Багровый лёд
— Сука — сквозь зубы произнес Рэн.
— И под пытками,— проигнорировал его Эйн, — сознался в преступном сговоре и был казнён согласно законам Ордена.
Помощник Главы давил, запугивал и, вероятно, не преувеличивал. Рэна и правда могут казнить за малейший намёк на попытку свергнуть власть. Сейчас любое слово Рэна может сыграть против него самого.
Но не сходилась какая-то деталь. Рэн понять не мог, что не так в его собственной версии. Да он утаивал, он не сказал только про монеты.
Всё остальное чистая правда, он действительно просто решил помочь перетащить карету. Хотя здесь он всё же приврал, это был приказ хозяйки постоялого двора. Иначе она бы его легко вышвырнула.
Старая ведьма.
Не стал он упоминать и Мило с Корин. Им и так досталось. Остальное рассказал всё что помнил. Эсира и его чушь про поющие камни и реку. Всё это он как на духу рассказал Эйну. А про самозванку молчал. Сказал что не помнил её слова.
Брякнет что-то про ясаравов и Главу, и считай уже висит с гордым клеймом повстанца. Как он может сейчас озвучить обвинительные речи в адрес Главы Ордена? Даже если это не его слова, сказать такое вслух всё равно что дать признание. Даже если здесь только Рэн и её верный пёс, он мёртвой хваткой схватится за любую возможность обвинить.
Рэн рассказывал всё не спеша и вдумчиво. Прикрывался болью в рёбрах. Но на самом деле больше пытался сконцентрироваться и не ляпнуть ничего лишнего. Хотя боль была нешуточная.
К Рэну пришло осознание, помощник Главы хотел услышать что-то чего Смол на самом деле не знал. Что-то такое, что знала та убитая девушка. Эсир. И возможно Тиан? Эйн ждал озвучивание грандиозного плана.
— Я тот, — Рэн хмыкнул, — кто помогал людям в поиске коз и овец, и я же по-твоему планировал свергнуть власть? Ты так убедительно это рассказываешь, что даже я могу в это поверить.
— Так люди и будут слышать эту историю. Потому что твои поступки вызывают слишком много вопросов.
— Я не знаю, почему она назвалась именем умершей баронессы, — Рэн повторял это уже наверное раз в двадцатый, — не знаю что Байтан сказал Главе Ордена. Всё что произошло со мной за тот день я рассказал вам. И у меня нет логичного того что происходило.
— Потому что не хочешь раскрывать своих хозяев, — Эйн хмыкнул, — например, твой напарник весьма подозрительный тип.
Рэн тяжело вздохнул и зажмурился от боли в ребрах.
— Мой напарник в руках людей той баронессы или кто она там, — с трудом произнес Смол.
— Но сам ты этого не видел. Она могла тебе соврать.
— Могла, — без эмоций произнес Рэн. — но я этого никак не узнаю.
— Смотрю на тебя и думаю, — вздохнул помощник Главы, — Они ведь могли выбрать кого угодно, почему именно ты...
— Рожей удачно вышел.
Эйн никак не отреагировал на шутку. Рэн устало выдохнул и начал медленно укладываться на нары.
— Придёшь, как появятся новые вопросы, — произнес Смол, укладывая свое израненное тело на деревянную поверхность, — а лучше приходи, чтобы просто выпустить меня.
Эйн уже направился к двери, но вдруг остановился.
— Если что вспомнишь, скажи стражникам, чтобы нашли меня
— Да, я кое-что вспомнил, — произнес Рэн.
Эйн обернулся.
— Забыл сказать тебе: пошёл ты — не открывая глаз, произнёс Рэн.
В тишине камеры послышался тяжёлый вздох и звук удаляющихся шагов. Скрип двери, лязг засова и звон ключей эхом отозвались от стен.
Помощник ушел.
Рэн то проваливался, то выныривал из сна. Вопрос, который мучал его вторые сутки, не давая покоя: неужели в этом замешан Тиан?
За три года напарник ни разу не вызвал у Рэна сомнений. Ни разу не подставил, не бросил, не обманул. Так ведь?
Или Рэн просто не хотел замечать?
Где-то в углу камеры мерно капала вода. Рэн вспомнил, как тогда ледяные капли пропитали его рубашку насквозь. И так отчётливо, будто это было совсем недавно.
Но прошло уже три года.
День тогда был паршивый во всех смыслах. Он не мог уйти от двух земляных холмиков. Вода поливала его и деревянные сколоченные наспех надгробья уже несколько часов. Кто-то из односельчан пытался уговорить его уйти с кладбища. Но Рэн не слышал. Молча отмахивался и стоял.
В тот день их не стало.
В тот день Рэн потерял всё.
Но продолжал как обычно дышать и сердце как обычно билось. Только жизнь его перестала быть обычной. Есть ли справедливость в смерти?
Им было плохо, они болели, и стонали от жара и бреда. Теперь им там лучше? Не больно?
Если в смерти облегчение, то почему его душу выворачивало на изнанку? Было так больно, что он даже вскрикнуть был не в силах. Он не чувствовал ни холода дождя, ни пронизывающего ветра, ни полных воды сапог, ни коленей увязших в грязи. Он стоял перед могилой матери и сестры, вжимая кулаки в землю и не мог даже всплакнуть.
Винить ли свою невнимательность, волю судьбы или криворукого напарника, какая разница?
Рэн не спас их.
Рэн с напарником перепиливали горбыль. Напарник не рассчитал силы, пилу заклинило, и тот недолго думая своей тупой башкой, резко дёрнул её на себя. Острое полотно вылетело из пропила и скользнуло по правой руке Рэна рассекло мышцы до кости, повредило сухожилия. Хорошо хоть до кисти не дошло, иначе, он бы навсегда остался калекой.
Рана была глубокой. Платить за ранение на лесопилке владельцем, которого был самый богатый человек округа никто не собирался. Он несколько раз наведывался к хозяину лесопилки, но слуги даже не позволили пересечь порог не то, что доложить хозяину. Последний раз грозили палками. Так знаменитый на всю округу своей добротой то ли князь, то ли барон, так и не узнал, что его лучший лесник побирается и едва сводит концы с концами. Управляющий лесопилкой сказал, что платят за работу. И если рука не зажила через три дня выходных, это только твои проблемы.
Спустя две недели после ранения Рэн попробовал работать левой рукой, но управляющий платил за объем поваленного леса. Тех денег, что Рэн заработал едва хватало на еду. Он напрашивался на любую работу, но справлялся с ней ужасно и его быстро выгнали.
“Выздоровеешь и приходи!” — сказал ему управляющий.
От нагрузок правая рука не прекращая болела и пришлось обивать порог лекаря с просьбами дать обезболивающее. Цену лекарь назначил такую, что будь Рэн полностью здоров, зарабатывал бы на чарку снадобья полгода, не меньше.
Мать и сестра работали не покладая рук. Ткали теплые вещи. Погода была мерзкая. На дворе конец мая, а холода не отпускали горную местность. Он ругался на них, за то что не отапливали дом, пока он искал возможность заработка. И только к его приходу затапливали печь. Экономили на дровах, ведь никто не думал, что холода затянутся почти до лета. Запасы на зиму почти закончились, а закупать новые было не за что. Цены вскочили втридорога, хотя все прекрасно знали, что склады полны дров. За лесорубами был глаз да глаз, любого кто хоть деревяшку утащит тут же кормили плетьми.
Они заболели, сперва сестра, а следом и мама. Рэн рванул в лес собрал как можно больше дров, не думая о последствиях. И его не поймали. Он ругал себя за трусость, ведь если бы он набрался храбрости, если бы не верил росказням о патрулях, которые якобы прочесывают лес на наличие правонарушителей, будь он чуть смелее и наглее мама с сестрой бы не заболели.
Рэн приходил к дому лекаря каждый день, умоляя спасти их, дать лекарство. Смол готов был выполнять любую работу, если бы не рука, которой пошевелить было больно.
— В писари ко мне пойдешь, дам лекарства, — ухмыльнулся, старый козёл.
Седая жидкая бородёнка лекаря потрясывалась от смеха.
Рэн начал учиться писать. Но на это требовалось время, а у его матери и сестры времени не было. Надо было их кормить, надо было ходить за дровами. И работать за еду.
Дни сменялись, неделями, и неожидано обеим стало легче. Сестра наконец-то уснула спокойно.
— Сынок? — матушка приподнялась на локтях, хмуро смотря на Рэна, — ты чего раздетый? Как рука?
Он уставший от бессонных ночей, сидел рядом с ее постелью. Рэн смог только положить свою голову матери на колени и вдохнуть ее такой родной запах. До сих пор помнил как материнские тёплые руки гладили его рыжие волосы.
— Всё наладится, всё будет хорошо, — приговаривала она.
И он верил. Потому что она всегда была права. По обветренному лицу здоровяка текли слезы и он только крепче прижимался к материнскому животу.
Как бы Рэн не старался уговорить её лечь обратно в постель, матушка была непреклонна. Она встала, закутавшись в теплую шаль, и направилась на кухню. Раздавала команды, что чистить, куда складывать, как резать. Они готовили её фирменную похлебку.
Рэн этот вкус никогда не забудет. Даже сейчас на языке чувствовалась солоноватая горечь от этих воспоминаний.
— Что-то я совсем стара стала. Устала. Я немного посплю.
Рэн уложил матушку в постель, и сидя подле неё прислушивался к её мерному дыханию и не заметил, как сам уснул.
Утром он проснулся.
А они нет.
Он стоял посреди комнаты, укутанной страшной тишиной. И смотрел на них. Самых дорогих для Рэна людей. Он не помнил как вышел, дошел до соседей. Он ни слова не вымолвил, но его поняли. Быстро организовали все обряды. Засыпали тела землей и разошлись по домам. А он так и остался стоять на коленях перед могилами, которые беспощадно поливал дождь.
А потом из пустоты родилась злость.
Рэн плохо помнил, что за мысль сподвигла его тогда пойти к дому лекаря. Но он отчетливо помнил как тарабанил по воротам и орал во всю глотку, призывая лекаря выйти.
Несмотря на моросящий дождь собрались зеваки. Кто-то смотрел на Рэна испуганно, кто-то с пониманием, а кто-то с любопытством. Лекарь вышел в сопровождении своих сыновей.
Рэн не помнил всю их словесную перепалку. Всё смешалось с личными и профессиональными оскорблениями. Но он помнил слова лекаря:
— Не моя вина, что ты голодранец.
Первый удар дубиной Рэн помнил очень хорошо. Помнил как рухнул в лужу. Как сапоги его сыновей отбивали на его рёбрах болезненный ритм. Как скрежетал на зубах песок. Как лужа из рыжевато-коричневой стала красной. Помнил и вкус крови на языке, когда ему рассекли губу.
Кто-то из деревенских все же вмешался. Лекарь, единственный в округе, пользовался такой властью, что заступиться за Рэна мог только староста. И то потому что сам недолюбливал лекаря.
А дождь всё лил и лил, пока все разбредались по своим домам. Староста попытался помочь Рэну встать, но тот лишь отмахнулся.
“Я сам. Спасибо”
Возвращаться в одинокий тихий дом Рэн не хотел.
Через несколько часов он уже сидел в трактире. Рубашка уже высохла на нём, украшенная пятнами засохшей крови. Кто-то горлопанил песни, не попадая в ритм. Кто-то танцевал под это пение. Гогот, музыка, всё смешалось в единый гул. Рэн не хотел тогда тишины. Она сводила с ума и отдавалась болью в солнечное сплетение.
Он опустошал третий кувшин вина, когда в дверях появились сыновья лекаря.
Рэн поднялся и направился прочь. Видеть их у него не было сил. Но тупицы решили отыграться
Они смеялись над смертью его матери и сестры. Звук их смеха до сих пор отзывался в ушах Рэна. Впервые в жизни он испытал это чувство, когда все что происходит будто не с тобой. Он видел картинку как его руки наносят удар за ударом, но он не чувствовал сами удары, он ощущал ярость. Вокруг раздавались крики, звон разбитой посуды, переворачиваемой мебели. Он бил, промахивался, били его, он уварачивался, и всё это словно он видел со стороны.
В ушах раздавался звон, когда он пропустил удар по голове, потом в нос. Кто-то из улюлюкающей толпы вмешался в драку и столо легче отбиваться. Всё закончилось только когда прибыли гвардейцы. Рэн пошатываясь стоял, оперевшись на перевернутый стол, утирая кровь из разбитого носа. Хозяин трактира показывал то на него, то на сидящих на полу сыновей лекаря. Одному знатно разбили бровь и он прижимал какую-то ткань, чтобы остановить хлещущую кровь. Второй заплывшими глазами осматривал нанесенный ущерб. Никто не стал вмешиваться, не выступил в защиту Смола и на него благополучно повесили всё. Сыновья лекаря сказали что всё оплатят. А Рэна и его помощника в драке вытолкнули за дверь с устным запретом появляться в трактире. И только окунувшись в прохладу ночи, Рэн заплывшим глазом осмотрел своего мужчину, который помог ему.
Высокий, крепкого телосложения. Затянувшийся и довольно свежий шрам, идущий от уха до уголка губ, добавлял ему очарования наемника. Взгляд его блестел от всплеска энергии, так бывает после драки частенько. Чёрные волосы были собраны в хвост. Резкие черты лица, всё это удавалось рассмотреть под светом уличного фонаря.
— Это где тебя так? — незадумываясь спросил Рэн, указывая на шрам.
— Один мудак оставил, — шрамированный сплюнул на землю. — Наподобие таких как эти.
Мужчина кивнул в сторону таверны и ухмыльнулся.
— Отомстил?
Мужчина нахмурился
— Сегодня точно правосудие свершилось, — он не ответил на вопрос Рэна и протянул ему флягу. — За знакомство.
— Рэн, — он схватил флягу и пригубил, жар крепкого алкоголя опалил горло и Смол закашлялся. — Что это... за дрянь...
— Я Тиан, — мужчина похлопал Рэна по спине. — А это живая вода. Приводит в чувства.
— Живая, — сиплым голосом сказал Рэн. — Мать твою... она мне глотку прожгла!
Тиан хохотал от перекошеного лица Рэна и от того как Смол не задумываясь выпил воды из ведра, предназначенного для лошадей.
Вот так и началась их трехлетняя дружба. Но только теперь Рэн задался вопросом. Почему Тиан оказался там в это время?
“...ты просто пешка, в игре против Главы Ордена.” — вспомнил он слова Эйна.
Рэн мысленно выругался.
Это просто совпадение. Случайность за случайностью. И вот он здесь.
Холод камня просачивался сквозь тонкую ткань рубахи, забирая остатки тепла. Рэна знобило.
Каждый синяк, каждая рана после допроса напоминали о себе тупой болью.
Рэн медленно перекатился на бок, стиснув зубы. Он прижался лбом к шершавой, влажной стене, пытаясь найти точку опоры.
Воздух в камере был спёртым, затхлым, им невозможно было надышаться. Горло пересыхало с каждым вдохом, а в груди будто застрял комок грязной ваты. Рэн зажмурился, но под веками не было темноты, только расплывчатые лица: Глава в маске, баронесса-самозванка, булочник, Тиан...
Они кружились в такт пульсирующей боли. Рэн погрузился в сон.
Глава 20
Человек, укрывший от людей своё зло, делает зло хозяином своим. Человек, скрывающий от себя собственную рану, даёт ей власть над собой.
Священное писание культа Багровый Нефрит Первая Скрижаль Обнажения!.— Ещё раз! Повторяю! – каждое слово сопровождалось звуком хлыста, — Кто это допустил?
— Я не знаю — прохрипел парень, раскачиваясь на цепях. — Не знаю
Глава Ордена, тяжело дыша, остановилась в дверях. Сердце бешено колотилось от недавнего бега, но времени прийти в себя не было. Она осторожно толкнула дверь, чтобы та не издала ни звука.
Камин отбрасывал красноватые отблески, жаровня раскаляла воздух. Дышать было тяжело. Казалось, она спустилась на какой-то из кругов ада. В нос ударил тошнотворный запах, который всегда бывает в местах, где людям причиняют боль и страдания.
Аггар вертел в трёхпалой руке кинжал, и скучающе стоял у стены, но увидев Главу вытянулся по стойке. Писарь поднял голову и тут же собрался вскочить, но она подала знак остаться на месте.
Пройдя в каменную комнату с низким потолком, Астил замерла. Истерзанные бесчисленными ударами плетьми, шестеро мужчин висели на цепях.
Астил перевела взгляд на начальника тюрьмы Ордена, который стоял к ней спиной. Он не слышал её присутствия.
Закатанные рукава некогда белой рубахи оттеняли крепкие загорелые руки. Одежда теперь была украшена красноватыми каплями и розовыми разводами. Ткань, мокрая от пота, липла к его широкой спине.
Не получив внятного ответа на вопрос, начальник начал ходить из стороны в сторону, словно зверь в клетке. Когда ей был виден профиль начальника, Астил замечала как раздуваются его ноздри и как тяжело вздымалась его грудь. А ещё его взгляд. Он смотрел то прямо перед собой, то поворачивался к узникам. Астил могла лишь предположить каким был его взгляд. Она видела его в такие моменты десятки раз.
В его карих глазах не бывало отстранённости судьи. Не холодная пустота начальника, который вынужден быть жестоким. Всегда была пустота голодного животного, что почуяло кровь и готовилось к нападению. Пустота, которая забирала всё человеческое в нем.
Астил отправила евнуха за отрядом солдат ещё полчаса назад, когда запыхавшийся слуга ввалился в её кабинет с криком:
“Беда, начальник тюрьмы пытает своих людей!”
Но отряд прибудет минут через десять. Если Онак сорвётся сейчас, у неё за спиной только двое стражников и палач.
Писарь не в счёт, слишком тощий.
Онак его поломает первым. А парнишка только недавно сдал экзамены и радовался службе, как это бывает в первые полгода. Не хотелось ей снова писать письма с враньем и утешениями вместе с сундуками с золотом его родителям. И дело было не в жадности.
Стоило начальнику пригладить свои темно-каштановые волосы, и рука Главы тут же спустилась к эфесу меча. Её стражники повторили тоже движение. Но никто не рискнул обнажить оружие.
Астил закрыла глаза и глубоко вздохнула. Мысленно взмолилась, чтобы отряд прибыл до того, как Онак разнесет здесь всё. До него ей оставалось шагов десять, но она всё так же медленно подкрадывалась к нему.
Глава часто приходила, в момент когда уже всё заканчивалось. Когда всё вокруг, включая самого Онака, было в крови истерзанных жертв. Когда от мебели оставались щепки.
Она чаще видела последствия.
Реже моменты самой вспышки. А вот начало и предвестники, ей удавалось застать всего несколько раз. Сейчас как раз был тот момент. Глава очень хотела понять как именно начинается безвозвратное превращение человека в чудовище. Она неотрывно следила за Онаком.
Сердце Астил еще колотилось от бега, который был ей не по статусу. Но степенный шаг, положенный Главе Ордена, занял бы не меньше пятидесяти минут. Не по статусу ей и проучивать своих подчинённых лично. Но Эйн на задании, поэтому получасовая пробежка и она здесь. Несмотря на свой статус, ей придётся просить подчиненного успокоиться, и умолять оставить солдат в покое. Возможно придётся убить.
Сделать хоть что-то, чтобы трагедия не повторилась в который раз.
Чтобы в который раз не ходили дурацкие слухи о том, что “проклятый Онак снова изрубил десяток солдат и никто не найдёт на него управу”. Чтобы не вешать тех у кого длинный язык, что ещё больше подкрепит слухи. Чтобы не придумывать несуществующие задания, на которых якобы погибли их солдаты. Не писать об этом фальшивые отчёты, подделывать документы и письма.
Астил стиснула зубы. Нужно было убрать Онака ещё год назад. А лучше бы в их первую встречу. У неё были все условия, чтобы казнить его. Кто знает, как бы тогда сложилось, но одной проблемой сейчас было бы меньше. Но на кой-то чёрт она его спасла, защитила. И не раз, и не два.
Почему бы ей не окликнуть Онака сейчас? И сразу прекратить всё, не дав начаться. Последние раз пять или шесть ей почти удавалось успокоить его голосом. Точнее он отвлекался на её команды и его успевали скрутить. Только отряда всё ещё нет.
Астил смотрела на Онака и не знала, сработает ли её голос в этот раз. Остановится ли Онак, если она скажет «стой». Или рванёт в её сторону с обезумевшим взглядом. Она никогда не знала. Он был обоюдоострым мечом без рукояти. Можно ударить врага и порезаться самому.
Онак остановился и рясущейся рукой Онак провел по челюсти. В другой он сжимал кожаный хлыст так крепко, что вздулись вены.
— Как они смогли пробраться сюда? — голос Онака стал ещё ниже.
Едва узник собрался ответить, как последовал удар и вскрик. Онаку не нужны были ответы, ему нужен был повод выпустить свою злость.
Он закрыл глаза и глубоко вдохнул. Астил смотрела на его профиль, окрашенный красноватым пламенем, и не верила себе. На лице всегда сурового, сдержанного, жуткого Онака ей показалось, что отразилось...
Блаженство.
Глава стиснула эфес меча.
Ей хотелось того же. Ударить, не думая, не оправдываясь, не выслушивать потом часы дурацких вопросов о том, имела ли она на это право как Глава Ордена.
Онак мог резать всех направо и налево, и никто не вызвал бы его на ковер к Тайному Совету. Потому что у него была Астил. Каждый эпизод его вспышки ярости и гнева, которые он не мог контролировать были заботливо прикрыт Главой Ордена.
В груди Астил разрасталось тяжёлое чувство тоски. Её за Байтана могли снять с должности. Злость поднималась выше.
Она стиснула зубы. На завтра он даже не вспомнит, что здесь натворил. А ей всё подчищать, заметать, оправдывать
Подвешенный за руки заключенный, выплюнул сгусток крови.
— Не знаю, — прохрипел он, — Возможно тайный ход.
— Какой тайный ход? — Онак бросил плеть, подбежал к узнику и схватил его за грудки.
Цепи заскрипели, когда начальник тюрьмы начал трясти узника. Глава услышала марш приближающегося отряда.
Плеть упала к её ногам, как раз вовремя. Не глядя вниз, она носком сапога подцепила хлыст, подбросила и поймала. Послышался свист и плеть звонко ударила Онака по спине. Он вскрикнул и тут же обернулся.
— Так увлекся, что не заметил меня, — Глава свернула кнут, но на всякий случай не выпускала его из рук. — Я тебя сто раз окликнула.
Глава ударила не так сильно, чтобы рассечь кожу, но достаточно, чтобы он ощутил удар. Плети рассекли ткань рубахи. Хлыст оставил на коже красноватый пульсирующий след. Онак хмурился от боли.
Потирая плечо, он опустил голову, чтобы не выдать своего гневного взгляда.
На самом деле Глава не звала его. Но чувство вины и боль работают лучше, чем просто боль.
— Извините, Глава, — его голос был полон едва сдерживаемой злости, — Но я проводил допрос.
Онак тут же бросил взгляд за спину Астил на замерших палача и писаря. В его глазах читалась их дальнейшая незавидная участь.
— Я проходила мимо, — соврала Глава, поняв на кого он смотрит.
Голос ее был напряжённым и не менее злым.
— И что-то я не припомню, чтобы я подписывала или озвучивала приказ кого-то пытать.
Онак перевел тяжёлый взгляд на неё.
— Я действовал согласно внутреннему приказу, по которому я могу
— Этот приказ распространяется на военное время, — тут же осадила его Астил, — Или я чего-то не знаю?
Онак закусил губу. Он долго исподлобья смотрел ей в глаза, пока наконец не отвернулся.
— Снять всех с цепей, — произнесла Глава, прожигая взглядом Онака. — привести лучших лекарей. Если кто-то из них умрёт, лично сообщить мне. А узнаю, что слухи распускаете лично вырву языки!
Солдаты тут же бросились снимать с цепей узников, которые были похожи на кукол. Им осталось только оторвать конечности и голову, чтобы Онак мог вдоволь наиграться. Истерзанных мужчин осторожно уносили из комнаты.
Онак игнорировал пристальный взгляд Главы, смотря на носки своих сапог. Он медленно провел рукой по голове, приглаживая волосы.
— Прекрасная работа, — что-то в тоне её голоса говорило об обратном, — На них живого места нет и это всего за час. Онак, какого черта
Онак прикрыл глаза ладонью и провёл пальцами по векам, словно стирал усталость.
— Я выполняю здесь свою работу, — он откашлялся, прочистив горло.
— Работу мясника? — процедила сквозь зубы Астил.
— А ты не для этого меня держишь? — Онак с презрительной ухмылкой повернулся к Астил. — Я же твоя самая любимая зверушка
В ней всё было на грани. Кулаки крепко сжаты, челюсти сомкнулись до скрипа. В ней бурлила злость, которую она не могла выплеснуть.
— Всем выйти! — никто не стал переспрашивать её приказа.
Через несколько минут комната опустела, оставив их наедине. Повисла напряженная тишина.
— Ты мне нужен был вчера! Вчера я бы позволила тебе снять с нужного мне человека шкуру! Но вместо этого ты куда-то пропал а теперь самовольно пытаешь наших людей
Астил помолчала несколько секунд.
— Я ждала тебя несколько часов. Отправила лучший отряд искать тебя Если ты сейчас же не объяснишь мне что здесь происходит и где тебя носило, я подам на тебя рапорт Тайному Совету. И в этот раз я защищать тебя не буду.
Онак молчал. Смотрел на неё исподлобья. Карие глаза покраснели, но он практически не моргал. Она также не сводила с него глаз, скрытых за маской.
Он усмехнулся невесело, одними уголками губ.
— Я вдруг тебе понадобился? Ты вдруг обо мне вспомнила? И в какие же моменты ты обо мне вспоминаешь а точно, когда надо с кого-то шкуру спустить.
— Тебе платок дать или рубахой утрёшь слёзы? — без тени улыбки произнесла она.
— Астил! — злобно крикнул он, — Я с лёгкостью могу свернуть тебе шею!