Андрей насторожился. Леший был спокоен, но "нюх попаданца" подсказывал, что мир уже приготовил ему новый экзамен. Не технологический. Боевой.
Угроза с юга
На этот раз утро началось не с привычного, спокойного ритма деревенской жизни, а с лая собак. Он был злым, истеричным и многоголосым. Псы в каждом дворе рвали цепи, чувствуя что-то, чего еще не видели люди.
Андрей как раз точил топор на крыльце, наслаждаясь звоном, когда ворота с шумом распахнулись. На деревенскую улицу не вошел, а ввалился человек. Это был охотник ЛютомЫсл — крепкий, немногословный мужик, живший на отшибе. Он бежал долго. Пар от его тулупа валил, как от бани. Лицо было белым, а губы тряслись.
— Беда! — прохрипел он, не доходя до избы старосты.
Мужики побросали работу и сбежались. Женщины повыглядывали из окон. Андрей, сжимая топор, подошел ближе. ЛютомЫсл пил воду из ковша, расплескивая на бороду. Его руки дрожали. — На южной гари... там, где кабаньи тропы... следы, — сказал он, срываясь на хрип. — Кабана следы? — переспросил Рябой. — Испугался ты вепря, что ли? — Человечьи! — заорал охотник. — Много следов. Два десятка, а то и больше. Шли цепью, след в след, как волки. И лапти... не наши лапти.
В деревне все знали "почерк" обуви соседей. Знали, как плетут в Кривой Балке (подошва косая), знали поршни из Черного Бора. — Какое плетение? — спросил Андрей, протискиваясь в первый круг. Охотник повернулся к нему. В глазах мужика был страх перед неведомым. — Прямое. Грубое. И ремни... ремни широкие, как у степняков. И они шли не с дороги. Они шли лесом.
Толпа замерла. Ходить лесом зимой, не по дороге, могут только те, кто хочет спрятаться. — А еще... — Лютомысл сглотнул. — Я видел... кровь. На снегу. Не звериную. Красную, человечью. Клок рубахи окровавленный на ветке висел. Бабья рубаха. Но не наших цветов. У нас синюю нитку не красят так... богато.
— Орлиный Утес... — прошептал кто-то. Все помнили пожар неделю назад. Зарево видели все, но никто не пошел проверять. Думали — соседи меж собой подрались. А если... — Если Утеса больше нет... — прошептала Забава, прижав руки ко рту. — Значит, они идут к нам?
Вперед вышел Гостомысл. Он опирался на посох тяжелее обычного. — Разбойники, — вынес он вердикт. — Чужие. Слово "разбойники" прозвучало как приговор. Для мирной деревни это было страшнее голода. Голод убивает медленно. Разбойники убивают за час. Они приходят, берут всё, насилуют и жгут.
— Два десятка... — протянул Вышата, переглядываясь с Рябым. — А нас-то мужиков... ну тридцать наберется. Но у нас топоры тупые. А они, поди, с мечами. — Запираться надо! — крикнул кто-то сзади. — Ворота на запор! Скотину во двор! — А толку? — возразил другой. — Спалят нас! Надо бежать в лес! К болотам!
Начиналась паника. Самое страшное состояние, когда толпа превращается в стадо овец, мечущееся перед носом волка. Андрей видел этот процесс. Глаза людей стекленели. Они уже готовы были бросить дома, теплые печи, запасы еды, которую копили с таким трудом, и бежать в мороз, на смерть от холода.
— А ну цыц! — гаркнул Андрей. Он поднял топор над головой. Лезвие (не болотное железо, а перекованное из найденного) блеснуло. Этот звук и этот блеск привлекли внимание. Он был "Человеком-Удачей". Тем, кто накормил их. Теперь они ждали, спасет ли он их от стали.
— Бежать? — Андрей опустил топор и обвел взглядом побледневшие лица. — Куда? В сугроб? У вас дети. У вас старики. Вы замерзнете за одну ночь. Разбойникам даже догонять не придется. Они придут, займут ваши теплые дома, сожрут вашу репу и будут греться у ваших печей, пока вы дохнете в овраге.
Слова падали, как камни. Тяжелые, обидные, но правдивые. Милада, стоявшая на крыльце, кивнула. Она не хотела отдавать свой дом. Она только что научилась в нем жить. — Что ты предлагаешь, Андрий? — спросил Гостомысл. — Драться? У них ножи длинные. А мы пахари. — Пахарь с вилами страшнее воина, если он защищает свое, — жестко сказал Андрей. — Но драться "стенка на стенку" мы не будем. Это глупо. Мы их встретим. Как гостей.
В его голове уже зрел план. Уроки химии за 9 класс плюс партизанская тактика. — У нас есть преимущество, — сказал он. — Мы здесь дома. А они в лесу мерзнут. Они хотят тепла. Вот мы им и устроим... горячий прием.
Андрей повернулся к Ваньке и Петрухе, которые жались к его ноге. — Ваня, тащи туеса с грибами-дождевиками. Теми, старыми, черными. — Зачем? — удивился парень. — Узнаешь. И серу... серу, которую мы от коросты приберегли. Потом он посмотрел на Рябого. — Мука есть? Старая, слежавшаяся, которую на корм свиньям пускаете? — Есть мешок, заплесневела... — Тащи. И горшков глиняных, что Цвета забраковала. Треснутых. Много.
Люди смотрели на него с недоумением. Грибы, мука, горшки... Разве этим воюют? Но в глазах Андрея не было страха. Там был холодный расчет инженера, который строит ловушку для крыс. — Войны не будет, — сказал он тихо, но так, что услышали все. — Будет охота. Мы не овцы. Мы — медведь в берлоге. И тот, кто сунет сюда руку, останется без руки. За дело!
Деревня, минуту назад готовая к бегству, зашевелилась. Появилась цель. Вместо паники пришла злая, деловитая суета. Страх трансформировался в действие. А действие — это уже половина победы.
Конец спокойствия
Вечер в гриднице старосты был тяжелым. Воздух здесь был спертым, пропитанным запахом немытых тел, овчины и тревоги. Андрей оглядел собравшихся. Тридцать человек. Весь боеспособный актив деревни. Но «боеспособным» его можно было назвать только с большой натяжкой. Вышата ковырял ножом столешницу, избегая встречаться взглядом. Рябой теребил бороду. Молодые парни жались по углам. В их глазах читалась одна мысль: «Авось пронесет. Авось мимо пройдут. Авось откуп отдам и живой останусь».
Это была психология жертвы. Самая опасная вещь на войне.
— Слушайте меня, — начал Андрей. Голос его звучал глухо под низким потолком. — Завтра или послезавтра они будут здесь. У них мечи. У них опыт. Они убивали людей, пока вы копали репу. Если мы встретим их «стенка на стенку» — нас перережут, как свиней.
— Ну и чего ты хочешь? — буркнул кузнец (не тот, из Волчьей Ямы, а местный, коваль простых вещей). — Бежать не велел. Драться — говоришь, перережут. Сдаваться?
— Нет. Я предлагаю не честный бой. Я предлагаю охоту. Андрей выкатил на середину стола глиняный горшок. Треснутый, замотанный берестой. — Мы устроим им Ад.
Рябой наклонился, заглядывая в горшок. — Мука? — удивился он. — Ты их блинами кормить собрался, примак? Сдобой задавить? По рядам прошел нервный смешок.
Андрей запустил руку в горшок и перетер пальцами содержимое. Это была не просто мука. Это была «сметка» с мельницы — самая мелкая, невесомая пыль, смешанная с сухой трухой грибов-дождевиков. — Это не еда, Рябой. Это огонь. И слепота. Он поднял горшок. — Кто из вас кидает камни лучше всех? Поднялись руки трех молодых парней. Среди них был Петруха. — Ваша задача будет сидеть на крышах. И ждать сигнала.
Затем Андрей перешел к главному. К тому, что вызвало самый сильный ропот. — Нам нужны глаза. Я хочу выставить дозоры. В лесу. Мужики загудели. — В лес? Ночью? Да там волков стая! — Холодно же, околеем! — И как мы в темноте увидим?
Гостомысл ударил посохом. Гул стих. — А ну тихо! — рявкнул староста. — Забыли вкус сытой зимы? Он дал вам репу — он говорит дело. Он кивнул Андрею: — Кого в дозор?
— Двоих на южную тропу. Двоих к реке. Меняться каждые три часа, чтобы не замерзли. И никаких костров. Вышата сплюнул. — Да я там в сугробе усну и не проснусь. А если и увижу кого — пока добегу, они уже здесь будут. — Тебе не надо бежать, — Андрей достал из кармана глиняную свистульку. Тот самый «инструмент ужаса», который он лепил вечерами. — Дунешь в это. Звук по лесу летит далеко. Один свист — чужие. Два свиста — много чужих. Три — беда, идут штурмом.
Он раздал свистки. Мужики вертели их в руках с недоверием, как детские игрушки. — Это работает, — жестко сказал Андрей. — В прошлом... в моем роду так делали. (Врать про будущее было опасно, про "дальние земли" — проще).
Затем началась работа. Прямо в гриднице организовали цех. Бабы принесли старую муку. Андрей заставлял перетирать её через сито снова и снова, пока она не стала пудрой. Ванька таскал корзины с черными, старыми дождевиками. — Осторожно! — предупреждал Андрей. — Не давите сильно. Если споры пыхнут в лицо — кашлять будете до утра.
Они набивали горшки. Слой мучной пыли. Слой спор дождевика (для раздражения глаз и легких). Слой сухой полыни (для дыма). — Фитиль нужен? — спросил Петруха, чувствуя себя оружейником. — Нет, — ответил Андрей. — Фитиль — это время. И он может потухнуть. Горшки будем бить прямо над их факелами. Или кидать в костер, который они разведут, чтобы выломать ворота. Пыль вспыхнет от любой искры. Будет «Бах». Большой огненный шар.
Люди работали молча. Атмосфера в деревне неуловимо менялась. Ушел уютный дух «зимовки». Пришла жесткость. Женщины перестали судачить. Они точили ножи. Впервые Андрей увидел, как Милада учит дочь (ту самую, маленькую!) держать заостренную палку. — Если дядя чужой зайдет — коли сюда, в живот, и беги, — говорила она ровным, страшным голосом.
Двор наполнился звуками войны. Звон оселков. Треск ломаемых для баррикад заборов. Скрип снега под ногами дозорных, уходящих в ночь. Андрей вышел на крыльцо. Мороз щипал лицо. На юге, над верхушками елей, небо было чернильно-синим. Где-то там, в пятнадцати верстах, сидел Рагнар и точил свой гладиус.
— Всё кончилось, Андрей, — сказал он себе. — Агрономия кончилась. Началась фортификация. К нему подошла Забава. Она несла охапку пакли для стрел (или факелов). Лицо у неё было бледным, губы сжаты. — А если они прорвутся, Андрий? — спросила она без привычного кокетства. Просто как женщина, которой страшно. — Что с нами будет? Утес они сожгли. Андрей посмотрел на горшок с «пылевой бомбой», который держал в руках. — Если они прорвутся, Забава... мы заберем с собой столько, сколько сможем. Он промолчал о том, что для женщин плен будет хуже смерти. Это они понимали и сами.
Ночь накрыла деревню. Но теперь это была не сонная, теплая ночь. Это была темнота, ощетинившаяся глазами и ушами. Спокойствие умерло. Деревня превратилась в гарнизон, где каждый скрип ставни заставлял сжимать рукоять топора до белых костяшек. Война стояла на пороге, стряхивая снег с сапог.
Слабое звено
Праздники кончились внезапно, словно кто-то захлопнул тяжелую дубовую дверь. Первый снег лег на теплую землю грязной коркой, принеся с собой холод и трезвость. Утро было серым, низкое небо висело над частоколом, обещая метель. На заднем дворе, утоптанном до состояния бетонной площадки, происходило действо, которое Андрей, в своем мире XXI века, назвал бы "курсом молодого бойца". Здесь это называлось "игра в войнушку", и выглядело оно удручающе.
Главный охотник Лютомысл, кряжистый мужик с лицом, заросшим черной, жесткой бородой, орал на молодежь. Перед ним стояли Ванька, Петруха и еще трое местных подростков. В их руках были луки. Простые, согнутые дугой палки из можжевельника, кое-как обработанные ножом. Тетивы, сплетенные из конопли, от сырости провисли и потеряли упругость.
— Спину держи! — ревел Лютомысл, пиная Ваньку под колено носком сапога. — Локоть выше! Ты тетиву тянешь или кота за хвост тащишь? Ванька пыхтел, его лицо покраснело. Он дергал плечом, пытаясь натянуть "палку" до уха, но руки дрожали. — Блям! Тетива соскочила с пальцев. Стрела, криво оперенная гусиным пухом, полетела "швеей" — кувыркаясь в воздухе — и ткнулась носом в грязь, не долетев до мишени (охапки сена) добрых пять метров. — Тьфу ты! — охотник сплюнул. — Руки-крюки. С такими вояками нас и бабы побьют вениками.
Андрей, наблюдавший за этим с крыльца, спустился вниз. — Дай, — сказал он, протягивая руку к луку Ваньки. Парень отдал оружие с облегчением. Андрей взвесил лук на ладони. Легкий. Слишком легкий. Он уперся ногами, принял стойку (он видел, как это делают в кино и на реконструкциях). Потянул. Сопротивление материала было... смешным. Упругость дерева — слабая. Килограмм десять-двенадцать усилия натяжения, не больше. — Смешно, — сказал он, отпуская тетиву. Звук был глухим, как шлепок по воде. Он повернулся к Лютомыслу. — Чтобы пробить кожаный доспех или хороший зимний тулуп с подкладкой, да с пятидесяти шагов... Нужен лук с натяжением минимум в пятьдесят килограмм. Сорок — это предел для охоты на зайца. Андрей с силой сжал можжевельник. — Этим мы только рассмешим врага. Если они придут в кольчугах, хоть и рваных... твои стрелы отскочат, как горох.
Лютомысл скривился, словно съел лимон. — Нету у нас других, Андрий. Нету. Хороший лук — это "сложносоставной". Клееный. Это надо березу, тис, жилы бычьи. Клей рыбный варить. Сушить годами. Секрет этот аланы знают, сарматы. А мы — лесные люди. Нам и простой палки хватало. Охотник забрал лук, натянул его профессиональным, экономным движением и выпустил стрелу. Она вошла в сено. — Видишь? Оленя возьмет. Человека... ну, если в глаз попасть. — В глаз попасть сложно, когда человек бежит на тебя с топором и орет, — возразил Андрей. — И самое главное — умение. Сколько ты учился бить белку? — Всю жизнь, — гордо ответил Лютомысл. — С пяти лет с отцом ходил. — Вот именно. Всю жизнь. Андрей посмотрел на Ваньку и Петруху. Они переминались с ноги на ногу, пряча замерзшие руки в рукава. У них не было "всей жизни" на тренировки. У них были, может быть, недели. Или дни. — А эти парни — пахари. Скотники. Их мышцы привыкли тянуть соху, а не держать тетиву в напряжении. Их спина слабая. Если завтра война — они трупы. Мишени для разбойников Рагнара, которые стреляют с седла, не глядя.
Андрей посмотрел на свои руки. На пальцы, огрубевшие от работы, но все же — пальцы инженера, а не лучника. Он тоже не сможет натянуть боевой степной лук, даже если найдет его. "Силы не хватит. Техники нет".
Он шагнул назад, к крыльцу, потирая переносицу. Мозг начал перебирать варианты. Как сделать так, чтобы слабый подросток убил сильного воина в броне? Как накопить энергию, которую не могут дать мышцы рук в моменте? — Рычаг, — прошептал он. — Архимед. Если мы не можем взять силой мышц, мы возьмем силой рычага. Нам не нужна «быстрая» рука. Нам нужна рука, которая может ждать. И механизм, который будет держать эту силу за нас.
Он резко развернулся и пошел в избу. — Милада! Уголь давай! И кожу гладкую, выделанную! — Зачем? — удивилась хозяйка, отрываясь от прялки. — Смерть рисовать буду. На расстоянии. В его голове уже всплывала схема. Четкая, простая, убийственная. Оружие, за которое папа Иннокентий II в будущем (или в прошлом его мира) предаст анафеме тех, кто использует его против христиан. Оружие, которое уравняло рыцаря, закованного в латы стоимостью в пять деревень, и грязного крестьянина в лаптях. Арбалет. Самострел.
Он сел за стол, разгладил кожу. Уголь заскрипел, выводя первые линии: приклад (ложе), дуга и, самое главное — спусковой механизм. Замок. "Орех". Техническая революция в военном деле началась.
Чертеж на коже
Вечерняя тишина в избе была обманчивой. Пока за окном мела ранняя поземка, внутри царило напряжение научной мысли. Андрей чувствовал себя не агрономом, а Леонардо да Винчи в изгнании, пытающимся объяснить дикарям принцип вертолета.
Милада сидела у окна, используя последние крохи дневного света, чтобы починить рубаху. Андрей занял стол. Он оттеснил в сторону миски и кружки, разложил кусок тщательно выделанной свиной кожи (пергамента не было, а береста скручивалась и ломалась). В руке он держал уголек. — Ванька, свет, — бросил он, не оборачиваясь. Подросток тут же поднес лучину, сгорая от любопытства. Ему нравилось, когда "дядька" начинал творить. Это было похоже на магию, только без крови и бубнов.
Андрей провел длинную прямую линию. — Ложе, — пробормотал он. — Приклад. Основа всего. Это будет дуб или береза. Твердая древесина, которая не расколется от удара. Поперек линии он начертил дугу. — Лук. Ванька заглянул через плечо, сморщил нос. — Крест? — спросил он разочарованно. — Ты крест рисуешь? От вампиров, что ли? — Это, Ваня, смерть на расстоянии. Это машина, которая сделает тебя сильнее любого богатыря.
Андрей начал рисовать детали. Паз для болта. Стремя для ноги. — Смотри. В обычном луке, чтобы выстрелить, ты должен тянуть тетиву. Твои мышцы напрягаются, руки дрожат. Чем дольше целишься — тем слабее становишься. А здесь... Он ткнул пальцем в место, где пересекались линии. — Здесь силу держит Зацеп. Механизм. Ты можешь натянуть тетиву (упершись ногой и работая спиной, что гораздо мощнее рук), зацепить её... и всё. Ты можешь сесть в кусты, ждать час, два... пить чай (ну, взвар), чесать нос. Сила никуда не денется. Она запасена. Она ждет твоего нажатия мизинцем.
Ванька слушал, раскрыв рот. Идея "запасания силы" была для него революционной. — А тетива не порвется? — Хорошая тетива — нет. А вот лук...
Андрей нахмурился. Главная проблема была в материале дуги (плеч арбалета). В его мире, в будущем, арбалеты делали из пружинной стали или карбона. Здесь... Он вспомнил вчерашний опыт в кузне. Болотное железо было дрянным. Если сделать дугу из него, она будет либо слишком мягкой и погнется (остаточная деформация), либо слишком хрупкой и лопнет, посекши лицо стрелку. Сталь отпадала. Пока они не научатся варить нормальную сталь, путь к металлическому луку закрыт.