Хранитель Баланса
На стенах были нарисованы круги – символы петель, древние руны, которые даже Совет Семи предпочитал не использовать. Каждый круг был повтором одного-единственного мгновения, обречённого проживать себя снова и снова, не зная покоя, не зная конца, не зная даже, что конец вообще возможен.
Омен поднимался выше, и с каждым шагом дышать становилось всё труднее, будто он вдыхал не кислород, а само время – вязкое, густое, наполненное осколками прошлого и будущего. Он чувствовал, как сознание начинает плыть, как мысли становятся вязкими и медленными, как сама идентичность начинает размываться на краях.
Он остановился, прижав ладонь к стене, пытаясь собраться. Перед ним, прямо посреди лестницы, висел разлом во времени – не в пространстве, именно во времени, и Омен видел, как лава внизу течёт вперёд, останавливается, течёт назад, снова вперёд, но уже по другому пути. Камни рушились, замирали в воздухе, собирались обратно, как перемотанное видео. Молния ударяла в одно и то же место раз за разом, тысячу раз подряд, не уставая быть молнией, не задаваясь вопросом, зачем она это делает.
Мир замкнулся в себе, понял Омен с нарастающим ужасом. И в этом цикле застряли он. Хранитель сжал зубы и пошёл дальше. Он не мог позволить этому месту сломать себя. Не мог позволить отчаянию взять верх. Потому что если он сломается здесь, то энергия петли вырвется наружу, распространится на другие миры, дотянется до Земли, до неё, и тогда Нэтали будет обречена на ту же участь – повторять одно мгновение вечно, застрять в петле, из которой нет выхода.
Эта мысль отрезвила его лучше любого заклинания. Он закрыл глаза, углубляясь в чувствование, протягивая своё сознание во все стороны, ощупывая пространство, как слепец ощупывает стены незнакомой комнаты. Ему нужно было найти ядро петли – точку, где время впервые начало сходить с ума, где реальность согнулась под невыносимой тяжестью и сломалась, породив это безумие.
И он нашёл. Глубоко под землёй, там, где корни башни уходили в саму мануфактуру мира, пульсировал источник всего этого хаоса.
Омен чувствовал, как сознание начинает плыть по-настоящему. Он слышал крики – голоса своих врагов, которых он победил тысячи лет назад, голоса союзников, погибших в давно забытых битвах, голоса братьев Совета, зовущих его на помощь из мест, где помощь уже не нужна. И среди всего этого хаоса он услышал её голос.
«Омен… ты меня слышишь?..»
Он замер, и сердце ударило так сильно, что на мгновение заглушило весь остальной шум. Голос был настолько живым, настолько реальным, что он на секунду забыл, где находится, забыл про петлю, забыл про опасность.
– Нэтали? – позвал он, оборачиваясь, но вокруг была только пустота и эхо его собственного голоса, многократно умноженное временем.
«…ты слишком далеко…»
Голос звучал откуда-то сверху, или снизу, или изнутри его самого, он не мог понять. Омен сделал шаг вперёд, протягивая руку, пытаясь нащупать источник звука, и в тот же момент воздух рванулся назад, затягивая его в воронку. Петля. Он попался в ловушку, как глупый смертный, забывший, что в этом месте нельзя доверять ничему, даже самым дорогим голосам.
Всё начало повторяться. Он снова стоял на скале, глядя на лаву, и башня дрожала вдалеке, и воздух горел тем же самым огнём. Омен понял, что произошло, и холод ужаса пронзил его насквозь.
– Нет, – выдохнул он, хватаясь за голову, пытаясь удержать хоть какую-то нить реальности. – Я уже здесь был. Это уже было! Я помню!
Но память не помогала. Он попытался шагнуть вперёд – оказался у подножия горы снова. Попытался остановить время, призвав всю свою силу Хранителя – и время только ускорилось, завертелось быстрее, как карусель, сорвавшаяся с креплений и несущаяся к неизбежной катастрофе.
Каждое его действие перетекало в исходное состояние. Он был пленником, и впервые за тысячелетия Омен Саар почувствовал настоящую беспомощность.
Прошли часы. Или дни. Или века. Омен больше не знал, и это было хуже всего – потеря счёта времени, потеря понимания, где начало, а где конец. Он шёл по башне снова и снова, поднимался по ступеням, видел собственные отражения в стенах, слышал шёпот: «Омен Саар… Хранитель Баланса… ты ошибся… ты не выберешься… это уже было… это будет всегда…»
Иногда он видел, как сам стоит по другую сторону реки лавы и смотрит на себя с жалостью в глазах, и его губы беззвучно формировали слова: «Ты не выберешься. Никто не выбирается».
Иногда ему казалось, что он умирает – падает, горит, тонет в лаве, задыхается в пепле. А потом осознание, что всё это уже было, что он умирал здесь тысячу раз и будет умирать вечно, без конца, без надежды.
Но затем, сквозь рёв петли, сквозь гул бесконечных повторений, он услышал её голос снова. На этот раз не иллюзию, не ловушку времени – реальный голос, пробившийся сквозь границы миров.
«Омен… помоги…»
Слабый. Испуганный. Зовущий. И что-то внутри него проснулось – не надежда, нет, надежда давно выгорела в циклах повторений. Это была ярость. Ярость отчаяния, ярость любви, ярость того, кто не может позволить себе сдаться, потому что есть кто-то, кто ждёт его возвращения.
«Я не останусь здесь», – прорычал Омен сквозь зубы, останавливаясь посреди очередного цикла.
Он поднял обе руки и потянул – не пространство, не время, а саму суть петли. Мир завыл, как раненый зверь, башня затряслась, лава взметнулась вверх гигантскими гейзерами. Омен чувствовал, как кожа трескается от перенапряжения, как кровь стекает по рукам, оставляя дымящиеся следы на камне, как сила покидает тело, выжигаемая изнутри. Но он не остановился. Не мог остановиться.
– Хватит! – крикнул он, и его голос прогремел эхом через все циклы сразу, через все версии реальности, через все временные линии.
И петля разорвалась.
Мир содрогнулся так, будто сама вселенная споткнулась. Башня раскололась сверху донизу одним гигантским разломом, как треснувшее зеркало. Лава застыла в воздухе – тысячи капель повисли неподвижно, как стеклянные бусины на невидимых нитях. Крик душ, застрявших в петле, оборвался в один миг, оставив после себя тишину настолько абсолютную, что она была почти физически ощутимой. И петля схлопнулась как будто кто-то стёр саму идею времени в этом месте, вычеркнул её из книги реальности.
Омен рухнул на колени, тяжело дыша. Руки дрожали так сильно, что он не мог их контролировать. Кожа была покрыта ожогами, одежда изодрана, волосы спутаны, глаза мёртвые от усталости, что накопилась за бесчисленные циклы.
Он не знал, сколько времени прошло в реальном мире. Петля могла длиться вечность для него, но быть мигом снаружи. Или, наоборот. В этом проклятом месте разницы не было.
Когда он поднял голову, мир был мёртв. Без движения, без звука. Только пепел – серый, безжизненный, покрывающий всё вокруг, как саван. Омен с трудом поднялся на ноги, чувствуя, как каждая мышца протестует против движения.
Он не задержался тут больше ни на мгновение.
Земля встретила его тишиной, почти оглушительной после рёва погибающего мира петель. Город спал, и луна висела над крышами, отражаясь в окнах дремлющих домов мягким, спокойным светом. Нормальный мир. Живой мир. Её мир.
Омен вышел из портала, едва держась на ногах, каждый шаг давался с огромным трудом. И почувствовал отсутствие. Пустоту там, где должна была быть она. Что-то внутри ёкнуло. Холодное предчувствие.
– Нет, – прошептал он, и голос прозвучал глухо в ночной тишине.
Посмотрел в сторону её дома и понял: что-то уже произошло.
Он пришёл слишком поздно.
Глава 20
Любовь или долг
«Лишь в звоне меча мир вспоминает, что такое истина».
Сначала пришла боль – не резкая, но тяжелая, словно в череп вколачивали тупые железные костыли. Каждый удар сердца отзывался в висках тяжелым эхом, принося с собой прилив тошноты и липкого, звериного страха. Нэтали попыталась разомкнуть веки, но они казались налитыми свинцом, ресницы склеились, а во рту осел густой, сухой привкус металлической окалины и перегоревшей жизни.
Омен… где ты?
Память возвращалась неохотно, неострыми осколками: жуткие тени, смыкающиеся плотным кольцом, и тьма – маслянистая, лишенная дна, поглотившая всё без остатка. Её забрали.
Осознание полоснуло по груди ледяным лезвием, заставив, наконец, открыть глаза.
Взгляд упёрся в камень. Чёрный, вычищенный до зеркального блеска монолит пола, который отражал не её измученное лицо, а некие пугающие искажения – в глубине, под самой поверхностью, шевелились формы, которых не должно было существовать. Нэтали лежала, прижавшись щекой к этому мертвому холоду, чувствуя, как он просачивается сквозь кожу, вгрызается в кости и выстуживает саму душу. Воздух здесь был настолько разреженным, что каждый вдох обжигал легкие, вырываясь изо рта рваными облачками пара.
Она попыталась подняться, но тело предало её. Мышцы налились чугунной неподвижностью, словно вместо крови в жилах застыл мокрый песок. Вслед за оцепенением нахлынули запахи: едкая гарь, застарелая сера и что-то горькое, выедающее глаза. Так пахнет пепелище старой войны.
Собственное дыхание – сбивчивое, паническое – возвращалось к ней волнами. Нэтали с трудом повернула голову, преодолевая вспышку боли в шейных позвонках.
Зал был колоссален. Исполинские колонны подпирали само небо этого мрачного мира; каждая – толщиной с городское здание, испещренная рунами, что мерцали тусклым, багровым светом. А впереди, на возвышении, которое больше походило на алтарь для жертвоприношений, высился трон. Он казался вырезанным из костей доисторических чудовищ – острые выступы, шипы, грубые сколы черной скалы. И на этом троне восседал тот, кто казался живым воплощением энтропии.
Мордаг.
В его фигуре не было ничего человеческого, лишь избыточная, давящая мощь. Плечи, способные удержать небесный свод. Руки, покрытые шрамами-рубцами – летописью уничтоженных миров. Его кожа напоминала обожженную бронзу, вынутую из остывающего горна, а волосы, чёрные с кровавыми прожилками, тяжёлыми прядями спадали на доспех, подобно застывшим языкам пламени.
Но страшнее всего были глаза. Они не просто светились – в них бушевал настоящий, неприкрытый пожар. Смотреть в них было физически больно, как на обнаженное ядро звезды, но Нэтали не могла отвернуться, прикованная его тяжёлым, торжествующим взором. В этом взгляде сквозило почти чувственное наслаждение её ужасом.
– Наконец-то, – голос его, низкий и гортанный, пророкотал под сводами, как камнепад в глубоком ущелье. От этого звука задрожали сами кости. – Женщина, ставшая трещиной в броне Хранителя.
Нет… я никогда… я не хотела этого…
Нэтали рванулась, пытаясь встать, но лишь бессильно приподнялась на локтях. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица.
– Где я? Что вы… – голос сорвался, превратившись в хрип. – Что вы сделали со мной?
Мордаг поднялся. Медленно, с неотвратимостью тектонического сдвига. Каждый его шаг по каменным ступеням отдавался в полу ударной волной, которая проходила сквозь тело Нэтали, заставляя её внутренности содрогаться. Он спускался, становясь всё огромнее, заслоняя собой и без того скудный свет.
– В моих чертогах, – произнес он, и губы его растянулись в хищном оскале. – В складке между мирами, где крики не находят адресата. Там, где твой возлюбленный не отыщет тебя… пока я сам не позволю ему это.
Она попыталась отползти – жалкое, инстинктивное движение. Пальцы скребли по безупречному мрамору, не находя опоры. Мордаг замер над ней, нависая грозовой тучей.
– Не бойся, – прошептал он, и в этой вкрадчивой мягкости было даже больше угрозы. – Я не причиню тебе боли.
Он выдержал паузу, позволяя надежде на мгновение коснуться её сердца, прежде чем раздавить её.
– Пока.
Слезы обожгли щеки – горячие, беспомощные. Нэтали зажмурилась, шепча про себя молитвы и извинения, которые Омен никогда не должен был услышать. Она стала его ахиллесовой пятой, его величайшей ошибкой.
Мордаг присел перед ней. Жар, исходящий от его тела, был почти невыносим, воздух вокруг заметно дрожал, преломляя пространство.
– Ты не понимаешь, какую игру начала, смертная, – его рука, огромная и грубая, поднялась. Нэтали втянула голову в плечи, ожидая удара, но его пальцы лишь почти нежно коснулись её подбородка, вынуждая поднять лицо. – Полюбив Хранителя, ты нарушила равновесие вселенной. Ты сделала его уязвимым. И теперь я использую это, чтобы вырвать его сердце.
– Я не хотела… – выдохнула она, глотая рыдания. – Я просто…
– Молчи.
Это слово ударило как пощёчина. Нэтали застыла, кусая губы. Мордаг встал и отошел, его шаги снова наполнили зал резонансом.
– Омен придет, – он смотрел куда-то в непроглядную даль, и в его голосе звучало предвкушение. – Он бросит всё, чтобы спасти тебя. Забудет про долг, равновесие, титул.
Улыбка Мордага стала хищной.
– И тогда я заставлю его выбрать. Ты или равновесие. Любовь или титул. Сердце или долг.
Нет. Нет, он не должен выбирать.
Нэтали почувствовала, как внутри что-то переломилось. Страх отступил – ненадолго, но достаточно, чтобы она смогла говорить.
– Он выберет долг, – прошептала она, и слова причиняли боль – физическую, острую, как удар ножом в сердце.
Пожалуйста, пусть это будет правдой.
Мордаг обернулся и коротко, сухо рассмеялся. В этом смехе не было веселья, только древняя, как сам хаос, злоба.
– Нет, маленькая смертная. Не выберет. В этом и кроется его погибель. Я выжег в себе всё, что могло стать цепями – милосердие, привязанность, жалость. А он позволил тебе прорасти в его душе. И это убьет его.
Он снова опустился на трон, принимая позу абсолютного владыки.
– А когда он откажется от всего ради тебя, я стану Верховным Хранителем. И первым моим указом будет твоя смерть. Прямо у него на глазах. Медленная. Чтобы он понял: любовь – это проклятие, которое разит вернее любого клинка.
Нэтали почувствовала, как внутри всё окончательно рухнуло, оставив лишь пустую, звенящую бездну. Она закрыла глаза, молясь об одном: чтобы он не приходил. Чтобы он остался Хранителем. Но в самой глубине своего существа она знала – он уже в пути.
Портал не открылся – он детонировал.
Сначала пространство сковала тишина, настолько абсолютная и звенящая, что само время, казалось, захлебнулось. А затем по воздуху змеёй пробежала трещина – тончайший волосок, в котором свет и первозданная тьма сплелись в невозможный узел. Реальность не выдержала, лопнула с сухим треском перенатянутого холста.
Стены тронного зала содрогнулись. Это не было механическое колебание – камень словно затрепетал от ужаса, почуяв присутствие того, кто стоит выше законов сотворения. Пол лопнул, плиты пошли горбом, а пламя факелов затухло разом, выдыхая лишь агонизирующей черной дымкой.
Из этой рваной раны в ткани мира шагнул Омен.
Он больше не походил на человека. Это был Хранитель в своей истинной, беспощадной сути. Пространство вокруг него сминалось, накладывалось пластами, не в силах вместить избыток его реальности. Его глаза превратились в две бездонные воронки, в два провала в абсолютное ничто, где никогда не рождалось ни единого фотона. Смотреть в них было всё равно что добровольно шагнуть в бездну.
Вместо плаща за его спиной вилась живая, хищная субстанция. Тень извивалась кольцами, выбрасывала призрачные щупальца, в глубине которых на миг проступали очертания чего-то зубастого и вечно голодного. Воздух вокруг него не просто грелся – он плавился от переизбытка энергии. Каждый вдох Омена отзывался сейсмической волной, каждый шаг прорастал по полу паутиной трещин.
В правой руке он сжимал клинок, сотканный из агонии звёзд и покоя пустоты, пульсировал в ритме лихорадочного сердца. От лезвия исходило тяжёлое, сухое тепло, а само оно пело на такой высокой, вибрирующей ноте, что зубы начинало сводить.
Омен не видел зала. Его холодный взор был прикован к трону. К цели.
Мордаг, впервые за долгие тысячелетия, почувствовал, как по позвоночнику стекает липкий, позорный холод. Он уничтожал богов и стирал с карты звёздного неба целые системы, но сейчас он видел не врага. Он видел Принцип. Абсолют, сорвавшийся с цепи. Перед ним стояла сама Смерть, лишённая метафор.
– Отдай. Её. Мне.
Голос Омена не сотряс воздух – он материализовался прямо в мозгу, давящей, неодолимой силой. Каждое слово было подобно удару молота, вбивающему гвозди в крышку гроба.
Мордаг поднялся. Движение далось ему с нечеловеческим трудом, словно сама атмосфера стала плотнее свинца. Чтобы скрыть дрожь в пальцах, он призвал пламя. Яростный, оранжево-кровавый огонь окутал его тело доспехом, выжигая остатки влаги из воздуха.
– Или что? – Мордаг заставил себя усмехнуться, хотя его глаза оставались неподвижными. – Убьёшь меня? Своего брата? Члена Совета?
Омен не шелохнулся. Он смотрел сквозь Мордага, как смотрят на уже решённую задачу или на труп, чей распад – лишь вопрос времени.
– Без колебаний.
Эти два слова, произнесённые с будничной ледяной ясностью, прозвучали страшнее любого проклятия. Мордаг рассмеялся, но в этом звуке сквозила горечь разлагающегося величия.
– Вот она, твоя любовь! – он яростно взмахнул рукой, и пламя лизнуло потолок. – Смотри, во что ты превратился! Ты готов пустить миры под откос ради одной смертной, чья жизнь – лишь искра между двумя ударами наших сердец!
– Да.
Короткий, абсолютный ответ. Омен сделал шаг. Пол под его ногой не просто треснул – он рассыпался в пыль. Из разломов потянулись тонкие нити тьмы, жадно тянущиеся к теплу Мордага. Пространство между ними закипело микровзрывами: свет и мгла сталкивались, аннигилируя и обнажая зияющую пустоту.
– И ты знал это, – Омен сократил дистанцию ещё на шаг. – Когда смел коснуться её. Ты. Знал.
Мордаг стиснул зубы, его кокон из огня стал багровым, почти чёрным от ярости.
– Тогда приди и возьми! – взревел он, теряя остатки контроля. – Докажи, что ты достоин титула! Или ты просто влюблённый дурак, готовый сжечь Вселенную ради этой…
Он не стал договаривать. Вскинул руки, воздвигнув между ними стену бушующего ада. Камень под этим пламенем потёк раскалёнными ручьями.
Омен даже не замедлился. Он просто шагнул внутрь.
Стихия дрогнула. Огонь не погас, но он отшатнулся, признавая право силы. Пламя испуганно метнулось в стороны, пропуская Хранителя, чьи тени впитывали жар, как сухая земля воду. Омен шёл сквозь пекло неостановимым монолитом.
Мордаг почувствовал, как его древнее сердце сжалось. В его ладони материализовалось копьё – обсидиановое древко, увенчанное наконечником из чистого звёздного гнева.
– Что ж, – выдохнул он, принимая стойку.
Омен вместо ответа поднял меч.
Они столкнулись в оглушительной тишине. Звук просто не успевал за скоростью их тел. Ударная волна вырвалась из точки соприкосновения клинков, сметая всё на своём пути. Многотонные колонны лопались, как сухие стебли. Трон раскололся надвое. Вокруг них образовался кратер, на дне которого пузырилась расплавленная порода.
Омен двигался как оживший кошмар. Он не перемещался – он возникал в новых точках, стирая пространство между ними. Его меч пел реквием, оставляя в воздухе рваные шрамы, сквозь которые проглядывало отсутствие бытия. Мгновение и стремительный удар сверху.
Мордаг блокировал, искры застывшей энергии брызнули в стороны. Он сражался как разъярённый шторм, вращая копьё в кровавом вихре. Каждый выпад сопровождался детонацией, пламя лизало своды, плавя всё, чего касалось.
В это время обессиленная и испуганная Нэтали прижималась к дальней стене, боясь лишний раз даже вздохнуть.
Копьё прошло в волоске от лица Омена. Жар опалил край его призрачного плаща, но Хранитель даже не моргнул. Он шагнул прямо на наконечник, нарушая логику боя, и вскрыл защиту Мордага коротким взмахом снизу.
Лезвие не разрезало доспех – оно стёрло его из реальности. Защитное пламя исчезло, а следом – лоскут кожи и мышц на рёбрах. Золотая кровь – светящаяся субстанция бессмертных – брызнула на камни, вспыхивая мелкими углями.
Мордаг взревел. Вложив всю свою суть в один выпад, он вогнал копьё в грудь Омена. Остриё вошло на несколько дюймов, пробив тени и плоть, застряв в кости.
Омен замер. Он посмотрел на древко, торчащее из собственной груди, затем перевёл взгляд на ошеломлённого Мордага. И на его губах заиграла ужасающая, лишённая тепла улыбка.
– Мало.
Он обхватил обсидиановое древко голой рукой. Тени обвили оружие, выпивая из него огонь. Мордаг дёрнул копьё на себя, но Омен стоял как скала. Он начал притягивать Мордага к себе – сантиметр за сантиметром, – пока они не оказались почти вплотную. В чёрных провалах глаз Омена Мордаг увидел своё отражение: израненное, бледное лицо существа, познавшего истинный ужас.
Омен поднял меч.
В последний момент Мордаг ударил кулаком – грубо, вкладывая в этот замах всё отчаяние. Голова Омена дёрнулась, по подбородку потекла божественная кровь, но хватка не ослабла. Он медленно повернул лицо обратно, сплюнул густую жидкость и замахнулся снова.
Мордаг исчез в огненной вспышке телепортации, появившись за своим расколотым троном. Он рухнул на колено, зажимая рану на боку, сквозь которую утекала его сила.
Омен вырвал копьё из собственной груди. Звук рвущейся плоти был отвратительно чётким в наступившей тишине. Швырнул обломок оружия на пол и то рассыпалось искрами. Рана на его груди затягивалась на глазах, сшиваемая живыми тенями.
Он пошёл к Мордагу. Спокойно. Неотвратимо.
– Последний раз, – голос Омена был ровным, как поверхность замёрзшего озера. – Где она?
Мордаг закашлялся, окрашивая губы золотом. Он кивнул в сторону дальней стены, где на холодном каменном полу еле дышащим пятном лежала Нэтали.
– Там. Возьми своё проклятие, – он осклабился сквозь боль. – Но Совет не простит тебе этого. Ты выбрал искру вместо вечности. Они лишат тебя всего. Сделают изгоем. Никем.
Омен даже не замедлил шага.
– Мне. Плевать.
Мордаг хрипло, надрывно рассмеялся.
–Ты больше не Хранитель, Омен. Ты просто… влюблённый дурак.
Омен поднял меч. Лезвие вспыхнуло ослепительным, невозможным цветом, в котором свет и тьма аннигилировали, рождая чистую мощь. Это был финал.
Мордаг закрыл глаза, подставляя шею под холодное дыхание бездны.
– Ну что ж. Пусть так.
Глава 21
Выбор
«Не всякий путь ведёт к победе. Но лишь тот, что приводит домой, – по-настоящему верный».
Клинок Омена начал своё падение. Он шёл к горлу Мордага не быстро, но с той тошнотворной неотвратимостью, с какой обрушивается подмытый берег. Финал был неизбежен.
И тогда раздался голос.
Едва различимый, слабый, словно последний лепесток, сорванный осенним ветром. Но в этой звенящей пустоте зала он пронзил тишину острее любого оружия.
– Стой.
Меч замер. Лезвие дрожало в волоске от яремной вены Мордага, вибрируя так неистово, что пространство вокруг пошло рябью. Омен застыл, превратившись в изваяние из тени и ярости; его костяшки побелели, пальцы до судороги впились в рукоять, удерживая колоссальную мощь.
Секунды растягивались в вечность. Медленно, словно преодолевая сопротивление самой судьбы, Омен повернул голову.
Нэтали стояла, едва держась на ногах. Колени подгибались, мелкая дрожь колотила измождённое тело. Она походила на призрак: лицо цвета выбеленного холста, глубокие синеватые провалы глаз, волосы, спутанные и влажные от холодного пота, прилипли к вискам. Но взгляд – сильный, полный невыносимой, кристально чистой осознанности – был прикован к нему.
Мордаг открыл глаза. И медленно, удивлённо повернул голову к той, кого считал лишь разменной монетой в игре бессмертных.
– Нэтали… – имя сорвалось с губ Омена надтреснутым выдохом. Меч в его руках дрогнул, свет и тьма на лезвии потеряли свой грозный ритм.
Она подняла дрожащую руку.
– Не надо, – прошептала она. Голос был сорван, изрезан хрипом, словно она долго кричала в пустоту и теперь выжимала из себя последние капли звука. – Пожалуйста. Не убивай его.
Мир Омена схлопнулся до этого бледного лица.
– Он украл тебя! – голос, до этого холодный, надломился. – Держал как заложницу и был готов уничтожить! Он причинил тебе боль!
Нэтали закрыла глаза, и по её щеке, оставляя влажный след на восковой коже, скатилась одинокая слеза.
– Знаю.
Она снова посмотрела на него – прямо, сквозь пелену боли и усталости, обнажая свою душу.
– Но если ты сделаешь это… если убьёшь его сейчас… ты потеряешь себя.
Наступила тишина – густая, как деготь. Омен замер, и в чернильной бездне его глаз впервые мелькнуло что-то пугающе знакомое. Смертная, острая боль.
– Ты не понимаешь…
– Понимаю!