Шаманка

Это был удар ниже пояса, точно рассчитанный и попавший в самую цель. Панихида. Я должна была попасть туда, во что бы то ни стало. И в этот миг отчаяния в голове, словно вспышка, возникла дерзкая мысль — воспользоваться проходом в кабинете мистера Уиллиса. Мне нужно было обратить этот хаос в свою пользу.

Я взбежала по лестнице и проскользнула в кабинет. Элеонора еще не успела в нем обосноваться. Сначала она решила стереть все, что напоминало о прежнем хозяине — во дворе сжигали кипы бумаг и обломки старой мебели. Уверенным движением я нащупала в стене потайную дверь, она беззвучно поддалась, впустив в сырой, неприветливый подвал.

В полутьме, почти на ощупь, я принялась искать тот самый проход, через который скрылся мистер Уиллис. Пальцы скользили по холодному камню, пока глаза не привыкли к подземному мраку, ия не разглядела узкую щель в кладке.

Выход был в идеальном месте — в глухом тупике, заваленном бочками. Сделав несколько шагов в сторону, я растворилась в гуле оживленной улицы, слившись с толпой, стекавшейся к зеленому холму.

Я пришла, чтобы попрощаться с Майком, но нам не дали даже взглянуть на него в последний раз. Его уже спешно предали земле, без свидетелей, в чужой, невысказанной тишине. Стражники дали сухой залп в серое небо, а собравшимся позволили лишь бросить по цветку.

Как этого было мало! Как он заслуживал большего! Воспоминаний, слез, живых слов. Но никто не сказал ни слова о том, каким он был. И все, что от него осталось, — это скупые буквы, высеченные на грубом камне: «Майк Гарри Филд. Наш друг и брат».

Словно и не было всей его жизни — ни улыбки с ямочками, ни веселой искорки в глазах, ни растрепанной шевелюры. Словно он и был всего лишь этими словами: друг, брат. И точка. Без дат, без «любимого», без «вечной памяти». Просто был. И больше его нет.

С гневом и презрением к этому фарсу я подняла глаза и медленно провела взглядом по собравшимся. Лица были словно вырезаны по одному шаблону: опущенные взгляды, сжатые губы, выражение не столько горя, сколько сдержанности. Здесь были все, кому положено было прийти. Их скорбь была пустой, в ней не было Майка, не было того парня, который мог рассмешить целую улицу.

И тут мой взгляд, скользя по этим безликим фигурам, наткнулся на него. Уорен Миллер. Он стоял в первом ряду, лицом к лицу со свежей могилой и его невозможно было не заметить. Потому что в то время как все остальные изображали приличествующую моменту скорбь, на его лице была высечена подлинная, глухая ярость, которую он даже не пытался скрыть. Он смотрел прямо на грубую каменную плиту, не моргая, будто пытался взглядом прожечь эти буквы насквозь. Его скулы ходили ходуном под кожей, челюсти были сжаты так, что выступали жесткие бугры. Руки, опущенные вдоль тела, были сжаты в кулаки, белея от напряжения. Все в нем кричало о сдерживаемой буре.

И в этом немом, напряженном состоянии я прочла то же самое, что бушевало и во мне: прожигающее неприятие и всесокрушающую ярость от жалкой несправедливости всего происходящего. Презрение к этой спешке, к этой фальшивой тишине, к этому безликому камню вместо живого, смеющегося парня.

Как странно.Он, всегда такой циничный, такой отстраненный, в этот момент был единственным, кто горел подлинным, честным огнем, что обжигал его изнутри. Он не видел меня, он не видел ничего, кроме этой каменной надписи.

И в этот миг, через весь ряд спин и все наше сложное, колючее прошлое, я почувствовала неожиданную, острую связь с ним: мы были по разные стороны во всем, но в этой кричащей, яростной скорби за светлого человека, которого мир не оценил, мы стояли на одной стороне.

На меня упали капли дождя, размывая слезы. И вдруг, против воли, память нанесла мне ответный удар. Один, казалось, уже позабытый эпизод словно из другой жизни.

Я тогда сбежала из-под присмотра Помнящих, прихватив разноцветные склянки, чтобы собрать в них дождь. Помню, как носилась по поляне, и в какой-то момент столкнулась со своим напарником по побегам так, что полетела на траву, а он просто повалился рядом, будто это и было главной целью нашей игры.

Когда приступ смеха начал стихать, я воскликнула:

— Посмотри, какое красивое небо, Уорен! — Я тыкала пальцем вверх. — Мне кажется, это облако похоже на маму! Такое же красивое.

— Ты ее помнишь? — отозвался он и развернулся в мою сторону, оперевшись на локоть.

— Помню, но не уверена, что именно такой она и была. Я часто представляю ее себе, ее образ. Он довольно размыт, и я думаю, что отчасти это плод моего воображения.

— Как-то грустно. — Ему передалось мое настроение, он поднял взгляд обратно в небо, укутанное спешно проплывающими облаками. — А я вижу чертополох. Это ты. Ты — дикий горный чертополох.

Слово было грубым, и я не могла понять — зачем он выбирает что-то колючее и невзрачное, когда кругом так много прекрасных луговых цветов.

— Чертополох колется, — пробормотала я, пряча эмоцию за плоской интонацией.

— Именно поэтому и выживает, — отозвался он. — И в его суровой силе есть красота. Та, что о себе не знает.

Я тогда подумала, как это странно — разглядеть красоту в том, что всеми силами отталкивает от себя весь мир. И решила разрядить атмосферу.

— Ну, зато в другом облаке я вижу барашка!

— А я вижу лучника, он натянул стрелу и вот-вот выстрелит в какое-то животное. — Он задумчиво прищурился. — А, так это же твой барашек!

Мы залились смехом.

— Прекрати! Не трогай этого милого барашка! — Я по-детски надула губы.

— Если ты попросишь, то не буду, — вкрадчиво произнес Уорен.

— Я прошу, — пробормотала я и одарила собеседника милейшей улыбкой.

— Ну, просто попросить недостаточно, знаешь ли.

Он опять начал корчить из себя взрослого.

— Хм. Что же я могу для тебя сделать? — подыграла ему я.

— Поцелуй меня.

Он сказал это негромко, почти на выдохе, но слова прозвучали четко, не как просьба, а как констатация желания.

— Уорен, — Я смутилась, — опять ты со своими шуточками!

— Я не шучу, Кэти. И никогда не шутил.

Он повернул голову, и его взгляд, серьезный и тяжелый, поймал мой — растерянный и испуганный.

— Почему ты улыбаешься? — спросил Уорен, не отрывая взгляда.

Улыбка тут же застыла на моих губах. Я не заметила, что улыбаюсь — это был нервный, бессмысленный рефлекс.

— Как думаешь, нам попадет за сегодняшнее? — быстро перевела я разговор, пытаясь вернуть его в безопасное русло.

— Кэти, — его голос стал низким и твердым, почти металлическим. — Со мной тебе не о чем волноваться. Запомни это раз и навсегда.

— Знаешь, мне сегодня приснился кошмар. Я увидела свой день рождения, мама и папа живы. Они устроили большой праздник. И вдруг все замолчали. Я обернулась посмотреть, куда все смотрят. И я увидела его. Духовидца. Он медленно шел, неотрывно глядя на меня, его белые волосы с косичками спадали до пояса. Он был такой древний. И я знала, зачем он явился — за мной, чтобы я стала его женой. Я посмотрела на родителей, а они улыбались. Это было так ужасно, Уорен. Я кричала, а тебя не было рядом, чтобы меня защитить. Никого с Каменного утеса не было.

Он молча взял мою руку в свою, сжимая так, будто пытался удержать от падения.

— Послушай, я расскажу тебе одну историю, которую мне рассказал отец. В Кровавую ночь он был последним, кто видел твою мать. Умирая, она сказала ему, что любой, кто прикоснется к ее дочери силой и разбудит злость вашего рода, будет проклят. Когда отец увидел у тебя медальон, он понял, кто ты. Все Стражники знают эту историю. Так что даже если меня не будет рядом, вряд ли кто-то рискнет проверить на себе проклятие. Но я всегда буду рядом.

Тишина повисла между нами. Но в ней созрела ужасная догадка.

— Это он убил ее? Твой отец? — выдохнула я, и мир вокруг поплыл.

— Она была дочерью вождя, проводник магии, а он — Стражник во главе Братства, потерявшего всех жен из-за магии. Ты знаешь, что случилось в ту ночь. — Его голос сорвался, в нем зазвенела отчаянная защита.

— То есть ты на его месте тоже убил бы меня?! — бросила я ему в лицо, вскочив на ноги.

Он тоже поднялся.

— Я никогда не оказался бы на «его месте». Но я вижу истинную тебя — дочь древнего рода, который не вычеркнуть из крови. Я знаю, кто ты на самом деле. Шаманка.… — Его голос сорвался, когда в моих глазах померк свет. — Но… Кэти! Постой! Ты услышала не то, что я хотел тебе сказать! КЭТРИН!!!

Он кричал мне вслед, но я уже была далеко от него.

А после этой ссоры он пришел ко мне в форме. С багровым синяком под глазом — свидетельством того, как далеко зашел конфликт с отцом. И главное — как он закончился. Не его победой, не бунтом, а этим синяком и этой предательской формой.

— Кэтрин, — Его голос был чужим. — Хватит. Хватит делать вид, что меня не существует.

— А ты разве существуешь? — Я попыталась пройти мимо, но он преградил путь.

— Я делаю то, что должен! — Вспыхнул он, и его глаза черные глаза метнули искры. — Кто, по-твоему, должен следить, чтобы Стражники не переходили черту?

— О, герой! — Я закинула голову. — Значит, ты теперь в их стане, чтобы «смягчать удар»? Удобно, когда совесть так ловко устроена.

Я видела, как сжимаются его челюсти. Он был зол, по-настоящему зол. А между нами вырастала пропасть.

— Ты ничего не понимаешь! — почти крикнул он, отчаянно сгребая рукой волосы. — Тебе легко судить, стоя тут, в своей праведной обиде! У тебя есть выбор, кем быть?

— А у тебя был! — выпалила я. — Ваших матерей уже ничто не вернет из Нижнего мира, они заплатили цену за черную магию. Братство продолжает бессмысленную войну за территории, но ты не обязан был становиться Стражником. У тебя был выбор.

Мой взгляд скользнул по его руке, по шраму на костяшках пальцев, тому самому, что он получил от удара в челюсть Томасу за очередное оскорбление в мой адрес. А теперь сам стал таким же.

Его гнев потух, сменившись какой-то томительной усталостью.

— Если бы ты только знала мысли Томаса…

— Мысли? О чем ты говоришь, Уорен?

— Просто… Не сложно догадаться. Забудь, — хрипло произнес он. — И забудь, как все было. Теперь все будет иначе.

Он резко развернулся и зашагал прочь, его прямая спина казалась непробиваемой броней. Стена непонимания между нами превратилась в непреодолимую гору.

Тогда на нашей поляне, глядя ему вслед, я боялась новой, чужой силы в нем. Потом годами боялась той ярости, что он излучал при каждой нашей встрече. А сейчас, стоя на кладбище под дождем, я вдруг почувствовала сомнение — а что, если под этой броней все еще живет тот мальчик с чертополоховой поляны? И что, если он страдает также, как я?

Но это сомнение было той сырой гнилью, что чуть не начало разъедать мою решимость изнутри.

И я его тут же задавила в себе. Как чертополох.

Я заставила себя разжать пальцы, вцепившиеся в мокрую ткань платья. Заставила себя поднять глаза на могильный камень, чтобы навсегда запомнить эту ярость вместо сомнения. И в этот момент краем глаза я заметила, что у дороги, почти скрытая пеленой дождя, стояла темная фигура в черном плаще. Высокая, неподвижная, в надвинутом на лоб капюшоне. Это не был кто-то из наших. От фигуры веяло не яростью, как от Уорена, а чем-то куда более страшным. Спокойным, узаконенным расследованием.

Сердце забилось где-то в горле. Я смотрела на силуэт, он был повернут на меня и на свежую могилу передо мной. Он уже связал меня с этим холмиком сырой земли. Он, возможно, уже связал меня со смертью, которая сюда привела. Я и сама знала, что это так. Майк… Это я его уб