Агроном. Железо и Известь

Новый план Рагнара

В кузне стояла жара, но Неждан её не чувствовал. Он чувствовал только ноющую, пульсирующую боль в пальцах левой руки. Три пальца были сломаны Жданом еще две недели назад — «для острастки». Срослись они криво, узловатыми буграми. Теперь держать клещи было пыткой. Но он держал. Дзынь. Удар молота. Дзынь. Искры.

Он правил лезвие меча. Того самого гладиуса, которым Рагнар вскрыл живот старосте Ярополку. Неждан ненавидел этот кусок металла. Ему хотелось нагреть его добела и воткнуть в глаз мучителю. Но вместо этого он покорно выправлял зазубрины. Рядом с горном сидел Клаус, чистя ногти кинжалом. Он был «надсмотрщиком» — следил, чтобы кузнец не сковал себе оружие или не испортил хозяйское.

Дверь кузницы, сбитая из толстых досок (бывшие ворота деревни), отворилась. Внутрь ввалился клуб морозного пара, а с ним — Рагнар и Батраз. Батраз только вернулся из рейда. На его усах намерзли сосульки, лицо обветрилось до красноты. Но глаза горели хищным, сытым блеском.

— Греться! — гаркнул Рагнар, подталкивая разведчика к горну. — Ну, говори. Что видел? Зайцев гонял или дело нашел?

Батраз стянул меховые рукавицы и протянул ладони к огню, почти касаясь углей. Неждан замер с молотом, стараясь стать невидимым, превратиться в часть наковальни. Ему полагалось быть мебелью.

— Дело, командир, — Батраз усмехнулся, показывая желтые зубы. — Добрел я до Черной Пади. Там глухо, волки воют. А вот если пройти на восток, через бурелом, верст пятнадцать... Там дымок тянет. — Деревня? — Рагнар прищурился. — Деревня. Дворов десять-двенадцать. Стоят в низине, у реки. Забор крепкий, но старый. Возьмем с наскока.

— Что по добру? — перебил Ждан, который тоже просочился в кузню, надеясь урвать новости первым. — Нищие, поди? Как эти? Он кивнул на Неждана. Кузнец опустил голову, имитируя покорность, но уши его ловили каждое слово.

— А вот тут, братцы, самое интересное, — Батраз понизил голос. — Не нищие. Я там лежал в ельнике полдня. Нюхал. Он глубоко вдохнул носом воздух кузни. — Хлебом пахнет. Печеным. Свининой. Не горелым, не гнилым, а настоящим. И... странное там. — Что странное? Золотые крыши? — Дым, — сказал Батраз. — У них дым странный. Белый. — Ну дым и дым, березой топят, — отмахнулся Ждан. — Нет. Он не из дверей валит. И не из дыр в соломе. У них из крыш торчат... пальцы. Глиняные. И дым из них идет столбом в небо. Ровно так, красиво. А крыши снегом покрыты, не тают.

В кузнице повисла тишина. Для людей того времени "холодная крыша" зимой означала, что в доме никто не живет. Если печь топится, снег на соломе тает, превращаясь в ледяную корку. А тут... тепло внутри, а крыша холодная? Трубы? — Колдовство? — предположил Клаус, перестав ковырять ногти. — Или хитрость, — Рагнар потер шрам на щеке. В его глазах загорелся холодный огонек интереса. — Белый дым, значит... Тепло берегут. А если тепло берегут, значит, жир копят. Скотины много? — Мычание слышал. Много. И амбары большие. Новое строительство. Видно, хозяин там крепкий. Или пришлый.

Неждан почувствовал, как сердце гулко ухает в грудную клетку. Он слышал об этой деревне. Деревня у дальнего плеса. Они с ними никогда не враждовали, потому что те были далеко, и делить было нечего. Но и не дружили. "Медвежий угол". Значит, беда ползет к ним. К тем, у кого есть хлеб и тепло.

— Сколько мужиков? — спросил Рагнар. — С десяток видел. В поле копошились. Не воины. Оружия не видать, одни лопаты. Дозоров нет. Возьмем тепленькими. Прямо сейчас пойдем? Я дорогу покажу. Руки чешутся согреться у их очагов.

Рагнар молчал. Он смотрел на раскаленный прут металла, который остывал на наковальне, меняя цвет с оранжевого на вишневый. — Сейчас... — задумчиво протянул он. — Нет. Не сейчас.

— Почему?! — возмутился Ждан. — Жрать охота! Баланды этой наелись! — Потому что ты дурак, Ждан. Жадный дурак. Рагнар повернулся к нему. — Слушай меня. Там, — он кивнул на восток, — у них всё хорошо. Тепло. Сыто. Они думают, что зима им не страшна. Они расслаблены. Они набивают брюха. Он улыбнулся. Это была улыбка паука, глядящего на жирную муху. — Пусть нагуляют вес. Пусть забьют скот на зиму, засолят мясо, намелют муки. Сейчас возьмем — придется самим возиться, потрошить, таскать. А в январе, когда здесь, в Волчьей Яме, мы сожрем все свои запасы и начнем мерзнуть... мы пойдем к ним. Как гости на готовый пир.

Он подошел к Батразу и хлопнул его по плечу. — Ты молодец. Мы не тронем их сейчас. Мы дадим им успокоиться. Пусть думают, что они в безопасности. Пусть отъедаются для нас. Волчья Яма простоит еще две луны. А в Самый Глухой Месяц (февраль), когда они будут спать глубже всего... мы придем и заберем их теплые норы. И эти их... "глиняные пальцы". Поглядим, что за магия.

Рагнар развернулся, чтобы уйти, но вдруг его взгляд упал на Неждана. Кузнец стоял слишком неподвижно, слишком старательно глядя в пол. Его искалеченная рука подрагивала. Главарь подошел вплотную. От него пахло старой кровью и холодом. Он схватил Неждана за сломанные пальцы и сжал. Неждан не вскрикнул. Он только побелел, и капли пота выступили на лбу. Крик был бы слабостью.

— Слышал, псина? — ласково спросил Рагнар. — Я только звон слышу, хозяин, — прохрипел Неждан, глядя в пуговицу на куртке разбойника. — Уши от молота глохнут. Ничего не слышу. — Это хорошо, — Рагнар сжал сильнее, до хруста. — Уши рабу нужны, чтобы приказ слушать. А если раб слышит лишнее... уши отрезают. Вместе с головой. Делай свою работу. Мечи должны быть острыми. Для твоих соседей.

Он отпустил руку, рассмеялся и вышел из кузни. За ним потянулись остальные.

Неждан остался один. Он прижал искалеченную руку к груди, баюкая боль. Деревня с белым дымом. Андрей (он слышал это имя, когда в Пади говорили про "колдуна"). Рагнар хочет ждать. Два месяца. Неждан посмотрел на огонь в горне. В его глазах, обычно потухших, затеплился уголек. Это был шанс. Не для него. Для всех. Два месяца — это срок. Если кто-то сможет сбежать... Если кто-то сможет дойти до Андрея и сказать: "Волки ждут зимы"... Тогда у этих сытых, ничего не подозревающих людей будет шанс взять в руки не лопаты, а топоры.

— Ты хочешь острый меч, Рагнар? — прошептал кузнец, опуская заготовку в воду. Шипение пара заглушило его слова. — Я сделаю тебе меч. Но он может оказаться в чужой руке.

Этой ночью Неждан не спал. Он лежал в ледяной яме, прижавшись к Гнилому Бревну, и шептал в темноту, туда, где дрожали от холода Светлан и Влада: — Есть надежда. Есть цель. Нам нужно кого-то вытолкнуть из ямы. Любой ценой. Один должен уйти.

Судьба сплетается

В тот день метель выла так, словно мертвые просились обратно в мир. Снег, колючий и жесткий, сек лицо, слепил часовых, заметал следы быстрее, чем нога успевала их оставить. Идеальная погода для смерти. Идеальная погода для побега.

Неждан и Светлан лежали у подножия недостроенной башни. Они только что пробили киркой ход в мерзлой земле под частоколом — подкоп, который рыли украдкой, по горсти вынося землю в штанах, как в концлагерях будущего. — Пора, — одними губами произнес Неждан. Его руки, обмотанные грязными тряпками, дрожали.

Они должны были бежать оба. Двое крепких (когда-то) мужчин. Если выберутся, разбегутся в разные стороны: один на восток, другой на юг. Чтобы хоть один дошел. Неждан толкнул бревно. Подкоп осыпался. — Лезь! — шепнул он Светлану.

Парень нырнул в узкую нору. И в этот момент случилось страшное. Не скрип снега. Не крик часового. Просто случайный порыв ветра ударил в лист железа на крыше башни. Железо громыхнуло. Прямо над их головами, на стене, стоял Скорпион. Его слух, обостренный годами выживания, уловил не грохот железа, а то, что за ним — чавканье сырой земли в неположенном месте.

— Стоять! — гаркнул он, и этот крик, подхваченный ветром, был страшнее воя волков.

Светлан дернулся обратно, но Неждан, понимая, что их заметили, сделал выбор. — Беги! — он пихнул парня не в нору, а прочь от стены, под укрытие бревен. — Прячься! Я их задержу!

Неждан схватил ломик — единственное их оружие — и выскочил из тени прямо на свет факелов, которые уже бежали к ним со всех сторон. — А ну иди сюда, гадина! — заорал он, отвлекая внимание.

У него не было шансов. Его окружили мгновенно. Ломик выбили из покалеченных рук ударом древка копья. Неждан рухнул на колени, хапнув ртом снега. Клаус пнул его в живот. Раз, другой. Неждан хрипел, свернувшись клубком, но видел краем глаза, как Светлан тенью скользнул под сваю и замер, слившись с темнотой. Его не заметили.

— Побег?! — Рагнар вышел из метели, накидывая на плечи волчью шкуру. Лицо его было спокойным, но глаза... Глаза обещали муки. Он подошел к Неждану и поднял его голову за волосы. — Ты решил уйти? От меня? От моих пирогов и перин? — Пошел ты... — просипел кузнец, сплевывая кровь. — В ад...

Рагнар кивнул. — Ад, так ад. Он повернулся к Клаусу. — Руку давай. Правую. Клаус вытянул правую руку Неждана — ту, которая еще могла держать молот. Рагнар достал не меч. Он взял тяжелый кистень у Батраза. — Ты ковал оружие для меня, Неждан. Теперь оружие проверит тебя. Хрясь. Удар пришелся точно по суставам пальцев. Неждан взвыл. Звук этот, животный, полный боли, перекрыл вой вьюги. Рука превратилась в месиво из костей и плоти. Больше она никогда не возьмет молот. — Это тебе за побег, — сказал Рагнар ровно. — Убить тебя — значит подарить покой. Ты будешь жить. Ты будешь калекой, бесполезным куском мяса, который даже подтереться не сможет. Будешь жрать с земли, как пес.

Он оглядел собравшихся рабов, которых выгнали смотреть на экзекуцию. — Кто-то еще был с ним? — спросил Рагнар тихо. Тишина. Вьюга выла. — Никого, — сплюнул Неждан, теряя сознание от боли. — Я один... хотел к жене... на тот свет...

Рагнар знал, что он врет. Один на побег не идет. Но искать в такой буран кого-то еще — себе дороже. — Хорошо. Одного достаточно для урока. Оставить его здесь. Пусть померзнет. Остальные — по норам! Жрать сегодня не будет никто. Спасибо вашему герою.

Толпу погнали назад. В этой суматохе, пока стража была занята Нежданом и загоняла людей, никто не заметил маленькую, хрупкую тень, метнувшуюся не в землянку, а в противоположную сторону — к отхожим местам, что стояли у самой кромки частокола.

Это была Млада. Младшая сестра Неждана. Ей было всего пятнадцать. Худая, остриженная под мальчика (чтобы вши меньше ели), с огромными, испуганными глазами. Она видела, что сделали с братом. Она слышала хруст его пальцев. В тот момент в ней что-то оборвалось. Страх исчез. Осталось только одно желание: сделать так, чтобы жертва брата была не напрасной.

Млада знала секрет. Когда рабы копали ров, она, самая маленькая, таскала землю. И она заметила, что один из кольев под задней стеной отхожего места подгнил. Она молчала. Теперь она ползла в вонючей жиже, зажимая рот, чтобы не стошнило. Добралась до стены. — Помоги, мамочка... — шепнула она, налегая на кол. Он поддался. С чавканьем, неохотно, но образовалась щель. Узкая, грязная, в которую мог пролезть только ребенок или голодающая девочка.

Млада ободрала бока, порвала последнюю рубаху, но протиснулась. Она вывалилась в сугроб с внешней стороны «Волчьей Ямы». Свобода пахла морозным воздухом и хвоей. В ту же секунду с вышки раздался крик: — Кто там?! У гальюна! Стоять!

Её заметили. Заметили слишком рано. Стрела свистнула в ночи и ударила в мерзлую землю у её ноги. — Беги! — сказала она сама себе голосом брата.

И она побежала. Босая (обмотки слетели в грязи), в одной рубахе, по пояс в снегу. Она не знала дороги. Она знала только направление, о котором шептались рабы в землянке: «На восток. К белому дыму». Сзади хлопнули ворота. Раздался лай собак. Спущенных с цепи волкодавов. Погоня началась.

Млада не чувствовала холода. Адреналин сжигал её изнутри. Ветки хлестали по лицу, раздирая кожу в кровь. — Только бы дойти... Только бы дойти... Она бежала всю ночь. Падала, вставала, снова бежала. Слышала за спиной хруст веток под лапами псов. Она петляла, как заяц, путая следы в буреломе. К утру силы кончились. Она бежала на автомате, ничего не видя перед собой. Лес кончился. Впереди был просвет. Опушка. И там, за полем, укрытым снегом, поднимался к небу тот самый Белый Дым. Он был реальным. Он обещал жизнь.

Но за спиной уже слышалось тяжелое дыхание псов. Они были близко. Млада собрала остатки воздуха в легких. — Помогите!!! — крик её, сорванный, похожий на крик птицы, пронесся над полем Андрея.

Она выбежала на открытое пространство, падая и оставляя на снегу алые пятна крови с изодранных ног. И за ней из леса вылетели три серые тени — волкодавы Рагнара.

Так судьба стукнулась в дверь дома Андрея. Не вежливо, не послом, а окровавленным комочком плоти, за которым шла Смерть. И выбор у Андрея теперь был только один: либо закрыть дверь и стать таким же, как они, либо взять меч.

Странные звуки

После Праздника Урожая дом, казалось, должен был погрузиться в сытую, мертвецкую спячку. Жир, мед и пиво требовали покоя. Люди на лавках сопели, храпели и бормотали во сне, переваривая изобилие.

Андрей, вымотанный неделями напряжения, отрубился, едва его голова коснулась свернутого тулупа. Его тело гудело от остаточного алкоголя и усталости. Ему снился сон из прошлой жизни: гул трансформаторной будки на подстанции, белый свет ламп дневного освещения и отчет о нитратах, который никак не сходился.

Проснулся он рывком. Как будто кто-то щелкнул выключателем внутри мозга. Он открыл глаза. В избе стояла темнота, разбавленная лишь багровым свечением от приоткрытого поддувала печи. Тишина была густой, ватной. Только мерный свист в носу у Ваньки, спящего на полу, нарушал её.

«Что меня разбудило?» — подумал Андрей, чувствуя, как сердце делает неровный, тревожный удар.

Шурх.

Звук донесся из угла, от красного стола, где еще вечером стояли остатки пира. Звук был сухой, скользящий. Будто кто-то проволок мешок с зерном по доскам. Андрей затаил дыхание. «Крысы?» — пронеслось в голове. — «Ну конечно. Мы натащили в дом горы еды. Амбары полны. Грызуны пришли на запах».

Он прислушался. Крысы обычно цокают коготками, пищат. А это... Топ. Глухой, мягкий звук. Как если бы на пол спрыгнул кот. Но кот Васька спал в ногах у детей, Андрей чувствовал его тяжесть через овчину.

— Кто здесь? — шепнул Андрей в темноту. Голос его прозвучал жалко. Тишина. Только поленья в печи щелкнули, рассыпаясь углями.

Андрей выругался про себя. — Нервы, — поставил он диагноз. — Полгода в стрессе. Кортизол зашкаливает. Посттравматическое расстройство. Мерещится всякое. Спи, идиот.

Он перевернулся на другой бок, натянул тулуп на голову. В его рациональном мозгу XXI века не было места мистике. Была физика звука: дом остывает (несмотря на печь), бревна "садятся", рассыхаются. Мыши бегают. Это нормально. Это жизнь.

Он заставил себя закрыть глаза. Сон начал затягивать его в липкую воронку. Конечности налились свинцом. Мысли спутались. Он был уже на грани между реальностью и небытием, в фазе быстрого сна...

И тут его придавило.

Это началось не со звука. Это началось с ощущения тяжести. Словно на грудь положили мешок с песком. Андрей попытался вздохнуть — и не смог. Диафрагма не слушалась. Легкие отказались расширяться. Он попытался открыть глаза — веки были склеены свинцом. Он попытался пошевелить пальцем — тело было парализовано.

Сонный паралич. Мозг Андрея, даже в панике, продолжал подкидывать научные термины. «Каталепсия пробуждения. Атония мышц. Мозг проснулся раньше тела. Галлюцинации...»

Но галлюцинация была слишком тактильной. Тяжесть на груди зашевелилась. Это был не мешок. Это было что-то живое. Оно переминалось с лапы на лапу. Маленькие, жесткие, узловатые лапы топтались по его грудине, вдавливая ребра в позвоночник. Андрей чувствовал тепло. Чужое, сухое тепло, исходящее от существа. И запах. Пахло не мышами. Пахло старой пылью, печной золой, немытой овечьей шерстью и чем-то еще... пряным, как сухой зверобой.

— Хо-о-озяин... — прошелестело что-то. Звук был не в ушах. Звук родился прямо внутри черепа, резонируя в зубах. Существо наклонилось. Андрей почувствовал (или ему почудилось?), как жесткие волосы коснулись его щеки. Как чье-то горячее дыхание обожгло ухо. — Тес-с-сно... Новое место... Не то место...

Паника взрывалась внутри белым фейерверком. Андрей мысленно орал, пытаясь разорвать путы паралича. «Это мозг! Это гипоксия! Этого нет! Проснись!». Он собрал всю волю в кулак. Представил, как дергает мизинцем левой руки. Один маленький импульс. Вспомнилась техника выхода из сонного ступора: "Сосредоточиться на дыхании. Рвануться".

Он рванулся всем телом. Мышечный блок слетел. Андрей с хрипом сел на лавке, судорожно хватая ртом воздух. Рука инстинктивно ударила в пустоту перед собой, туда, где секунду назад кто-то сидел. Рука рассекла воздух. Никого.

Андрей сидел, трясясь, весь мокрый от холодного пота. Сердце колотилось так, что казалось, ребра сейчас треснут изнутри. В избе было тихо. Дети спали. Милада спала, раскинув волосы по подушке. Печь гудела. Кот даже не пошевелился.

— Твою мать... — выдохнул Андрей, вытирая лицо дрожащей рукой. — Приехали. Доработался. "Глюки" пошли. Стресс, алкоголь, новая обстановка... Типичная клиника.

Он посидел еще минуту, успокаивая дыхание. Наука объясняла все. Сонный паралич — явление частое при переутомлении. "Старая ведьма душит" — так это называли в деревнях. На деле — сбой фаз сна.

Андрей встал, чтобы напиться. Ноги были ватными. Он прошел к столу, на ощупь нашел ковш. Зачерпнул воды из кадки. Вода охладила пересохшее горло. "Надо меньше работать. И меньше пить медовуху," — решил он.

Он уже собирался идти обратно, когда его взгляд (адаптировавшийся к темноте) зацепился за одну деталь. Стол был вытерт Миладой начисто. Андрей сам видел, как она убрала всё перед сном. На столе ничего не должно было быть. Но сейчас, прямо посередине, лежал предмет. Это была ложка Андрея. Та самая, новая, липовая, которой он ел. Он точно помнил, что оставил её в миске. А миску Милада унесла на лавку у печи, чтобы помыть утром.

Ложка лежала на столе. Ровно посередине. И она была перевернута выпуклой стороной вверх. Вокруг ложки на чистой столешнице были рассыпаны крошки. Хлебные крошки, выстроенные в неровный, но замкнутый круг.

Андрей медленно протянул руку и коснулся ложки. Она была теплой. Словно её только что держали в руках. — Мыши... — прошептал он, но голос его дрогнул. — Это очень умные мыши-аккуратисты.

Холодок пополз по спине. Логика трещала. Дом изменился. Андрей построил новую печь, изменил потоки воздуха, изменил микроклимат. А значит — изменил "экосистему". И кто-то, живший здесь до него, кто-то невидимый и привыкший к старому укладу, был этим сильно обеспокоен.

С печи (с навершия, где сохли травы) донесся тихий, похожий на вздох, шорох. Андрей резко обернулся. Пустота. Только пучки зверобоя слегка покачивались в неподвижном воздухе.

— Спи, — приказал он себе жестко. — Завтра ты найдешь нору грызуна. Или щель в полу. Магии нет. Есть физика. Он вернулся на лавку, лег лицом к стене и сжал под подушкой рукоять ножа. Спал он оставшуюся часть ночи с открытыми глазами, прислушиваясь к каждому скрипу половиц. Физика физикой, а спать одному в "научно улучшенном" доме стало неуютно.

Контакт

Вторая ночь не была легче первой. Андрей пытался обмануть себя усталостью, загнал тело на колке дров до полного изнеможения, но мозг оставался на взводе. Он задремал только под утро, когда первые серые полосы света начали пробиваться сквозь пузырь.

И снова пришла Тьма. В этот раз паралич накрыл его без предупреждения. Сна не было. Он просто лежал с открытыми глазами и понимал, что тело отключено от пульта управления. Ни вдохнуть глубоко, ни моргнуть. Он был узником в собственной шкуре.

Шурх. Звук снова донесся с печи. С лежанки наверху, где Андрей устроил сушилку для трав и грибов. Шлеп. Шлеп. Шлеп. Шаги. Мелкие, тяжелые, похожие на шлепки мокрой тряпкой. Существо спускалось по приставной лесенке.

Андрей скосил глаза. На пределе периферийного зрения он увидел движение. Тень отделилась от тени печи. Оно спрыгнуло на стол. Глухой удар. Кот бы спрыгнул тише. Затем оно двинулось к лавке Андрея.

Андрей почувствовал, как паника начинает заливать его ледяной волной. "Спокойно. Глюки. Гипнагогическая галлюцинация. Мозг рисует кошмары. Смотри в точку. Дыши... если можешь".

Существо взобралось на край лавки. Одеяло прогнулось под весом. Вес был ощутимым — килограмма три-четыре. Как крупный заяц. Оно ползло вверх, к лицу Андрея. Он чувствовал каждое движение маленьких конечностей сквозь шерстяную ткань.

И вот оно оказалось прямо перед его лицом. Андрей смотрел. А оно смотрело на него.

Это не было похоже на домовят из мультиков. Никаких красных рубах и лаптей. Это был клубок старой, свалявшейся, пыльной шерсти. Бурой, с серым подшерстком, напоминающей войлок, который сто лет валялся на чердаке. Из этого клубка торчали две ручки — тонкие, с длинными, узловатыми пальцами и черными когтями. Лица не было видно. В густой шерсти терялись нос и рот. Но глаза были. Два ярко-зеленых огонька. Не фосфоресцирующих, а словно светящихся изнутри собственным, электрическим светом. Зрачки были узкими, горизонтальными, как у козы или жабы.

Существо наклонилось ниже. От него пахнуло сухим жаром, как из духовки, старым деревом и плесенью. Андрей хотел заорать, но гортань была пережата спазмом.

Существо протянуло руку-лапу. Длинный палец с черным ногтем коснулся лба Андрея. Кожа в этом месте заледенела, хотя от пальца шло тепло. — Ви-и-ижу... — проскрипело в голове Андрея. Это был не голос. Это была вибрация костей черепа. — Чу-у-ужой... В тебе нет крови рода. Но ты здесь. Зачем?

Андрей зажмурился (удалось! веко дернулось!). «Я не чужой!» — заорал он мысленно, проецируя мысль, как учился с волком. — «Я строил этот дом! Я кормил этих людей!»

Палец сильнее надавил на лоб. Боль пронзила висок. — Ты переставил камни... Ты закрыл путь Ветру... Ты убрал копоть, которую мы любили... Зеленые глаза мигнули. Существо село на корточки у его лица, напоминая маленькую обезьянку. — Где мне теперь жить? Старое место холодно. Новое — слишком жарко. Труба гудит... Пугает моих детей.

У домового есть дети? Эта мысль была такой абсурдной, что паника отступила, уступив место исследовательскому интересу. «Каких детей?» — мысленно спросил Андрей. — Теней... Снов... Мышей... Все они мои дети. Ты выгнал их светом. Ты принес чистоту. Чистота убивает старое.

Существо оскалилось. В прорези шерсти блеснули мелкие, острые зубы. Не как у хищника, а как у грызуна, только в два ряда. — Я должен выгнать тебя. Задушить. Или наслать сухотку. Чтобы ты ушел. Дом был мой. Стал твой. Это неправильно.

Лапы существа легли Андрею на шею. Они были сильными. Очень сильными для такого тщедушного тела. Андрей почувствовал, как пережимается сонная артерия. Кровь зашумела в ушах. Он умирал. Не от ножа врага, не от голода, а от рук эгрегора собственной избы. Это был бунт подсистемы против нового администратора.