Хранитель Баланса
Его глаза стали острее, они проникали в самую суть – туда, где прятались её мысли и страхи.
– Память о таких вещах имеет цену, Кира. Ты ведь уже чувствуешь это?
Она вздрогнула. Он был прав: память давила. Каждая деталь вчерашнего дня выжглась в сознании с беспощадной точностью, не оставляя шанса на забвение.
– Да, – выдохнула она сквозь зубы. – Болит. Будто внутри головы… что-то слишком большое. Его слишком много.
– Человеческий мозг не рассчитан на такие знания, – произнес он почти клинически. – Он не может вместить увиденное: разрывы реальности, существ вроде нас, энергии, которых не должно существовать. Обычно мы стираем это. Иначе люди сходят с ума. Память о невозможном разъедает разум.
Холод пополз по спине Киры.
– Хочешь сказать… я схожу с ума? – прошептала она.
– Нет, – Омен был тверд. – Нэтали защитила твою память, но не уберегла от последствий. Знание будет давить всё сильнее, пока не станет невыносимым.
Он помолчал, давая словам осесть.
– Но я могу это изменить. Я даю тебе выбор, Кира. Честный, без принуждения. Первый вариант: я стираю этот день. Полностью. Всё исчезнет, ты вернешься к нормальной жизни. Ты забудешь о мирах за гранью и больше не будешь чувствовать этот груз.
Он сделал паузу и сердце Киры пустилось вскачь.
– Это будет милосердием, – тихо добавил Омен. – Ты вернёшься к той, кем была. Станешь свободной.
Слова повисли в воздухе. Кира кожей чувствовала их соблазн – обещание покоя и возвращения в мир, где нет богов, а самая большая проблема – успеть сдать статью в печать вовремя.
Но Омен заговорил снова, и его голос стал жёстче:
– Второй вариант: ты помнишь всё. Но тогда я изменю тебя, чтобы твой разум не сломался под весом этого знания. Я дам тебе ментальную защиту. Ты перестанешь быть обычным человеком. Станешь точкой контакта между мирами. Ты будешь видеть и чувствовать, то же, что и мы.
Он откинулся на спинку кресла, и его взгляд смягчился.
– Выбор за тобой. Оба варианта по-своему верны. Можешь подумать, но чем дольше ты тянешь, тем сильнее внутри будет давить. Решать нужно сейчас.
Кира сидела не двигаясь. Мысли спутались. Забыть или помнить? Вернуться в уютную ложь или стать свидетелем пугающей истины? Быть свободной… или быть причастной?
Кира подняла взгляд на Ксерона. Он сидел всё так же неподвижно, но в глазах застыла боль. Он смотрел на неё с отчаянной мольбой остаться и одновременно – с пониманием, что не вправе влиять на её выбор. Он молчал. Не произнёс ни слова. Это было только её решение.
Внутри всё сжалось. Кира представила, что выберет забвение, и поняла: решение уже принято.
Она медленно выдохнула, разжала кулаки и посмотрела на Омена.
– Я не хочу забывать, – голос прозвучал тихо, но твёрдо. – Даже если это сломает меня. Даже если будет больно.
В глазах Омена мелькнуло удивление – почти незаметное.
– Ты уверена? Это нельзя будет изменить.
– Уверена, – Кира кивнула без тени сомнения. – Я не хочу жить во лжи. И я не хочу забыть…
Она запнулась. Слова стали неподъёмными. Снова посмотрела на Ксерона – и у неё перехватило дыхание.
– Я не хочу забыть его, – договорила она почти шепотом.
Это было не просто решение, а признание. Правда, которую больше нельзя было удерживать.
– Даже если это значит, что я никогда больше не буду нормальной.
Ксерон не шевельнулся, но оцепенение, в котором он был, вдруг сменилось мягкостью – так опадает волна, достигнув берега. В уголках его губ промелькнула тень улыбки: горькой, но бесконечно благодарной.
– Потому что я люблю его… – сорвалось с её губ почти шёпотом.
Ксерон замер. Мир вокруг перестал иметь значение. Только она.
Омен медленно кивнул. В его взгляде холодная оценка сменилась уважением.
– Приготовься, – сказал он. – Это будет… неприятно. Но недолго.
Он подошёл вплотную. Кира инстинктивно отшатнулась, но заставила себя замереть. Омен коснулся её лба кончиками пальцев. Прикосновение было невесомым, но в ту же секунду мир взорвался. Свет. Ослепительный, выжигающий всё изнутри.
Кира хотела вскрикнуть, но горло перехватило. Она чувствовала, как чужая воля проникает в разум, обволакивает память, выстраивая внутри черепа структуры, способные выдержать вес невозможного. Будто живую ткань заливали раскалённым свинцом, который тут же застывал, превращаясь в броню. Боль пришла следом – острая, пульсирующая.
Кира вцепилась в обивку дивана, и единственным, что удержало её от крика, стала ладонь на плече. Тёплая. Знакомая. Ксерон. Он не произнёс ни слова, просто был рядом, и от этого прикосновения боль стала терпимой.
Спустя вечность или мгновение свет померк. Кира осторожно открыла глаза. Омен уже стоял в шаге от неё.
– Готово. Теперь ты сможешь с этим жить. Кира глубоко вдохнула. Голова больше не раскалывалась. Память осталась – каждая деталь лежала на месте, – но она больше не жгла. Просто стала частью её самой. Навсегда.
– Спасибо, – прошептала она.
Омен печально качнул головой.
– Не благодари. Ты выбрала груз, который будешь нести до конца. Это не дар. Это проклятие, которое ты приняла добровольно.
Омен повернулся, собираясь уйти, но Кира его остановила:
– Я не жалею.
Она сказала это твердо, глядя на Ксерона. Его рука всё еще лежала на её плече, и в его глазах нежность мешалась с болью. Ксерон понимал всё: и чего ей это стоило, и почему она это сделала.
Омен обернулся и посмотрел на них – связанных теперь невидимой, но прочной нитью. Он слишком хорошо знал эту связь.
– Ты только что позволил себе стать уязвимым, – сказал он Ксерону. – Для нас это редкая роскошь. И самая дорогая из всех.
***
Первым знаком стало движение пальцев – такое тонкое, что его легко было пропустить. Нэтали лежала неподвижно, но её рука поверх одеяла шевельнулась. Пальцы медленно сжались в кулак.
Кира увидела это первой. Она соскочила так резко, что мир поплыл перед глазами, но не остановилась – бросилась к двери. Опустилась на колени у кровати. Холод пола не достигал сознания – всё заслонило бешеное сердцебиение и острая, почти болезненная надежда. Она осторожно коснулась ладони Нэтали.
– Нэт? – прошептала она, – Нэт, ты слышишь?
Ответа не было. Только неровный ритм дыхания. Кира сжала её руку чуть крепче – не решаясь надавить, но и не в силах отпустить. И в этот момент за спиной послышалось движение.
Омен опустился по другую сторону кровати. Замер на миг, глядя на Нэтали. Потом осторожно взял её руку и прижал её пальцы к губам. В этом жесте не осталось ни власти, ни божественности. Только любовь.
Нэтали резко вдохнула – так, будто вынырнула после долгого погружения. Воздух вошёл неровно, сбился, потом дыхание стало глубже. Ресницы дрогнули, губы чуть приоткрылись.
Глаза она открыла не сразу – медленно, с усилием. Взгляд был мутным, будто она ещё не до конца здесь.
Потом она увидела Киру.
– …Кир? – выдохнула едва слышно.
Кира всхлипнула и сразу подалась к ней.
– Я здесь, – прошептала она. – Я с тобой. Ты дома.
Нэтали моргнула, словно пытаясь собрать происходящее в одно целое, и перевела взгляд в сторону. Омен. Она смотрела на него несколько секунд, будто проверяя, настоящий ли он.
Но что-то было иначе.
Глава 39. Просто быть
«Они ждали, что чаши весов качнутся. Но этого не произошло»
Бывают моменты, когда слова только мешают. Кира и Ксерон шли по ночному городу молча, и тишина между ними была насыщенной всем, что они так и не сказали вслух. Улицы опустели: слишком поздно для вчерашних прохожих, слишком рано для сегодняшних.
Кира шла, засунув руки в карманы куртки, глядя под ноги. Усталость навалилась на неё: густая, вязкая, затекающая под кожу и в мышцы. Голова больше не раскалывалась, но ощущение переполненности осталось – как будто внутри неё поселилось ещё одно «я», которое не помещалось в прежние рамки.
Ксерон шёл рядом, чуть позади. Он не пытался коснуться её, не заполнял молчание разговорами. Просто был рядом – присутствие, которое одновременно успокаивало и заставляло сердце биться быстрее.
Кира чувствовала как его взгляд скользит по её спине. Чувствовала его внимание, сосредоточенное только на ней, будто в этом городе, в этом мире для него больше никого не существовало.
Она хотела обернуться. Хотела сказать что-то. Взять его за руку. Но почему-то сдерживалась. Зачем?
– Спасибо, что проводил, – сказала Кира на пороге свой квартиры, и голос прозвучал хрипло. Она прокашлялась, попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой. – Я… наверное, пойду. Тебе тоже нужно отдохнуть. После всего…
Ксерон кивнул.
– Да, – тихо сказал он. Но не пошевелился.
Кира переступила порог, уже собираясь закрыть за собой дверь, и вдруг поняла, что не может. Не хочет туда, где не будет его.
Она обернулась.
Он всё ещё стоял там и смотрел на неё. Просто ждал.
– Останься, – сказала Кира, и слово вырвалось прежде, чем она успела его обдумать.
Ксерон замер. Моргнул. Посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом.
– Кира…
– Пожалуйста, – перебила она, и голос дрогнул. – Я не хочу быть одна.
Она видела, как что-то меняется в его глазах – борьба, короткая и яростная, между желанием войти и страхом переступить черту, которую нельзя переступать.
– Ты уверена? – спросил он тихо, и в голосе была осторожность.
– Я уверена.
Ксерон смотрел на неё ещё секунду, две, потом медленно кивнул и шагнул внутрь. Когда он зашел, казалось, пространство сжалось, чтобы вместить его присутствие.
Кира закрыла дверь за ним, и на мгновение прислонилась к ней спиной, собираясь с мыслями.
Что я делаю?
– Проходи, – сказала она, выпрямляясь и жестом показывая в сторону гостиной. – Извини за беспорядок. Я не ожидала гостей.
Ксерон прошёл внутрь, оглядывая квартиру – маленькую однушку с высокими потолками и узкими окнами, заставленную книгами, журналами и хаотично забытыми кружками на каждой свободной поверхности.
– Здесь… – он огляделся, – тепло.
Она коротко рассмеялась.
– Это самый деликатный способ описать бардак, который я когда-либо слышала.
Она прошла на кухню, сбросила куртку на спинку стула, включила чайник.
– Хочешь чаю? – спросила она через плечо, пытаясь звучать обыденно, но голос всё равно дрожал. – Или кофе? Или… я не знаю, пьёшь ли ты вообще.
Ксерон прошёл следом, остановился в дверном проёме кухни, прислонившись к косяку.
– Чай, – ответил он, и на губах мелькнула лёгкая улыбка. – Я пью чай. Иногда.
Она достала чашки.
– Ты голоден? – спросила она, открывая холодильник и заглядывая внутрь, хотя прекрасно знала, что там почти ничего нет. – У меня есть… э-э… йогурт. И сыр. Сомнительной свежести.
Ксерон тихо рассмеялся, и звук был таким тёплым, таким человечным, что у Киры перехватило дыхание.
– Я не голоден, – сказал он мягко. – Спасибо.
Она налила кипяток в чашки и задержала ладони на горячем фарфоре, как будто тепло могло собрать её мысли в одну точку. Чай медленно темнел, и это движение показалось ей странно завораживающим – как если бы внутри неё самой что-то менялось.
Когда она обернулась, он был уже рядом.
Не привычно-безопасно близко – а так, что между ними почти не оставалось воздуха. И мир в этот момент сузился до одной детали: его дыхание, едва касающееся её кожи.
Кира почувствовала, как что-то в груди сделало неровный, испуганно-радостный рывок. Она знала, что должна что-то сказать – обычное, спасительное, – но слова не пришли. И не понадобились.
Он смотрел на неё так, словно наконец нашёл ответ на вопрос, который долго носил в себе.
Её рука поднялась прежде, чем она успела принять решение. Коснулась его щёки – осторожно, кончиками пальцев. Кожа оказалась тёплой, немного с щетиной. Он закрыл глаза и чуть склонил голову к её ладони.
– Ты настоящий, – прошептала она, боясь спугнуть этот миг. – И ты здесь.
Он накрыл её пальцы своими, словно клялся без слов.
– Я здесь, – ответил он тихо.
Кира сделала едва заметный шаг ближе. Тепло его тела стало ощутимым – вызывающим ответный жар. Он наклонился медленно, спрашивая разрешения каждым миллиметром пути.
Она не отступила. И этого оказалось достаточно. Их губы встретились – сначала неловко, почти боязливо – проба пространства между ними. Потом глубже. Смелее. Прикосновение, которое началось тихо, вдруг стало неизбежным, как дыхание.
Это был первый и бесконечно долгий поцелуй: осторожный и одновременно жадный. В нём было всё – страх близости и невозможность не коснуться.
Мир мягко отступил – остались только двое, которые наконец перестали делать вид, что нужно соблюдать дистанцию.
Сдержанность таяла с каждой секундой. Он углубил поцелуй. Она ответила. Их дыхание путалось. Сердца бились слишком громко, сливаясь в общем ритме. Потом она уткнулась лицом в его грудь. Он обнял её, как обнимают не тело, а смысл своей вечности. Никуда не торопясь. Без требований. Просто держа. Он гладил её волосы, спину, касался виска губами. Она целовала его шею, ключицу, кожу у воротника – без ожидания продолжения, просто потому что невозможно было удержаться от этого прикосновения.
Он почувствовал, как её тело дрожит усталостью. Без слов поднял её на руки. Отнёс в спальню. Опустил на кровать так нежно, будто она была невесомой, укрыл одеялом, поправив края.
Кира потянулась к нему, взяв его руку.
– Останься, – выдохнула она, едва слышно.
Ксерон не ответил словами. Просто лёг рядом, поверх одеяла, и притянул её к себе. Она устроилась на его груди, положив голову туда, где билось его божественное сердце.
Последнее, что она почувствовала перед тем, как окончательно провалиться в сон, был его поцелуй в макушку и тихий шёпот:
– Спи. Я здесь.
И Кира поверила.
Ксерон закрыл глаза, обнял её крепче и позволил себе то, чего не позволял раньше никогда.
Просто быть счастливым.
***
Нэтали сидела у окна, завернувшись в плед. Город казался крошечным на фоне бескрайней карты других миров. Теперь она видела иначе: глубже, за пределами форм и красок. Она чувствовала вибрации самой жизни. Где-то в вышине пересекались невидимые нити, на грани слуха звучали тонкие частоты. Реальность дышала – мерно, едва слышно, – и внутри Нэтали этим дыханием отзывалось что-то родственное.
Она больше не была просто журналисткой, случайно оказавшейся не в том месте. Но и богом не стала, несмотря на силу внутри. Она превратилась в парадокс: смертную, в которой поселилась вечность.
Время для неё теперь текло иначе – затихающим эхом, которое никак не могло оборваться. Жизнь больше не умещалась в человеческие рамки. Она растянулась в будущее, достаточно долгое, чтобы увидеть, как стареют города и сменяются поколения. Достаточно, чтобы научиться быть собой.
Омен смотрел на неё как на рассвет после бесконечной ночи: с изумлением и той тревогой, что всегда сопутствует любви.
Тысячелетия укрепили в нём уверенность: он знает правила игры. Не из гордыни, а из опыта того, кто каждый день держит на весах судьбы целых миров. И они были просты: если где-то прибавляется, в другом месте обязательно убудет. Вытянешь одного из пропасти – сорвётся другой. Натянешь ткань реальности с одного края – она затрещит по швам с противоположного.
Хранители называли это Законом Баланса. Спокойно и твёрдо, как судьи, зачитывающие приговор. И цена всегда была уплачена.
Сейчас Баланс замер – не на пределе сил, а ровно и глубоко, будто мир сам нащупал новую точку опоры и больше не требовал жертв. Впервые реальность удерживала себя без боли.
– Они почувствовали, – тихо сказал Омен. – Совет знает и ждёт. Они хотят видеть тебя.
Нэтали кивнула. Сбросив плед, с готовностью взяла его за руку. Омен коротким жестом развернул портал.
«Почему это больше не удивляет?» – мелькнуло в её голове.
Они шагнули в золотое текучее зеркало так буднично и спокойно, словно заходили в кабину лифта, а не в дверь между мирами.
Зал Совета Семи
– Баланс удержался, – произнёс Асторон. В зале стало тише, чем когда-либо. – И впервые за это не была заплачена цена.
Мордаг шагнул вперёд, по его доспехам лениво скользнуло пламя.
– Или счёт ещё не предъявлен. Равновесие не бывает щедрым. Может, оно просто медлит?
– Я чувствую металл миров, – глухо отозвался Варгон. – Структуры стабильны. Ни трещин, ни перегрузок. Ничто не готовится рухнуть.
Рогул усмехнулся, но в этой усмешке не было привычного хищного блеска.
– Страха тоже нет. Ни внизу, ни на границах. Это… непривычно.
Нерак не шевельнулся. Его голос прозвучал отовсюду сразу, как смысл между строк:
– Счёт закрыт. Долг больше не тянет миры друг к другу.
Ксерон стоял молча чуть в стороне, непривычно застывший. Его молнии не искрили – они спали, впервые не чувствуя угрозы.
Асторон перевёл взгляд на Омена.
– Ты всегда был связующим звеном. Ты знаешь Закон.
– Знаю, – ответил Омен. – Но он не был нарушен. Он… переосмыслен.
Асторон посмотрел на Нэтали – теперь она была камертоном, по которому настраивалась вся система.
– Ты сделала то, что не удавалось нам с начала времён. Удержала весы, не бросая жертву на чашу. Порядок не покупается кровью, свет не требует тьмы. Баланс теперь – не цена…
Асторон замолчал, ища слово в бесконечной памяти.
– …созвучие, – закончил за него Нерак.
Слово стало точкой невозврата. Старые законы рассыпались.
Или нет?
***
Будущее не стало ясным, но перестало быть страшным. Оно замерло в ожидании – как распахнутое окно в начале весны, когда воздух ещё прохладен, но уже пахнет переменами.
Никто не знал, какие разломы придётся закрывать и какие дороги выбирать. Но впервые за вечность Вселенная не требовала платы вперёд.
Двое Хранителей могли остаться на Земле рядом с теми, кого выбрали любить.
Сущее больше не боролось само с собой. Оно просто было.
И это казалось слишком лёгким.
Глава 40. Новая траектория
«Когда на дороге появляется развилка, это вопрос, на который можно ответить только шагом вперёд»
Три года спустя.
Утро в редакции Insight встречало её привычным набором: ароматом кофе, гулом голосов и шелестом бумаги. В этой суете всё казалось неизменным, словно время здесь ходило по кругу, позволяя каждому занять своё место в давно выверенном ритме.
В десять начиналась планёрка. Конференц-зал наполнялся тем звенящим напряжением, которое всегда предшествует спорам о темах и дедлайнах. Заголовки ещё не родились, но уже были готовы к вечеру изменить чью-то повестку или даже судьбу.
Нэтали просматривала заметки на планшете. Экран мягко подсвечивал её лицо, строки выстраивались в цепочку: факты, акценты, углы подачи. Очередной материал. Очередная история. Всё выглядело так, будто за пределами этой вёрстки никогда не было разломов, битв и выбора, изменившего саму суть бытия.
Коллеги проходили мимо, шутили о вечной нехватке времени. Для них она оставалась прежней Нэтали – сильным журналистом с безупречным чутьём на смыслы. Никто не догадывался, что под деловым спокойствием бьётся сердце, в такт которому теперь выравниваются весы миров.
Нэтали сделала пометку в файле и уже собиралась встать, когда в редакции что-то изменилось. Не в воздухе – в людях. Разговоры притихли, движения стали собранными, будто пространство выпрямилось, признавая того, кто не привык просить дорогу.
Двери лифта открылись. И вошёл он. Омен Саар.
В безупречном костюме, уверенным шагом – в его движениях не было суеты, словно окружающий ритм сам подстраивался под него. В его облике сочеталось всё: холодная красота и спокойная власть человека, привыкшего распоряжаться судьбами и рынками. Но за этой оболочкой чувствовалось что-то хищное, опасное – сила, с которой лучше не сталкиваться.
Омен не делал ничего демонстративного, но взгляды сами отрывались от экранов. По редакции прокатилась волна восхищения и плохо скрытого волнения. Сотрудницы украдкой выпрямляли спины и поправляли волосы, делая вид, что поглощены работой.
Он появлялся здесь редко, и каждый его визит становился событием – явлением человека из иного, недосягаемого мира. Омен кивнул в ответ на приветствия, перебросился парой фраз с редактором, и его взгляд скользнул по залу.
Нэтали почувствовала это сразу – как знакомое тепло, не требующее слов. Их глаза встретились всего на мгновение, но в нём уместилось всё: спасённые планеты и эта простая человеческая жизнь, в которой через минуту начнётся обычная планёрка.
Мир продолжал жить и в нем боги входили в офисы, журналисты правили тексты, а Баланс, наконец, дышал ровно.
Нэтали шла по коридору, впитывая стук каблуков и обрывки голосов. Всё это было настоящим – не ширмой и не наброском. Мир больше не притворялся обычным, он им стал. И всё же под этой повседневной кожей она ощущала движение чего-то большего: линии вероятностей, смещения судеб, незримые узлы будущих событий.
Она знала: её путь теперь длиннее, чем у обычных людей. Возможно, намного. Но это больше не пугало. Время перестало быть отрезком и стало дорогой.
Нэтали поправила папку с материалами и вошла в зал.
Планёрка начиналась…
Вечер.
Их ресторан был привычным убежищем: теплый свет, тихая музыка и уют, в котором легко забыть о вселенских масштабах. Нэтали смеялась – легко, откинувшись на спинку кресла. Сейчас она была просто женщиной, прожившей длинный день.
– Представляешь, если бы мы это пропустили? – сказала она, отпив вино. – «Поздравляем изменника...» в заголовке к юбилею министра. Журнал закрыли бы быстрее, чем ты закрываешь разломы.
Омен усмехнулся:
– В вашем мире одна опечатка бывает опаснее межпространственного сдвига.
– Ты бы видел лицо главреда, когда корректор это выловил. Он побелел так, будто за ним уже выехали.
– Справедливости ради, – мягко заметил Омен, – в некоторых мирах из-за таких ошибок действительно рушатся цивилизации.
Нэтали рассмеялась и накрыла его ладонь своей:
– Вот за это я и люблю твои шутки. У тебя на подкорке всегда апокалипсис, а голос такой, будто обсуждаешь прогноз погоды.
Они говорили о мелочах. О редакционных курьёзах и странных письмах читалей. О стажёре, который перепутал подписи к фото и назвал известного политика «каким-то бородатым дядькой».
И в этом было что-то почти священное – в умении смеяться над ерундой после того, как держал на ладонях судьбы миров.
Первым это почувствовал Омен.
Знакомое, почти неуловимое ощущение тревоги и тонкое смещение в самом порядке вещей – как если бы идеально настроенная струна вдруг дала фальшивую вибрацию. Он замер на полуслове.
Нэтали уловила это сразу – не по выражению его лица, а по тому, как изменилось пространство между ними. По тому, как внутри неё самой что-то едва слышно дрогнуло, откликнувшись.
Баланс… качнулся.
Омен на мгновение задержал на ней взгляд, но его фокус уже сместился. Он смотрел сквозь – туда, где привычные границы дали трещину. Нэтали почувствовала: он уже коснулся того же узла реальности, что отозвался в ней самой.
Образы вспыхнули перед глазами, накладываясь на действительность – слишком чёткие, чтобы быть воображением. Словно кто-то отодвинул занавес.
– Нам нужно идти, – тихо сказал Омен.
Нэтали кивнула, уже поднимаясь. Он бросил на стол купюры, не глядя и не считая. Сумма была явно больше необходимой, но для него существовали совсем другие меры и другие масштабы.
Они вышли из ресторана как обычные посетители. Просто мужчина и женщина, которых никто не вспомнит через пять минут.
Но когда дверь за их спинами закрылась, а свет фонарей растворился в полумраке переулка, привычная оболочка мира соскользнула. Омен поднял руку, и воздух перед ними дрогнул, точно по воде пошла рябь. Реальность расступилась, открывая мерцающий зев портала – там, за гранью, уже полыхало багровое зарево чужого мира.
Нэтали почувствовала, как внутри просыпается то, что было больше неё самой. Она взяла Омена за руку. Спокойно. Без сомнений.
– Вместе, – сказала она.
– Всегда, – ответил он.
И они шагнули в свет.
Мир живых Стихий
В природе нет врагов. Есть только силы, вышедшие за предел своих границ.
Портал сомкнулся за спинами, буквально выплюнув их в новую реальность. Это было резко, почти больно.
Законы физики здесь не работали. Воздух обладал весом и плотностью. Каждый вдох – глоток чего-то густого, пропитанного запахом раскалённого песка и той древности, что живёт в ядрах ещё не остывших планет.
Нэтали закашлялась, чувствуя, как жар обжигает лёгкие. Глаза заслезились, накатило удушье.