Хранитель Баланса
Он был осторожен, невероятно нежен, как будто боялся разбить её одним неверным движением.
– Я не из стекла, – прошептала она, глядя ему в глаза.
– Для меня – да, – ответил он, проводя большим пальцем по её нижней губе. – Самое хрупкое чудо, которое мне довелось держать в руках.
Одежда исчезала медленно – между поцелуями и паузами, наполненными взглядами, в которых можно было утонуть. Каждое прикосновение становилось обещанием, каждый вздох – признанием в том, что не поддавалось словам.
Он целовал каждый её изгиб, каждую родинку, словно составлял карту её тела – чтобы найти дорогу назад, даже если вселенная разделит их на тысячелетия и световые годы.
Его сила ощущалась даже сквозь сдержанность – под кожей дремлело что-то древнее, могущественное, способное разрушить вселенные, – но в этот момент он был просто мужчиной. Её мужчиной.
Волны накатывали одна за другой – медленные, глубокие, захлёстывающие с головой. Они двигались в унисон, как прилив и отлив, как дыхание самого мира, как вращение планет вокруг звезды.
Где-то между вздохом и стоном, в шёпоте имён, граница между ними стёрлась окончательно. Осколок рассвета на её шее пылал, отбрасывая золотистые блики на потолок – словно внутри квартиры взошло собственное маленькое солнце. Кульминация пришла как цунами, смывающее всё – мысли, страхи, границы. Они замерли, прижавшись друг к другу, дыша в унисон, два тела, слившиеся в одно.
– Я люблю тебя, – прошептал он в тишину, и голос прозвучал надломлено, уязвимо.
Она почувствовала, как слёзы жгут глаза, но это были слёзы счастья, переполняющего до краёв.
– Я знаю, – прошептала она. – Я тебя тоже.
Они лежали, укрытые пледом, сплетённые в объятиях так тесно, что невозможно было понять, где заканчивается один и начинается другой. За окном жизнь продолжалась, но для них время остановилось.
– Не хочу, чтобы этот вечер заканчивался, – призналась она, утыкаясь лицом в его грудь.
– Тогда не будем заканчивать, – ответил он, целуя её в висок. – Пусть длится вечно.
Но вечность, как всегда, оказалась слишком короткой, слишком хрупкой, слишком человеческой. В этот момент в его сознании вспыхнул знак – холодный, как осколок льда, принесённого из другого мира. Руны мерцали, пульсировали настойчиво, требовательно.
Она почувствовала, как его тело напряглось, и поняла это ещё до того, как он заговорил.
Прижавшись лбом к его груди, прошептала:
– Нет… не сейчас.
Он закрыл глаза, выдохнув так, словно ему было физически больно.
– Нарушение Баланса, – сказал он тихо. – Третье измерение. Что-то прорвалось.
– Но...
– Баланс не ждёт. – Он взял её лицо в ладони, заставляя посмотреть на себя. – Прости.
Она сжала его руки сильнее, впиваясь пальцами в кожу:
– Сколько на этот раз?
– Не знаю. Может, день. Может, месяц. – Он поцеловал её в лоб, в веки, в кончик носа. – Время там течёт иначе.
– Я буду ждать, – сказала она твёрдо, хотя внутри всё сжималось от страха.
– Знаю. – Он коснулся губами её губ – коротко, но вкладывая в этот поцелуй всё, для чего у человеческого языка просто не существовало слов.
Он коснулся камня на её шее:
– Пока он светится, я жив.
Она кивнула, не в силах говорить, боясь, что голос сорвётся.
Он встал, и тени начали сгущаться вокруг него, ползти по полу, обвивать его тело, как живые существа, зовущие домой.
– Омен, – позвала она, и голос прозвучал отчаянно.
Он обернулся, и в глазах плескалась боль.
– Вернись.
Он улыбнулся – грустно, но тепло, с обещанием, которое не нуждалось в словах. Шагнул в темноту, и воздух вокруг содрогнулся, словно сама реальность сопротивлялась его уходу. Стекло покрылось инеем на мгновение, потом растаяло, оставив мокрые следы.
За окном рассвет только начинал пробиваться сквозь ночь – не зная, что его частицу одна земная женщина держит в ладони. Город просыпался, а Нэтали всё сидела на диване, не отрывая взгляда от пустоты рядом.
Любить бога значило ждать. Привыкать к расставаниям. Верить в возвращения – и бояться их отсутствия.
Но камень светился. А значит, где-то там, в другом измерении, между мирами, за пределами её реальностями, он был жив. Сражался. Защищал. И помнил о ней.
И этого, думала она, сжимая камень сильнее, должно быть достаточно. Должно.
Глава 16. Совет Семи
«Малейшее колебание способно породить волны, что дойдут до самых краёв мира»
Храм Совета покоился в складке бытия, над которой время не имело власти. Среди висящих в вечности гор, под светом семи солнц, он возвышался – вырезанный из самой ткани космоса, из материи, которая существовала до всего.
Купол из зеркального камня отражал небо, которого не было. Или небо, которое было везде одновременно – бесконечность, свёрнутая в точку. Пол из чёрного оникса, отполированного до невозможного совершенства, хранил следы миллионов эпох. Если приглядеться, в его глубине можно было найти отражения давно погибших миров.
В центре зала возвышался круглый стол, выкованный из метеоритного железа – осколка первой звезды, погасшей при рождении вселенной. На его поверхности неустанно струились руны, живые и пульсирующие, как дыхание миров. Они меняли форму, цвет, смысл – записывая судьбу каждого мгновения, каждого выбора, каждой смерти.
Семь кресел.
Семь голосов.
Семь воплощений воли мироздания.
Но одно кресло пустовало.
– Уже три круга солнц, – голос Мордага прозвучал как удар молота по наковальне, заставляя факелы вздрагивать. – Три полных оборота светил, и наш Хранитель не явился на Совет.
Он выплюнул последнее слово, будто яд.
– Где он, Асторон? – Мордаг медленно обвёл взглядом стол, задерживаясь на каждом. – Где твой друг, твой богоподобный брат? Утонул в своих человеческих слабостях? Или, может, он нашёл нечто более важное, чем клятва, связывающая нас тысячелетиями?
Пламя факелов качнулось, будто от дыхания гнева.
Мордаг стоял, опершись костяшками о край стола – массивный, широкоплечий, излучающий первобытную силу. Его доспех из тёмной стали, испещрённой шрамами тысячи битв, поглощал свет. Лицо – грубо вытесанное, как будто создатель устал на полпути и оставил черты наполовину завершёнными. Но при этом опасно красив. Челюсть – квадратная, упрямая. Глаза – чёрные с прожилками красного, как угли в пепле – горели так, что казалось, они прожигают сам воздух.
Это были глаза того, кто видел рождение и смерть империй. И наслаждался обоими.
Асторон молчал.
Он сидел прямо, не сутулясь – воплощение древней силы, которой не нужно кричать о себе. Его броня из белого металла, неизвестного даже большинству миров, отливала серебром в полумраке Храма. Длинные волосы цвета пепла – цвета первого дыма – спадали на плечи, обрамляя лицо, в котором время будто застыло.
Черты его были точёные, почти совершенные. Высокие скулы, прямой нос, плотно сжатые губы. Но это была красота мраморной статуи – холодная, отстранённая, лишённая живого тепла.
Только глаза выдавали. Серебряные, без зрачков, светящиеся внутренним светом – они смотрели сквозь время. Сквозь иллюзии. Сквозь ложь. И сейчас в них читалась боль. Глубокая. Старая. Та, что копилась веками.
– Ты судишь слишком поспешно, Мордаг, – произнёс Асторон спокойно, но каждое слово было пропитано силой, которая заставляла саму реальность прислушиваться. – Омен выполняет свой долг. Он на Земле.
Повисла тишина. Потом взорвалась.
– Земле?! – Варгон ударил кулаком по столу, и метеоритное железо зазвенело, как колокол. – Ты хочешь сказать – в мире смертных? Мы не ступали туда тысячелетия! Не с тех пор, как...
Он осёкся, но все знали, что он хотел сказать. С тех пор, как у смертных появился свой Бог.
Варгон был похож на гору. Огромный, монолитный, непоколебимый. Его доспех – из тёмного железа, покрытого руническими письменами – выглядел скорее как часть его тела, чем защита. Лицо – широкое, с тяжёлым подбородком и глубоко посаженными глазами цвета стали. Он был воином, для которого существовали только два состояния: война и подготовка к войне.
– Но... – голос Ксерона прозвучал неуверенно, почти по-юношески. – Что он ищет среди тех, кто живёт и умирает быстрее, чем горит свеча?
Ксерон был самым молодым из Семи – если понятие «молодой» вообще применимо к существам, пережившим рождение звёзд. Его фигура была стройной, почти хрупкой на фоне массивных собратьев. Волосы – короткие, цвета песчаных дюн – торчали в беспорядке, будто их трепал вечный ветер. Глаза переливались ртутью и молниями, меняя оттенки от серебра до ослепительно-белого.
Он сидел, подавшись вперёд, изучая лица старших братьев – ища ответы, пытаясь понять. Ксерон всегда был таким. Беспрекословно преданным. Выполняющим приказы без вопросов. Но сейчас в его глазах мелькало смятение.
Мордаг усмехнулся – звук, от которого даже тени дрогнули.
– Не что, юный Ксерон. Кого.
– Следи за языком, – тихо сказал Асторон, и температура в зале упала на несколько градусов.
– А если нет? – Мордаг шагнул ближе, обогнув стол. Каждый его шаг отдавался гулом. – Все мы видим, что с ним происходит. Он стал мягок. Он спасал людей. Вмешивался в судьбы. Нарушал баланс.
Остановился прямо напротив Асторона, склонился, упёршись руками в подлокотники его кресла.
– Ради одной смертной. Ради неё.
Безмолвие повисло в воздухе, подобно отточенному лезвию гильотины.
В дальнем конце стола, окутанный тенями настолько плотными, что его фигуру едва можно было разглядеть, сидел Нерак – Голос Пустоты. Он не двигался. Не говорил. Просто был – как провал в реальности, как дыра в ткани мира. Его лицо было скрыто капюшоном, но все чувствовали его взгляд – холодный, бесконечный.
Когда Нерак заговорил, его голос донёсся словно со дна колодца, уходящего в небытие:
– Её имя – Нэтали Гейл.
Слова эти упали в тишину, точно камни, брошенные в застоялую воду.
– Благодарю, Нерак, – процедил Мордаг, выпрямляясь. – Ты, как обычно, осведомлен лучше, чем готов признать.
Он снова повернулся к Асторону, и в его глазах плясало торжество.
– И если шепот моих теней не лжет, он связал свою суть с её душой.
– Это ложь, – отрезал Асторон, и голос его лязгнул сталью.
– Жаждешь доказательств?
Мордаг щелкнул пальцами, и над метеоритным железом расцвело видение. Вихрь мерцающей тьмы развернулся в воздухе причудливым цветком из дыма и затаенной боли; само пространство прогнулось под его весом.
Изображение дрожало, оно было размытым и зыбким, но детали проступали беспощадно чёко. Омен, склонившийся над темноволосой женщиной. Его рука – та самая десница, что сжимала клинки, созданные до начала времен, – заметно подрагивала, когда он касался её щеки. Свет вокруг них шел рябью, будто вселенная корчилась в муках, не в силах вынести подобного соприкосновения. А затем последовала вспышка энергии – ослепительная, разрывающая ткань пространства в клочья.
Видение погасло. Совет загудел – негромко, но от этого гула стены Храма затряслись.
– Он нарушил Закон Единства, – холодно произнёс Нерак, его голос заполнил каждый угол зала. – Связь с живым миром создаёт разлом. Трещину. Слабость в ткани реальности.
– Трещину, которую уже чувствуют миры, – добавил Рогул.
Рогул сидел неподвижно, почти сливаясь с тенью. Его доспех был чёрным, как крыло ворона, а лицо – скрыто за маской без прорезей для глаз. Но все знали, что он видит. Всё. Особенно страх. Он питался страхом.
– В пространстве Эйларис зафиксированы отклонения, – продолжил Рогул, его голос был странно мягким, обволакивающим – как шёпот перед ударом ножа. – Временные петли. Разрывы в причинности. Существа, которые не должны были родиться, приходят в мир. А те, кто должен был жить – гаснут.
– И это только начало, – добавил Мордаг, распрямляясь во весь рост. Он обвёл взглядом Совет, и в его глазах плясал огонь амбиций. – Я требую смещения Омена Саара с места Верховного Хранителя.
Тишина. Абсолютная. Даже дыхание замерло.
– Это кощунство, – тихо произнёс Варгон, его голос гремел, как удар молота о сталь.
– Это реальность, – отрезал Мордаг. – Он утратил право вершить судьбы. Его место займёт тот, кто не поддаётся человеческим слабостям. Тот, кто готов делать то, что необходимо.
– Ты говоришь о себе, – с холодной усмешкой произнёс Асторон.
– Я говорю – о равновесии! – взревел Мордаг.
Его глаза полыхнули пламенем, и от этого даже тени дрогнули, съёжившись в углах зала.
– Он позволил смертной изменить ход сущего! Если мы не остановим её, эта женщина разрушит всё, что мы хранили! Миры рухнут! Реальность треснет! И всё – из-за того, что наш Хранитель Баланса решил, что одна человеческая жизнь важнее судьбы вселенной!
– Смерть одной смертной не спасёт равновесие, – спокойно ответил Асторон. Его голос был тих. Но в нём звучала сила, которая заставляла слушать. – Ты стал слишком похож на тех, кого взялся судить, Мордаг. Ты дышишь ненавистью. Быть может, это ты заражен слабостью? Быть может, мне стоит поднять вопрос о твоем пребывании в Совете?
– Попробуй, – прошипел Мордаг, склоняясь так близко, что их лица разделяли считанные дюймы.
– Нет, – ответил Асторон, не отводя взгляда. – Но помни, у любого равновесия есть цена. Но иногда ее не должно оплачивать кровью невинных.
Он поднялся – медленно, величаво, как восходит луна над затихшим миром. Пространство в зале ощутимо дрогнуло. Факелы вспыхнули нестерпимо ярко, озаряя его лик, и впервые за бессчетные века в серебряных глазах проступило нечто иное, кроме отстраненности.
Гнев. Древний, тихий и абсолютный.
– Если Омен пал, я удостоверюсь в этом лично, – произнес он, обводя Совет тяжелым взглядом. – Если он переменился – я объявлю ему об этом в лицо. Но если он прав...
Он выдержал паузу, позволяя словам обрести вес.
– ...тогда пусть Совет сам решает, кто забыл, что значит быть Хранителем.
Ответа не последовало. Ксерон первым отвел взгляд, судорожно сжав подлокотники. Варгон угрюмо уставился в столешницу. Рогул остался неподвижной тенью. Нерак хранил молчание. Лишь Мордаг не отвёл взора – в его глазах ярость мешалась с чем-то неуловимо горьким. Пониманием того, что в этой схватке воль он проиграл. По крайней мере, сейчас.
– Куда ты направишься? – спросил Ксерон, когда Асторон уже шел к выходу, и его шаги гулко отдавались в тишине ониксового зала.
– Туда, где берет начало его путь.
– На Землю? – усмехнулся Мордаг, но в усмешке не было веселья. – Опустишься к людям? Будешь ходить среди мух-однодневок?
– Нет, – ответил Асторон, не оборачиваясь. Он остановился на пороге, где свет семи солнц пробивался сквозь зеркальный купол. – Поднимусь к нему.
С этими словами он шагнул в свет. Из пола поднялся столб сияния – не огонь, не молния, а чистая, первозданная энергия. Белая. Ослепительная. Из тех времён, когда вселенная ещё не знала тьмы. Тело Асторона растворилось в нём, будто никогда и не существовало.
Зал вновь окутали сумерки. Мордаг медленно вернулся к своему престолу и сел, сжав металл подлокотников с такой силой, что тот жалобно застонал.
– Он выгораживает его, – прорычал он. – Асторон покрывает предателя.
– Омен не предатель, – тихо возразил Ксерон. – Он просто...
– Просто что? – Мордаг вскинулся, и юный воин невольно отпрянул. – Просто поддался чарам? Просто решил, что одна смертная жизнь стоит гибели неисчислимых миров?
Ксерон не нашел слов для ответа.
– Мы все приносили клятву, – продолжал Мордаг, глядя в пустоту перед собой. – Отречься от своего «я» во имя долга. Стать клинком. Стать щитом. Мы выжигали в себе привязанности и слабости – всё, что могло сделать нас уязвимыми.
Он сжал кулак, и в воздухе с треском рассыпались искры.
– А он осквернил этот обет.
– Может, он просто устал, – тихо произнёс Варгон.
Взоры всех присутствующих обратились к нему. Великан не поднимал головы, созерцая свои ладони – огромные, изборожденные шрамами и памятью о битвах.
– Сколько веков мы ведем эту войну? – спросил он, и голос его походил на рокот обвала. – Сколько миров мы «спасли», и сколько цивилизаций стерли в пыль во имя этого великого Равновесия? Тысячи лет. Миллионы смертей.
Он медленно поднял на них глаза.
– Может быть, Омен просто нашел причину, чтобы наконец остановиться.
Мордаг вскочил так резко, что тяжелое кресло с грохотом отлетело назад.
– Если и ты склоняешься на его сторону...
– Я не выбираю сторон, – оборвал его Варгон, и голос его загремел под сводами. – Я верен Совету. Был и остаюсь. Но это не лишает меня способности понимать Омена.
Он поднялся, возвышаясь над столом – несокрушимая гора плоти и стали.
– Ты хочешь его судить? Суди. Хочешь занять его место? Попробуй. Но не питай иллюзий, что мы все слепо последуем за тобой.
Мордаг долго и пристально вглядывался в его лицо. Затем его губы тронула усмешка, пропитанная таким ядом, который мог бы отравить бессмертного.
– Хорошо, – произнёс он тихо. – Пусть Асторон идёт к нему. Пусть судит. Пусть смотрит в глаза Омену и решает, кто он теперь – брат или враг.
Он повернулся к остальным.
– А я найду эту женщину.
– Нэтали Гейл? – переспросил Ксерон.
– Да. – Мордаг осклабился, и эта улыбка была страшнее любого объявления войны. – Если вырвать корень, древо неизбежно засохнет. Если Омен так дорожит ею, пусть узрит, какова участь смертной, посмевшей встать вровень с богами.
– Ты намерен убить её, – это не было вопросом. Нерак констатировал факт.
– Нет, – бросил Мордаг, направляясь к выходу. В дверях он обернулся через плечо. – Я сотру её из самого бытия. Так, словно её никогда не существовало. Каждое воспоминание о ней, каждый оставленный след. Всё.
– Это повлечет за собой нарушение Закона Памяти, – предостерег Нерак.
– Законы! – Мордаг пренебрежительно фыркнул. – Они созданы для того, чтобы беречь Равновесие. А если сама эта женщина и есть брешь в Равновесии, то какой из законов весомее?
Никто не ответил.
– Именно.
С этими словами он исчез – не растворился в свете, как Асторон. Просто перестал быть там. Будто его вырезали из реальности.
Зал опустел. Остались лишь четверо: Варгон, Ксерон, Рогул и Нерак. Минуты текли в тягучем безмолвии.
– Как нам поступить? – едва слышно спросил Ксерон.
– Ждать, – отозвался Нерак. – Наблюдать. И выносить приговор.
– А если Мордаг совершит задуманное?
– Тогда Омен уничтожит Мордага, – без тени сомнения ответил Варгон.
– И начнётся война.
– Война между нами? – ужаснулся Ксерон.
– Война, которая разорвёт вселенную на части, – добавил Рогул. Он встал, его фигура растворилась в тени. – Я пойду готовиться. Советую и вам.
Один за другим они покидали чертог. Последним остался Нерак – Голос Пустоты. Он сидел неподвижно, укутанный вуалью теней, не сводя незримого взора с пустующего кресла Омена.
– Выбирай мудро, брат, – прошептал он в гулкую пустоту. – Ибо твоё решение определит судьбу не только миров. Оно решит, останутся ли боги богами...
Его голос растворился в тишине. А Храм Совета погрузился в ожидание.
Глава 17. Испытание
«Истинная сила не в том, чтобы побеждать, а в том, чтобы не отступить, когда победа невозможна»
Земля. Два дня спустя.
Нэтали сидела в парке, обхватив замёрзшими пальцами бумажный стаканчик с кофе. Утро застряло между сезонами – лето уже ушло, зима ещё медлила, и мир завис в этой неопределённости. Листья устилали дорожки толстым ковром – золотые, багряные, медные. Солнце пробивалось сквозь рваные облака, рисуя пятна света на скамейках.
Она приехала сюда просто чтобы подумать. О статье, которую никак не могла дописать – слова будто растворялись, едва она пыталась их поймать. О редакторе с его неудобными вопросами: «Нэтали, у тебя всё в порядке? Ты в последнее время какая-то рассеянная». О том, что её жизнь за месяц перевернулась настолько резко, что она до сих пор не могла поверить в реальность происходящего.
О нём.
Омен был странным последние дни. Не холодным. Не отстранённым. Он по-прежнему обнимал её, целовал, смотрел так, будто она – единственное, что имеет значение во вселенной. Но под этим жило что-то ещё. Напряжение. Струна, натянутая до предела. Будто он ждал удара. Или боялся его.
Поздно ночью, когда он думал, что она спит, Нэтали чувствовала, как он встаёт и подходит к окну. Просто стоит там, глядя в темноту. Она пыталась спросить. Он только целовал её лоб: «Всё в порядке, любимая».
Но она чувствовала – ничего не в порядке.
Нэтали отпила глоток ещё тёплого напитка, наблюдая за утками на пруду – равнодушными к человеческим драмам, космическим тайнам, богам и судьбам. Они просто плавали, ныряли за хлебом, который бросала пожилая женщина на другом берегу.
Просто жили.
Как бы я хотела снова быть такой простой.
И тогда она это почувствовала.
Присутствие.
Тяжёлое. Давящее. Воздух вокруг сгустился, стал почти осязаемым – трудно дышать, трудно двигаться. Она медленно подняла голову.
И замерла.
Напротив, в нескольких шагах, стоял мужчина.
Будто был там всегда, а она только сейчас обрела способность его увидеть.
Высокий – выше любого человека, которого она встречала. Длинный чёрный плащ развевался на ветру, которого не было. Листья вокруг него лежали неподвижно. Утки на пруду замерли. Даже облака остановились в небе.
Всё застыло. Кроме него.
Волосы цвета пепла – не седые, а именно пепельные, как остатки сгоревшего мира – спадали на плечи, обрамляя лицо. Красивое. И пугающее. Потому что в этой красоте не было ничего живого.
Но глаза. Серебряные. Не серые. Не голубые с оттенком снега. Серебряные. Без зрачков. Без радужки. Светящиеся изнутри, как расплавленный металл. И они смотрели на неё так, будто видели насквозь. Каждую мысль. Каждый страх. Каждую тайну.
Стаканчик с кофе дрогнул в её руках, расплескав несколько капель на джинсы. Она не заметила.
– Нэтали Гейл, – произнёс он.
Голос был низким, густым, почти материальным. Он оседал внутри, как давление, от которого невозможно увернуться. Слова не исчезали — они оставались в груди, тяжёлые и неподвижные.
Он шагнул ближе. Земля под его ногой потемнела. Листья, недавно сорвавшиеся с ветвей, в которых ещё хранилась пульсация лета, свернулись и пожухли – его присутствие высасывало жизнь.
Нэтали попыталась встать. Ноги не слушались.
– Меня зовут Асторон. Старейший из Братьев Совета Семи. Хранитель Клятв…
Он сделал паузу. Серебряные глаза сверлили её.
Воздух стал ещё тяжелее.
– Я – брат по оружию Омена Саара.
Омен. Имя прозвучало, как удар молнии.
– Вы... вы его знаете.
– Знаю? – Уголок губ Асторона дрогнул – почти усмешка, но без тепла. – Я сражался рядом с ним задолго до того, как в твоём мире появились первые письмена. Я был рядом, когда он давал клятву.
Ещё шаг. Трава под его ногами почернела, превратилась в пепел.
– И я пришёл увидеть, кто ты такая, что смогла сломить Хранителя.
Нэтали медленно поставила стаканчик на скамейку. Руки дрожали. Сердце колотилось так яростно, что грозило вырваться из груди. Но она заставила себя встать. Посмотреть ему в глаза.
– Я не ломала его.
Голос дрожал, но она сказала.
– Нет? – Асторон наклонил голову. – Тогда почему он впервые за тысячелетия пропустил созыв Совета?
Шаг ближе.
– Почему равновесие дрожит?
Ещё шаг.
– Почему миры начинают рушиться, смертная?
– Я... не знаю, о чём вы.
– Ложь.
Слово ударило, как пощёчина. Нэтали отшатнулась, спина уперлась в скамейку.
Асторон возвышался над ней – не просто высокий мужчина, а первозданная сила в человеческой форме. Воздух вокруг него сгустился, стал вязким, давящим. Каждый вдох давался с усилием.
– Ты знаешь, кто он. Что он. Ты видела его тьму. Его силу.
Он склонился ближе, и Нэтали почувствовала холод – не обычный, а абсолютный. Температуру, при которой останавливается всё.
– И всё равно ты прикоснулась к нему. Позволила ему связать себя с тобой.
Серебряные глаза заглянули в душу.
– Знаешь ли ты, смертная, какую цену платит вселенная за каждое его отклонение от долга?
Нэтали попыталась отступить. Некуда бежать.
– Я не хотела...
– Но сделала. – Голос стал жёстче стали. – Твоё присутствие в его жизни – трещина в основе мироздания. Слабость.
Он выпрямился. Воздух ослаб, но ненамного.
– И если не убрать эту трещину, всё рухнет.
– Что вы хотите?
Асторон смотрел долго. Потом протянул руку.
В воздухе вспыхнуло видение.