ГИРШТАЙН «Падение»
Даниэль Дасуто
ГИРШТАЙН "Падение"
Глава
Глава 1: «А вот во Франции…»
Зал Совета тонул в призрачном, мертвенном сиянии газоразрядных ламп. Их свет, обычно рассеянный вечным лондонским смогом, здесь, на вершине власти, был стерильным и безжалостным. Он выбеливал лица до состояния фарфоровых масок и отбрасывал резкие, чернильные тени, в которых, казалось, прятались призраки прошлого. Воздух не пах гарью – он был пугающе чист, насыщен озоном и едва уловимым ароматом дорогого табака.
Для Кхалеона Норвинга этот свет был подобен прожектору в допросной камере. Он сидел не на шатком ящике в закопченном ангаре, а за монументальным столом из черного эбонита и латуни. Его первый Совет. Его пальцы – и живые, и механические – лежали на кромке столешницы, считывая мельчайшую вибрацию. Где-то далеко внизу, в чреве города, ритмично били гигантские паровые поршни, качая жизнь по венам Лондона, но здесь царила тишина склепа.
– Знаковый момент, не находишь?
Голос прозвучал не в ушах, а прямо в мозжечке – холодный, отполированный до блеска, лишенный примесей сомнения. Виктор. Его тень, его броня, его безумие.
– Дебют на сцене, где декорациями служат человеческие судьбы. Твой пульс участился на двенадцать ударов. Ты боишься. Готов ли твой механизм к такому давлению, или лопнет при первой же перегрузке?
– Он выдержит, – мысленно огрызнулся Кхалеон. – Я здесь не для того, чтобы быть декоративной шестеренкой. Я – песок в их подшипниках.
– Песок стирается в пыль, – парировал Виктор с ноткой ледяной насмешки. – Будь резцом. Если твой речевой аппарат даст сбой, я возьму управление на себя. Помни: мы – единый агрегат. Но я – его прецизионная часть. Логика. Расчет. Сталь. Все то, чего тебе, с твоей жалкой рефлексией, так не хватает.
– И все это заперто в клетке из моей плоти, – жестко оборвал его Кхалеон. – Не забывай, кто здесь несущий каркас, Гирштайн.
– О, какая метафора. Что ж, удачи, «каркас». Постарайся не дать трещину.
Присутствие Виктора отступило вглубь сознания, оставив после себя лишь холодный металлический привкус на языке.
В коридоре его ждала Феврония. Она стояла в дверном проеме, и контраст был разительным: среди стали и камня она казалась почти инородным элементом в своей простой льняной рубашке. Но ее улыбка в полумраке была тем самым маяком, который привел его сюда. Именно ее тихая, но несокрушимая настойчивость месяц за месяцем подтачивала броню Тесея, пока двери Совета не отворились.
– Дай мне минуту, – ее голос был тише шелеста пара в радиаторах. – Я провожу тебя. Негоже входить в клетку со львами в одиночку.
Кхалеон кивнул, уставившись на пол, усеянный бликами от латунных плинтусов. За дверью послышался шорох ткани и характерный звон застежек. Ровно через десять минут она вышла. Преображенная.
Лен сменился строгой, вощеной кожей цвета антрацита. На запястьях тускло поблескивали сложные браслеты-коммуникаторы – ее личное оружие в этой войне инженеров. Без лишних слов она взяла его за руку. Ее ладонь была теплой, живой. Кхалеон невольно вздрогнул, и Феврония, уловив этот импульс, тут же разжала пальцы.
– Прости, – шепнула она, и в ее глазах, обычно решительных, мелькнуло смущение. – Привычка… вести подопечных.
Зал Совета встретил их тяжелым взглядом Тесея Цитадеуса. Теперь, без маски, его лицо казалось высеченным из гранита – грубым, постаревшим, но не утратившим силы. Его глаза, цвета закаленной стали, сканировали Кхалеона, словно искали микротрещины в новой детали. В этом взгляде не было приветствия – только калькуляция рисков.
Эдгар, развалившись в кресле с высокой спинкой, выпустил густое облако дыма из портативного испарителя и лениво махнул рукой. На его пальце блеснул массивный перстень-печатка.
– Входи, счастливчик, – пробасил он с той же интонацией, с какой крупье приглашает проигравшего к столу. – Твое место готово.
– Благодарю, – сухо отозвался Кхалеон, опускаясь в кресло. Кожа сиденья скрипнула под ним.
Мари появилась последней. Ее платье из темного бархата шуршало, как крылья ночной птицы. Она заняла место напротив мужа, сложив бледные руки замком.
Тесей поднялся. Его тень накрыла половину стола.
– Совет в сборе. Мари. Эдгар. Феврония. И наш… новообращенный – Кхалеон Норвинг.
Его голос, лишенный резонаторов маски, звучал глуше, но оттого еще более угрожающе.
– Мы собрались здесь не для торжественных речей. В механизм города попал гравий. После подавленного Восстания Туманов заводы лихорадит. Саботаж. Открытое неповиновение на сборочных линиях третьей секции. Паро-гвардия загоняет пар обратно в котел, но давление растет. Производство падает. Мне нужны решения. Эдгар?
Эдгар затянулся, задержал дым и медленно выдохнул, глядя в потолок.
– Мои шестеренки крутятся вхолостую, Тесей. Но, как любил говаривать наш… ушедший в небытие наставник: «А вот во Франции не бунтуют. Ибо там за каждую провинность – не исправительные работы, а билет в один конец на урановые рудники». Считаю тему исчерпанной. Завинтить гайки до упора.
Мари поморщилась, словно от зубной боли.
– Завинтишь сильнее – сорвешь резьбу, Эдгар. Мы и так отняли у них небо, заменив его бронекуполом страха. Клубы Свободомыслия пусты. Людям нужен не кнут, а иллюзия пряника. Дадим им передышку. Откроем склады с продовольствием. Феврония?
– Я воздержусь, – тихо, но твердо произнесла девушка. – Я передаю слово Кхалеону.
Взгляды скрестились на нем. Тяжелый, давящий – Тесея. Насмешливый – Эдгара. Оценивающий – Мари. И полный надежды – Февронии. Кхалеон почувствовал, как кровь стучит в висках, заглушая тиканье настенных хронометров.
– Благодарю за доверие, – начал Кхалеон. Его голос звучал чуждо, слишком ровно. – Касательно аргумента о Франции… Эдгар, ваши данные устарели. Мои источники – перехваченные отчеты дирижабельной почты и сводки из Нижнего Города – рисуют иную схему.
Он сделал паузу, ловя внимание каждого.
– Там бунтуют меньше не из-за страха смерти. Смертью рабочего не испугать, он видит ее каждый день. Там иначе устроен маховик лояльности. Когда давление в котле общества достигает критической отметки, их Управление Паром… стравливает пар. Они проводят опрос. Выясняют цену молчания. Узнают, какая мелкая деталь быта заела, и дают смазку. Не свободу – уступку. И когда человек получает эту кроху, его внутренний механизм делает вывод: «Меня услышали». Конвейер снова запускается. Все, что нужно – это клапан. Диалог.
Тишина в зале стала осязаемой. Тесей медленно повернул голову, напоминая башню тяжелого танка.
– Диалог? – он выплюнул это слово, как бракованную деталь. – И откуда у тебя, Норвинг, столь глубокие познания о французской… социальной механике? Твое личное дело лежит передо мной. Ты ни разу не покидал периметр Лондона.
Спина Кхалеона покрылась липким потом. Но Виктор уже подставил плечо.
– Атакуй. Не оправдывайся.
– Архивы Пневмопочты доступны членам Совета, – солгал Кхалеон, не моргнув глазом. – Я изучал их всю ночь. А слухи из Нижнего Города – лучший барометр, чем ваши официальные доклады. Но теория – это дым. Я предлагаю практику.
Он подался вперед, положив механическую руку на стол. Металл звякнул о металл.
– Люди на улицах… они считают меня своим. Или, по крайней мере, ненавидят меньше, чем ваши мундиры. Допустите меня к ним. Я спущусь в трущобы. Выслушаю. Стану передаточным звеном, шестерней-посредником между их гневом и этим столом. Я готов быть вашим переговорщиком.
Тесей молчал долгую минуту. Его пальцы отбивали дробь по столу.
– Рискованная инициатива. Новичок лезет в топку… Но иного инструмента у нас нет. Предложение принято. К завтрашнему утру – детальный план на моем столе. Заседание закрыто.
Вернувшись в их отведенные покои, больше похожие на золотую клетку, Кхалеон ожидал найти Леонарда спящим под грудой чертежей. Но инженер бодрствовал.
Он сидел за столом, в пятне тусклого света, и вертел в руках какой-то странный, помятый цилиндр пневмопочты. Его лицо, обычно подвижное и живое, сейчас застыло, как гипсовая маска.
– Норвинг, – позвал он. В его голосе не было привычного ехидства. Только тревога. – Сядь. Нам нужно поговорить. Пока ты там играл в политику, кое-что всплыло. Насчет твоего предложения. Насчет Франции… и насчет того, чьи именно руки на самом деле крутят вентили в этой чертовой игре.
Он поднял на Кхалеона взгляд, полный мрачного предчувствия.
– Ты не поверишь, чья подпись стоит на этих "французских" отчетах.
Глава 2: Призраки и Подмастерья
Тишина в комнате стала вязкой, как остывающая смола. Леонард не мигая смотрел на помятый цилиндр, лежащий на столе.
– Это невозможно, – наконец произнес Кхалеон. Он взял капсулу. Металл был холодным, но пальцы обожгло так, словно он коснулся оголенного провода.
На скрученном листе бумаги, вырванном из какого-то бухгалтерского гроссбуха, стояла дата – вчерашняя. И подпись. Размашистая, с характерным завитком на букве «Р», который Кхалеон видел только в старых архивах дела «Восстания Туманов».
Роман.
– Почерк можно подделать, – механически заметил Кхалеон, хотя внутри него Виктор уже проводил графологический анализ, накладывая линии на память о старых документах.
– Вероятность совпадения 99.8%, – сухо констатировал внутренний голос. – Угол наклона, нажим, микротремор руки. Это писал он. Или кто-то, кто стал его идеальной копией.
– Текст, Кхали, – прошептал Леонард. – Читай текст.
Кхалеон развернул записку полностью. Всего одна фраза:
«Франция молчит, Тесей. А вот Лондон начинает кричать. Не перепутай эхо с голосом».
– Это послание не для нас, – понял Кхалеон. – Пневмопочта сбилась. Капсула должна была попасть в личный приемник Цитадеуса, но застряла в сортировочном шлюзе, который перенаправил её в «архив», куда нас пустили.
– Если Роман жив… – Леонард нервно хихикнул, но в глазах его плескался ужас. – Значит, весь фундамент их власти, вся их драма «мы потеряли друга и построили диктатуру» – это ложь? Или… он прячется?
Кхалеон резко встал.
– Я иду к Тесею.
– Ты спятил?! – Леонард вскочил, преграждая путь. – Это козырь! Спрячь его! Шантажируй! Но не выкладывай карты на стол в первый же день!
– Это не карта, Лео. Это детонатор. И я хочу посмотреть, как взрывается лицо человека, который похоронил своего лучшего друга.
Кабинет Цитадеуса находился на самом верхнем шпиле. Здесь, за бронированным стеклом, Лондон лежал как на ладони – карта из огней и дыма.
Тесей стоял у окна, руки сцеплены за спиной. Он не обернулся, когда тяжелые двери отворились.
– Я ждал план по спуску в Нижний Город, Норвинг. А не визита вежливости.
– План будет, – Кхалеон подошел к массивному столу и положил капсулу на полированное дерево. Звук удара металла о дерево прозвучал как выстрел. – Но сначала объясните мне, как часто мертвецы шлют вам корреспонденцию?
Тесей медленно повернулся. Его лицо было каменным, но когда взгляд упал на капсулу, левый глаз едва заметно дернулся. Он подошел, взял бумагу. Его пальцы, привыкшие ломать хребты и подписывать смертные приговоры, дрогнули.
Он читал одну строку целую вечность.
– Откуда… – голос Тесея сел. Это был не голос диктатора. Это был голос человека, увидевшего привидение. – Где ты это взял?
– Ошибка пневмопочты. Случайность. Или судьба, если вы в нее верите.
Кхалеон внимательно следил за реакцией. Виктор внутри него фиксировал: расширение зрачков, бледность кожных покровов, учащение дыхания. Это не игра. Он действительно не знал.
– Он мертв, – прохрипел Тесей, сминая записку в кулак. – Я держал его тело. Я смывал его кровь со своих рук. Я видел, как его гроб уходил в печь крематория.
– Видимо, печь была холодной, – жестко ответил Кхалеон. – Или в гробу лежало что-то другое. Этот почерк свежий, Тесей. Чернила еще пахнут химией. Ваш друг жив. И он наблюдает за вами.
Тесей рухнул в кресло, словно у него перерезали сухожилия. Великий Архитектор Порядка внезапно стал просто стареющим, испуганным мужчиной.
– Если он жив… – прошептал он, глядя в пустоту. – То все, что я сделал… Все жертвы… Мари… Боже, если Мари узнает…
Он резко поднял взгляд на Кхалеона. В глазах снова сверкнула сталь, но теперь это была сталь отчаяния.
– Ни слова. Никому. Особенно ей. Если это чья-то злая шутка, я сотру шутника в порошок. Но если это он… мне нужно время.
– У вас его мало, – Кхалеон развернулся к выходу. – "Лондон начинает кричать". Кажется, так там написано?
А в это время, на шестьдесят уровней ниже, в сыром тупике Промышленного сектора, двое мальчишек возились с грудой металлолома.
– Да держи ты ровнее, криворукий! – шипел Артур, вытирая смазку со лба. Ему было семнадцать, он был тощим, жилистым и вечно хмурым, как будто родился уже с морщиной меж бровей.
– Я держу ровно, это у тебя прицел сбит! – огрызнулся Феликс. Он был на год младше, рыжий, веснушчатый и с вечной, не убиваемой улыбкой до ушей. – И вообще, зачем нам эта труба? Она весит как твоя мамаша!
– Заткнись, – беззлобно буркнул Артур, затягивая болт на самодельном каркасе. Это было жалкое подобие тех крыльев, что они видели в небе неделю назад. Вместо титана – ржавое железо, вместо сложной гидравлики – велосипедные цепи и пружины от дивана. – Эта труба – лонжерон. Без нее нас размажет по асфальту при первом же прыжке.
– Зато как полетим! – Феликс мечтательно закатил глаза, отпуская железку, которая тут же больно ударила Артура по пальцам. – Представь, Арт! Мы, как тот парень, Кхалеон! "Вжик" – и над патрулем. "Вжух" – и плюнули на шляпу бургомистра!
Артур зашипел от боли, сунул палец в рот.
– Тот парень – инженер, Феликс. А мы – идиоты с помойки. Если расчеты не сойдутся, "вжик" будет только один – когда наши кишки намотает на вентилятор.
– Ой, ну ты и зануда! – Феликс пнул кучу мусора. – "Расчеты, расчеты". Крылья – это свобода! А свобода не любит математику!
– Свобода любит, когда ты жив, – отрезал Артур, снова берясь за гаечный ключ. – Подай отвертку. Мы соберем их. Но мы соберем их правильно. Я не хочу соскребать тебя с мостовой.
Глубоко под городом, там, где старые коллекторы переплетались с забытыми линиями метро, воздух был спертым и влажным. Но в бункере "Аспиранто" пахло лекарствами и стерильной чистотой.
Томас Норвинг стоял у сложной системы жизнеобеспечения. Он был пугающе похож на своего брата – отца Кхалеона – те же резкие черты лица, тот же высокий лоб. Только глаза у Томаса были другими. В них не было доброты учителя, в них горел холодный огонь фанатика и ученого.
– Ты отправил послание? – спросил голос, исходивший не от человека, а, казалось, от самой машины.
В центре комнаты, опутанный трубками и проводами, находилось то, что осталось от Романа.
Его тело ниже пояса отсутствовало. Кожа была бледной, почти прозрачной, испещренной шрамами от ожогов и хирургических вмешательств. Вместо ног – сложная система подвесов. Вместо одной руки – грубый, но функциональный манипулятор. Он не сидел и не лежал – он парил в центре конструкции, поддерживаемый пневматикой.
– Отправил, – кивнул Томас, проверяя показатели на манометрах, качающих питательную смесь в вены друга. – Твой почерк их взбодрит.
– Зря, – прохрипел Роман. Каждое слово давалось ему с трудом, легкие свистели. – Надо было молчать. Пусть Тесей думает, что он победил.
– Он не победил, он запутался, – Томас подошел ближе, глядя в лицо искалеченного революционера. – Кхалеон теперь внутри. Он – новый фактор. Мы должны были обозначить присутствие.
Роман с трудом повернул голову. Его глаза, единственное, что осталось в нем прежнего, горели лихорадочным блеском.
– Тесей… Мари… Они дети, играющие с огнем. Они думают, что управляют городом. Но город пожирает их.
– Мы могли бы закончить это, – жестко сказал Томас. – Один приказ моим спящим агентам. Взрыв газопровода. Коллапс энергосети. Цитадель падет за сутки.
– Нет! – Роман дернулся, и трубки жалобно зазвенели. – Не смей. Хаос – это не выход. Цитадель – это структура. Кости. Если мы сломаем хребет, организм погибнет. Тесей должен править. Он знает, как держать зверя в клетке.
– Он сам стал зверем, Роман! Посмотри на себя! Это он сделал с тобой! Ну, косвенно. Его война!
– Я сам выбрал этот путь, – выдохнул инвалид, прикрывая глаза. – Я должен был сгореть тогда. Ты зря вытащил меня из морга, Том. Зря сшил меня заново. Я – труп, которого забыли закопать.
– Ты – мозг "Аспиранто", – отрезал Томас. – Мы будем ждать. Мы будем наблюдать. И если Тесей оступится… если он потеряет контроль и город начнет умирать по-настоящему… тогда мы выйдем из тени. И заберем власть. Не ради свободы. А ради выживания.
Роман горько усмехнулся потрескавшимися губами.
– "Аспиранто"… Надеющиеся. На что мы надеемся, Том? Что наши ученики окажутся умнее нас?
Он посмотрел на монитор, где мерцали сводки из города. Где-то там, наверху, Кхалеон Норвинг начинал свою игру, даже не подозревая, что под доской, на которой он играет, есть еще один уровень. И фигуры там куда страшнее.
Глава 3: Хлеб, Зрелища и Шестеренки
Лифт в Нижний Город не имел стен. Это была просто клеть из грубой арматуры, скрежещущая на тросах толщиной с руку Горация. По мере спуска стерильный озон Цитадели сменялся привычным, густым коктейлем из угольной пыли, пота и дешевого пережаренного масла.
Кхалеон стоял, вцепившись в поручень. На нем был простой рабочий комбинезон, но сшитый из ткани, которая стоила дороже, чем жизнь любого обитателя этих глубин. За спиной маячили два гвардейца Цитадели – молчаливые шкафы в броне.
– Дыши глубже, Кхали, – хмыкнул Леонард, стоящий рядом и поправляющий щегольский шарф, который смотрелся здесь так же уместно, как бальное платье на скотобойне. – Чувствуешь? Запах родины. Немного тухлятины, немного отчаяния и много немытых тел. Аж слеза наворачивается.
– Не паясничай, – буркнул Кхалеон.
– Я просто снимаю стресс. Посмотри вниз. Нас там ждут не с цветами. Скорее с гаечными ключами, и не для того, чтобы гайки крутить.
Платформа с лязгом ударилась о дно шахты. Ворота открылись. Перед ними была площадь третьего Сектора – сердце индустриальной зоны. Толпа уже собралась. Сотни лиц, перемазанных сажей. Угрюмые, злые, уставшие глаза. В первом ряду стояли не простые работяги, а заводилы – крепкие мужики с закатанными рукавами и татуировками цеховых братств.
Кхалеон шагнул вперед. Гвардейцы двинулись за ним, но он остановил их жестом.
– Ошибка, – прокомментировал Виктор в голове. Голос его был сухим и язвительным. – Ты входишь в клетку с хищниками и отсылаешь дрессировщиков. Твой рейтинг выживания падает. Но рейтинг харизмы растет. Рискуй.
– Я пришел говорить! – крикнул Кхалеон, стараясь перекрыть гул толпы.
– Говорить?! – рявкнул здоровяк из первого ряда, сплюнув черную слюну под ноги Кхалеону. – Вон, репродукторы на каждом столбе говорят! С утра до ночи! «Работайте усерднее», «Слава Цитадели». Ты-то нам что скажешь, перебежчик? Шмотки на тебе барские, а рука – железная. Ты теперь цепной пес Тесея?
Толпа глухо зарычала, подаваясь вперед. Кто-то поднял обрезок трубы.
– Я тот, кто заставил их погасить Маяк! – Кхалеон поднял механическую руку. Сервоприводы взвыли, и он с силой ударил кулаком по железной балке ворот. Металл со звоном прогнулся. Звук заставил толпу замолчать. – Я тот, кто летал над вашими головами. Я не пес. Я – посредник.
Леонард тут же влез, широко улыбаясь и разводя руками, словно торговец на ярмарке.
– Граждане! Земляки! Ну что вы такие кислые? Мы к вам не с пустыми руками! Мой друг хотел сказать, что Цитадель… э-э-э… обделалась. Да-да! Они боятся. Производство падает, ваши станки стоят, а их задницы мерзнут без тепла. Поэтому они прислали нас спросить: чего вы хотите? Не «работать больше», а реально – чего?
Здоровяк нахмурился, глядя на Леонарда как на умалишенного.
– Чего хотим? – переспросил он. – Да воздуха чистого мы хотим! Вентиляция в пятом цеху не работает полгода. Люди легкие выплевывают к тридцати годам!
– Записано! – Леонард картинно вытащил блокнот. – Вентиляция. Что еще?
– Смены сократить! – крикнула женщина с изможденным лицом. – По четырнадцать часов у станка! Детей не видим!
– Пайки нормальные! В супе скоро одни опилки будут!
– Охрану с цехов убрать, шмонают как воров каждый вечер!
Голоса посыпались со всех сторон. Кхалеон слушал. Он смотрел в эти лица и видел не «массу», не «ресурс», а людей. Того самого старика из переулка. Своего отца.
– Я не могу обещать вам всего и сразу, – громко сказал он, когда гул немного стих. – Но вентиляцию починят. Смены сократят на час. Пайки пересмотрят. Взамен – вы запускаете линии.
– А гарантии? – прищурился здоровяк. – Словами сыт не будешь.
– Гарантия – я, – твердо сказал Кхалеон. – Я останусь здесь. В цеху. Буду работать с вами, пока не запустят вентиляцию. Если обманут – я первый вдохну эту дрянь вместе с вами.
Толпа зашумела, но теперь в гуле слышалось одобрение. Леонард толкнул друга локтем в бок.
– Ну ты герой, – шепнул он. – А если Тесей пошлет тебя к черту с твоими обещаниями?
– Тогда у нас будет бунт, который возглавлю я, – тихо ответил Кхалеон.
В бункере "Аспиранто" мерный писк приборов казался оглушительным. Томас Норвинг протирал спиртом контакты на манипуляторе Романа. Его движения были резкими, нервными.
– Ты видел его? – прохрипел Роман, глядя на экран монитора, где транслировалась запись с камеры наблюдения в третьем Секторе. Кхалеон стоял перед толпой, подняв механическую руку. – У него твои глаза, Том. И упрямство твоего брата.
– У него нет ума моего брата, – огрызнулся Томас, с силой захлопывая крышку инструментального ящика. – Брат был ученым. Он понимал последствия. А этот… щенок играет в мессию. «Я останусь с вами». Идиот. Тесей использует его как живой щит, а потом спишет в утиль.
– Или он станет тем, кем не смогли стать мы, – возразил Роман. Боль прострелила остатки его тела, он поморщился, но продолжил. – Лидером. Не из тени, как мы. А на свету.
– Лидеры на свету долго не живут! – Томас резко развернулся. В его глазах полыхнула застарелая обида. – Ты тоже полез на свет, Роман! И посмотри на себя! Кусок мяса на проводах! Я не позволю, чтобы с племянником случилось то же самое.
– Ты заботишься о нем? – в голосе Романа прозвучало удивление.
– Я забочусь о генетическом материале! – рявкнул Томас. – Он – Норвинг. В его голове – потенциал. Если он сдохнет в канаве, играя в благородство, это будет расточительством.
Он отвернулся к пульту, но Роман заметил, как дрогнули плечи друга. За цинизмом Томаса скрывался страх. Страх потерять последнего родного человека, как он уже потерял брата и почти потерял самого Романа.
– Мы должны связаться с ним, Том, – мягко сказал Роман. – Не сейчас. Позже. Когда он поймет, что Цитадель его предала. Он придет к нам.
– Если доживет, – буркнул Томас.
Вечер в Цитадели был тихим. Кхалеон вернулся в свои покои, вымотанный, пропитанный чужими жалобами и запахом дешевого табака. Он сбросил комбинезон, оставшись в брюках и рубашке, и вышел на балкон.
Ветер здесь, на высоте, был ледяным, но чистым.
– Тяжелый день?
Он не услышал, как она подошла. Феврония стояла у перил соседнего балкона, разделенного с его лишь невысокой декоративной решеткой. Она была без своего кожаного «боевого» костюма, в простом домашнем платье, и ветер трепал её темные волосы
– День как день, – Кхалеон потер виски. – Обещания, торги, ложь во спасение. Обычная политика, верно?
– Ты не врал им, – тихо сказала она. – Я видела сводки. Ты добился распоряжения о ремонте вентиляции. Эдгар был в бешенстве, но Тесей подписал. Ты… удивительный человек, Кхалеон.
Она перегнулась через перила, глядя на него с нескрываемым интересом. В её взгляде не было той холодной оценки, как у Мари, или высокомерия Эдгара. Там было тепло.
– Я просто делаю то, что должен, – он подошел ближе к решетке. Между ними было меньше метра. – Я инженер. Если механизм сломан, я его чиню. Общество – тот же механизм.
– А ты? – вдруг спросила она. – Твой механизм… он болит?
Кхалеон замер. Она смотрела на его руку. Не с жалостью, не с отвращением, как многие, а с какой-то нежной грустью.
– Иногда. Фантомные боли. Кажется, что пальцы все еще там, чувствуют холод… А потом смотришь – а там металл.