Сага Вильярионов: Сердце повелителя
Звучало убедительно. Почти по-взрослому. Прагматично.
Но где-то глубоко внутри, под этим слоем рациональных объяснений, сидела правда. Маленькая, горячая, пугливая правда. И она не имела ничего общего с интересом к «пониманию подданных».
Она шептала всего два слова: «Он мой».
Этот шёпот был таким тихим, что его можно было не услышать. Таким страшным, что его хотелось немедленно задавить. Но он был.
С этого момента игра изменилась. Теперь я искала его не просто так. Я искала его, чтобы подтвердить существование этой правды. Чтобы поймать его взгляд и увидеть в нём – хотя бы на миг – отзвук того же безумия, что поселилось во мне.
Я стала чаще «сворачивать не туда» по дороге в библиотеку. Чаще «решать подышать воздухом» именно в том дворике, откуда был виден вход в башню Тарриана. Я научилась смотреть краем глаза, не поворачивая головы. Научилась различать его шаги среди десятка других – лёгкие, ровные, неспешные.
Он был тенью, которая манила меня из моего золотого мира. Тенью, в которой, как мне чудилось, было больше света и правды, чем во всех свечах бального зала.
И самая большая ложь заключалась в том, что я верила: всё это можно контролировать. Что это просто «интерес». Что однажды я удовлетворю любопытство и всё пройдёт.
Я верила в это. Я должна была в это верить. Потому что альтернатива – признать, что в десять лет я, наследная принцесса Элевейна, потеряла покой из-за взгляда мальчика-слуги, – была невозможна. Совершенно невозможна. Но от этого не переставала быть правдой.
Глава 3. Незримое прощание
Солнце. Оно светило так же ярко и безучастно, как в тот день, когда я впервые увидела его. Теперь его лучи казались мне колючими и назойливыми, они высвечивали каждую пылинку в воздухе и напоминали, что мир за окном живёт своей жизнью, в которой нет места моему странному смятению.
Фрейлина Элвис застегивала на мне утром платье с таким сосредоточенным видом, словно облачала статую для парада.
– Сегодня, Ваше Высочество, после занятий с магистром Торином у вас запланирована прогулка в зимнем саду. Герцогиня Амелия хочет обсудить цветы для будущего бала.
Я кивнула, глядя в окно на безоблачное небо. «Он сейчас на тренировочном поле. Под этим солнцем. Или в кузнице, где ещё жарче». Мысль пришла сама, цепкая и неотвязная.
– Ваше Высочество? – фрейлина посмотрела на меня с лёгким укором. – Вы меня слушаете?
– Конечно, – автоматически ответила я. – Прогулка с герцогиней. Цветы. Я запомнила.
Как-то, когда магистр Торин говорил о дипломатических провалах – о том, как одно неосторожное слово, одно письмо, попавшее не в те руки, может разрушить удерживаемый десятилетия мир между двумя государствами, я слушала вполуха. Вместо карт с границами королевств я видела карту Академии. И на ней – одну точку. Башню на северо-востоке.
– Принцесса, ваше мнение? – сухой голос архивариуса вывел меня из задумчивости.
Я вздрогнула. Я не слышала вопроса.
– Простите, магистр, я задумалась о… хрупкости договоров, – выпалила я первое, что пришло в голову.
Торин прищурился. Его взгляд, острый как шило, будто проткнул мою ложь насквозь.
– Хм. Интересно. А мне показалось, вы думаете о чём-то более… осязаемом. Впрочем, продолжим.
После урока я вышла в коридор. Яркий свет из высоких окон слепил. Прогулка с герцогиней Амелией казалась пыткой. Я не могла вынести мысли о том, чтобы час говорить о розах и пионах, в то время как он где-то здесь, в этом же здании, под одним со мной небом. Может, он сейчас вытирает пот со лба после тренировки. Может, точит клинок в прохладной полутьме арсенала. Может, просто стоит у узкого окна своей башни, глядя на те же облака, за которыми наблюдаю сейчас я.
«Нет, – сурово сказала я себе. – Это должно закончиться. Сегодня. Я принцесса. У меня есть долг. Я пойду на эту глупую прогулку, буду улыбаться и говорить о цветах».
Я сделала шаг в сторону зимнего сада. И тут услышала за спиной обрывок разговора двух служанок, вытиравших пыль с ваз:
– …а Ленна-то, говорят, герцог сегодня в наказание на конюшню отправил. Весь день убирать навоз за лошадьми будет.
– За что?
– Да кто его знает. Задумался, что ли, на тренировке. Герцог строгий…
Всё. Все мои благие намерения рассыпались в прах. Сердце ёкнуло – не тревогой, а чем-то горячим и острым. Он наказан. Он один в пыльной, пропахшей потом лошадей конюшне. В такую жару.
Я резко развернулась. Фрейлина Элвис, следовавшая за мной в трёх шагах, чуть не налетела на меня.
– Ваше Высочество? В зимний сад не этой ли дорогой…
– Я передумала, – сказала я, и голос мой прозвучал чересчур резко. – Мне… нужно проверить нового жеребца отца. Он прибыл вчера.
– Но принцесса, ваш наряд… такая жара… Да и герцогиня ждёт!
– Пусть подождёт! – вырвалось у меня. Я никогда не позволяла себе такого тона со слугами. Элвис отшатнулась, глаза её округлились. Я тут же пожалела, но отступать было поздно. «Он наказан. Он один». Эти слова мантрой стучали в висках. – Я просто быстро сбегаю и вернусь. Не отходите далеко.
Я почти побежала по коридорам, срываясь с намеченного маршрута, как сорвалась с него моя воля. Я не думала о последствиях. Я думала о том, чтобы увидеть его. Хотя бы краем глаза. Убедиться, что с ним всё в порядке. Это было глупо, безрассудно и совершенно необходимо.
Конюшни находились в дальнем конце каретного двора. Чтобы добраться туда, нужно было пересечь открытое пространство, залитое палящим солнцем. Я выбежала из-под арки, и жар обрушился на меня тяжёлой, удушающей волной. Пыль взметнулась из-под моих башмаков. Я бежала, не чувствуя ни духоты, ни того, как тяжёлое парадное платье прилипает к спине. В голове был только один образ: он, склонившийся над скребницей в полутьме.
Я ворвалась в длинное, пропахшее сеном, кожей и животным теплом помещение. Прохлада после улицы ударила в лицо. Несколько конюхов, копошившихся у стойл, обернулись и замерли с открытыми ртами, увидев раскрасневшуюся, запыхавшуюся принцессу с растрёпанными от бега волосами.
– Ваше… Ваше Высочество?..
– Я… я посмотреть на нового жеребца, – выдохнула я, пытаясь отдышаться и сделать вид, что так и было задумано. – Где он?
– В конце, в отдельном боксе, ваша милость, – пробормотал старший конюх. – Но вы же… может, отдохнёте сначала, воды попьёте?
– Нет, – коротко бросила я и пошла по проходу, стараясь не спотыкаться о разбросанную солому.
Он был здесь. Я почувствовала это ещё до того, как увидела. Воздух будто изменился, стал гуще. И тут я заметила его. В самом дальнем, тёмном углу, где чистили сбрую. Он оказался не один. С ним был герцог Тарриан.
Я замерла за стойлом, прижавшись к грубой древесине. Они не видели меня. Герцог говорил что-то тихо, но жёстко, тыча пальцем в разобранные удила. Ленн стоял, опустив голову, но не сгорбившись. Его спина была прямее, чем у любого придворного на балу. Он молча кивнул в ответ на слова Тарриана. Не оправдывался. Не ныл. Просто принял.
Тарриан что-то ещё сказал, развернулся и ушёл в другую сторону конюшни. Ленн остался один. Он вздохнул, почти неслышно, и поднял голову. Его взгляд упал на луч пыльного света, пробивавшийся сквозь зарешеченное окно. И на его лице, обычно таком сдержанном, я увидела… усталость. Такую глубокую, взрослую усталость, которая не должна быть на лице мальчика. И что-то ещё. Одиночество. Острое, как лезвие.
Птица в моей груди взметнулась и забилась в истерике. Мне захотелось подбежать к нему. Сказать… я не знала что. «Мне жаль»? «Я здесь»? Это было безумием. Я стояла, потная, с пылью на подоле дорогого платья, и смотрела, как он берёт тряпку и начинает методично, с каменным лицом, вытирать металлические части сбруи.
Я так и не подошла. Не посмела. Я украдкой наблюдала за ним ещё несколько минут, а потом так же тихо, как пришла, выскользнула обратно на палящее солнце.
То ли давешний дождь, то ли постоянно напряжённые нервы – но что-то во мне сломалось. К вечеру у меня запершило в горле, а к ночи поднялся жар. Тело ломило, в голове гудел туман, солнце за окном давно сменилось тьмой. Ко мне вызвали лекаря. В бреду мне мерещились его полные усталости глаза. Я бормотала что-то о солнце и конюшнях. Мама сидела у моей кровати, её лицо было жёстким от беспокойства и… разочарования.
Наутро, когда жар немного спал, в комнату вошёл отец. Он выглядел серьёзным и озабоченным.
– Лира, – начал он мягко, но твёрдо. – Ты понимаешь, что натворила? Ты, наследная принцесса, бегала одна по жаре, в служебные помещения, слегла… Из-за чего? Из-за коня?
Я молчала, глядя на свои руки, что лежали поверх одеяла. Лгать ему прямо в лицо я не могла.
– Я… мне было нужно проверить, – пробормотала я.
– Проверить можно с охраной и без этой сумасшедшей гонки, – папа сел на край кровати. – Элвис говорит, ты была странная последние дни. Рассеянная. Я думал, Академия тебе на пользу. Но, видимо, я ошибся.
Сердце у меня упало. Я уже понимала, какими будут его следующие слова. Попыталась его остановить:
– Папа, нет… я…
– Ты ещё ребёнок, Лира. И ты – наследная принцесса нашего королевства. Единственная наследница. Твоё здоровье, твоя безопасность – важнее любых уроков. Пока ты не научишься благоразумию, занятия будут проходить только во дворце. Мы вернёмся в столицу, как только ты окрепнешь.
Протест, мольба, отчаяние – всё это поднялось во мне комом. Но я знала этот тон. Решение было принято. Его не оспоришь.
Через неделю, когда я ещё была слаба, но уже могла сидеть в карете, меня увозили из Академии. Я сидела у окна, завернувшись в лёгкую шаль, и смотрела на удаляющиеся шпили. Солнце, мой невольный союзник в моей провальной авантюре, светило всё так же ярко.
И тут, на самой дальней стене, окружавшей Академию, я увидела одинокую фигуру. Невысокую, в сером. Он стоял неподвижно, глядя на наш кортеж. Расстояние было огромным, я не могла разглядеть его лица. Но я знала, что это он. Он смотрел на меня. И, кажется, провожал.
Карета повернула за поворот, и его фигура скрылась из виду. Я откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза. В груди не было ни боли, ни даже тоски. Была пустота. Холодная, огромная пустота, в которой эхом отдавался звон того самого хрустального бокала. Только теперь он звучал как погребальный колокол.
Игра в охотника закончилась. Меня увезли из леса. Но моя непойманная добыча – его образ, его взгляд, его одинокая фигура на стене – навсегда осталась со мной. Запертая внутри, вместе с этой новой, ледяной пустотой. И с пониманием, что я сама, своим безрассудством, отрезала себя от того единственного места, где он был.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ: ТОСКА
Глава 4. Узоры из пыли
Дворец встретил меня не просто стенами. Он встретил меня тишиной. Не мирной, а густой, выглаженной, как дорогая бархатная подушка, на которую аккуратно уложили мою прежнюю жизнь и придавили крышкой. Шум Академии, гул голосов в столовой, скрип перьев в библиотеке, отдалённые крики с тренировочных полей – всё это сменилось мерным тиканьем напольных часов в коридоре, шелестом страниц, которые переворачивала фрейлина, и приглушёнными шагами слуг в войлочных тапочках.
Мои дни обрели железный ритм, выверенный до минуты.
Утро: История с магистром Вейлоном. Сухой, как осенний лист, старик, который видел в королях и битвах лишь схемы для запоминания. Я слушала, кивала, отвечала безупречно. А в голове примеряла каждую тактическую дилемму, каждое решение полководца: «А что бы сделал он?» Не король Элрик или герцог Тарриан. А тот мальчик со стены. Как бы он поступил, оказавшись в ловушке у Перекрёстка? Отступил бы? Прорвался? Нашёл третий путь, неочевидный и дерзкий? Мысленные ответы приходили сами – обычно это был самый прямой, самый жёсткий, но и самый честный вариант. И это пугало меня своей ясностью.
День: Языки. Староэлевейнский, торговое наречие, моркраунский диалект. Учитель хвалил мой слух и память. Особенно легко мне давался моркраунский. Гортанные звуки, которые другим резали слух, ложились на язык будто родные. Я ловила себя на том, что вполголоса повторяю старые пастушьи песни, которым учил нас преподаватель, и в груди снова щемяще отзывался тот самый звон. Я стала искать книги о Моркрауне. Не официальные хроники, а записки путешественников, сборники легенд, описания обычаев. Я изучала их, как шпион, искала в них… его. Отзвук той земли, что взрастила его суровую прямоту.
Вечер: Музыка и «изящные искусства». Арфа стояла в углу комнаты как укор. Я касалась струн, и они издавали правильные, благородные звуки. Но музыки не было. Была техника. Я играла сложные сонаты, а в ушах стояла тишина его взгляда. Герцогиня Амелия пыталась научить меня вышивать гербы. Иголка в моих пальцах становилась непослушной, а взгляд раз за разом соскальзывал на узор из причудливых корней на обложке книги по геральдике – я выпросила её из библиотеки. Это дерево казалось мне бесконечно более живым и важным, чем стебли роз на канве.
Физически я была здесь. В солнечных залах, за столом, уставленным фарфором. Но внутренне – я была там. В пыльном луче света в конюшне. У его ног, где лежала разобранная сбруя. На стене, с которой он смотрел мне вслед.
Отец наблюдал. Он видел мою безупречную учёбу и моё ледяное отстранение. Иногда за обедом он пытался завести разговор:
– Герцог Тарриан прислал донесение. Говорит, на границе снова неспокойно. Кассиан усиливает патрули.
Я поднимала глаза от тарелки.
– Кассиан боится, – говорила я, и мой голос звучал ровно, безразлично. – Усиление патрулей – это демонстрация силы, которая нужна тому, кто чувствует слабость. Он тратит ресурсы на показную мощь. Это ошибка.
Отец смотрел на меня с невыразимым чувством – смесью гордости и тревоги.
– Ты стала много читать о военном деле, солнышко.
– Чтобы понимать мир, в котором я буду править, нужно понимать, как его ломают и как собирают, – парировала я, снова отводя взгляд к окну. Это была не детская обида. Это была позиция. Я строила стену из собственной компетентности, за которую можно было спрятать кровоточащую рану.
Мама пыталась иначе. Она приходила в мои покои, садилась рядом, гладила по волосам.
– Тебе скучно, Лира? Хочешь, устроим небольшой приём? Пригласим молодых дворян? Граф Элдрин привёз своего сына, он всего на два года старше, очень воспитанный мальчик…
– Нет, мама, спасибо, – я отвечала с холодной, вежливой улыбкой. – У меня завтра сложный урок по экономике. Мне нужно подготовиться.
Молодые дворяне, их напудренные парики, заученные комплименты и робкие взгляды вызывали во мне лишь острую, почти физическую тошноту. Рядом с их картонным совершенством призрак того молчаливого, неудобного, настоящего мальчика становился лишь ярче.
Самым страшным были ночи. Не потому, что было темно. А потому, что исчезал последний контроль. Во сне ко мне приходили не образы, а ощущения. Я не видела его лица. Я чувствовала тепло – то, что исходило от его плеча в пыльном луче солнца. Я чувствовала запах – смесь кожи, конского пота, чистого металла и чего-то горького, похожего на дым. Я слышала не голос, а ритм – ровное, спокойное биение сердца, которое почему-то казалось знакомым, будто я засыпала под этот стук ещё до рождения.
А потом приходило другое чувство. Потеря. Острая, режущая, как если бы у меня отняли часть легкого, и я не могла дышать полной грудью. Я просыпалась с этим чувством, с одышкой и с мокрым от слёз лицом. И лежала в темноте, глядя в потолок, пока ледяная маска принцессы не собиралась обратно по кусочкам.
Однажды утром, разбирая старые книги в библиотеке, я нашла в одной из них засохший цветок. Простенький синий колокольчик, давно утративший цвет и запах. Кто-то когда-то давно использовал его как закладку. Я взяла его в руки, и что-то дрогнуло во мне. Это было хрупкое, ненужное свидетельство чьей-то мимолётной привязанности. Чьей-то тоски.
Я не выбросила его. Я аккуратно положила в маленькую серебряную шкатулку для украшений. Теперь у меня было два сокровища: сухой цветок и призрачный образ мальчика в сером. Оба одинаково недосягаемые. Оба одинаково мои.
Я училась. Я взрослела. Я становилась идеальной принцессой с холодным умом и безупречными манерами. Но под этим идеальным слоем, как под гладью замёрзшего озера, клубилось и росло что-то иное. Не детская инфантильная грусть. Тоска. Тоска по чему-то, что я едва успела коснуться и тут же потеряла. Тоска, которая не ослабевала, а закалялась, превращаясь в стальную струну, натянутую где-то глубоко внутри. Она не звучала. Она вибрировала. Тихим, неумолимым гулом, напоминанием о том, что где-то там, за стенами дворца, существует другая правда. И моё место – рядом с ней. Рядом с ним.
Просто пока что все дороги к этой правде были наглухо заперты. А ключ – та самая одинокая фигура на стене – оставался по ту сторону.
Глава 5. Беспокойная кровь
Сны стали моими тайными союзниками и мучителями.
Днём я была прилежной ученицей. Отвечала чётко, держала спину прямо, а мысли в строгом порядке. Но ночью этот порядок рушился. Время в снах текло иначе – не линейно, а как всполохи света в темноте. Я не видела картин. Не было лиц, комнат, узнаваемых мест. Были… ощущения.
Но чаще всего – запахи.
Запах мокрой хвои, влажной земли и камня, прогретого за день. Запах, от которого щекочет в носу и становится так странно спокойно на душе, будто вернулась домой после долгой дороги. В тот дом, которого у меня никогда не было. К этому запаху примешивался другой – выдубленной кожи, воска и металла, холодного, но не враждебного. Будто старый, надежный меч в ножнах лежит рядом на камне.
А потом – чувство. Полной, абсолютной безопасности. Той, что не нужно ничем обеспечивать. Она просто есть, как земля под ногами. Как будто рядом кто-то стоит. Большой, сильный, незыблемый. И его одного достаточно, чтобы весь мир стал надёжным и простым. В этом сне-ощущении я была маленькой. Совсем крошечной. И меня оберегали. Любили, даже не говоря об этом.
Именно от этого я просыпалась.
Не сразу. Сначала приходила потеря. Острая, физическая, как удар ножом под рёбра. Будто то самое незыблемое присутствие вдруг вырвали, оторвали с мясом. Оставалась дыра. Вихревая, ледяная пустота, которая тянула внутрь всё – воздух, свет, покой.
Я вскакивала на постели, задыхаясь, с бешено колотящимся сердцем. Руки дрожали. Я хваталась за горло, будто мне перекрыли дыхание. В глазах стояли слёзы, но плакать я не могла. Только сидела, сгорбившись, и пыталась вдохнуть, пока холодный пот стекал по спине.
А потом – стыд.
Дикий, жгучий стыд. Что это было? Почему я, почти уже взрослая девушка, наследная принцесса, вижу такие детские, такие жалкие сны? Почему тоскую по какому-то призрачному чувству безопасности, которого у меня, по сути, никогда и не было? У меня есть отец. Мать. Дворец, стража, целое королевство. Но во сне этого не хватало. Требовалось что-то другое. Что-то… древнее. И бесконечно далёкое.
Стыдилась я и того, что первым делом после пробуждения, ещё до того, как отдышаться, я искала в памяти не отца, а… его. Тот взгляд в толпе. Тот силуэт на стене. Будто моё подсознание ставило знак равенства между мальчиком-слугой и тем ощущением абсолютного покоя. Это было возмутительно. Унизительно.
Я пыталась бороться. Заставляла себя перед сном повторять генеалогию элевейнских родов или сложные дипломатические формулы. Надеялась, что усталость мозга выключит эту непотребную чувствительность. Не помогало. Сны приходили всё равно. А наутро я снова злилась на себя за собственную слабость.
Но однажды утром, отпивая остывший чай и глядя на туман за окном, меня осенило. Это было не слабость. Это был симптом. Призрачная боль в ампутированной конечности. Значит, что-то было отнято. Что-то реальное. Не просто плод моей воспалённой фантазии.
И если это что-то было реальным, о нём можно было найти сведения.
С этого дня моё отношение к занятиям изменилось. Они перестали быть каторгой. Они стали… расследованием. Я слушала магистра Вейлона не просто для галочки. Я выискивала в его сухих повествованиях о брачных союзах и договорах намёки на необычное. Вчитывалась в каждое упоминание Моркрауна. Заметила, что после трагической гибели Элиана Вильяриона все документы об отношениях двух королевств стали удивительно скупы, словно кто-то прошёлся по ним гусиным пером, вымарывая неудобные детали.
Я начала рыться в архивах. Сначала осторожно, под предлогом подготовки к урокам истории. Потом всё настойчивее. Старый архивариус, Сигизмунд, сначала ворчал, видя, как я перетаскиваю тяжёлые фолианты, покрытые вековой пылью. Но я вела себя безупречно: в белых перчатках, аккуратно перелистывая страницы. И вопросы задавала неглупые.
– Магистр Сигизмунд, а почему в договоре 312 года есть ссылка на «древний и нерушимый залог крови», но сам текст этого «залога» ни в одном приложении не приведён?
Старик хмурился, поправлял очки.
– Много чего было утеряно в Смутные времена, Ваше Высочество. После переворота в Моркрауне… много документов сгорело. Или было изъято.
– Изъято кем? – не отступала я.
Он лишь разводил руками, и во взгляде его мелькало что-то вроде страха. Мне это было знакомо. Такой же страх я видела в глазах отца, когда заговаривала о чём-то, связанном с нашими северными соседями.
Я углубилась в магические трактаты. Не те, что для светских дам, с рецептами любовных отваров, а старые, пахнущие плесенью и ладаном фолианты по династической магии. Язык был архаичным, сложным. Но я упрямо продиралась через дебри заклинаний и ритуалов. И обнаружила, что магия крови – не метафора. Это самая мощная, самая древняя и самая опасная из связей. Ею скрепляли не просто договоры. Ею связывали судьбы. Навсегда.
Идея меня не пугала. Наоборот. Она давала объяснение. Тому щемящему чувству узнавания. Той тоске по дому, которого не знала. Тем снам, которые были не фантазией, а… эхом. Отзвуком настоящей связи.
Но вместе с объяснением пришла новая буря чувств. Если это правда, если меня с кем-то связали магически, ещё в колыбели… то где он? Кто он? Почему я одна несу эту тоску, а его нет рядом? Он мёртв? Или его, как и упоминания о «залоге крови», просто… изъяли из моей жизни?
Я закрывала книгу, прижимая ладони к гладкому переплёту. Сердце сжималось уже не от стыда, а от гнева. Тихого, холодного, созревающего где-то в глубине.
Значит, мои чувства, эта бессмысленная тяга к мальчику в сером, эти сны – всё это могло быть не моим? Всего лишь исполнением какого-то древнего заклятья? Моя тоска, моё смятение, это щемящее чувство потери – всего лишь программа, вшитая в кровь?
От этой мысли становилось невыносимо горько. Будто у меня украли самое ценное – право на собственные, настоящие чувства. Даже если они были болезненными и неудобными, они всё же были моими. А теперь выходило, что и они могли быть частью чьего-то давнего политического расчета.
Я сидела в луче пыльного света в архиве, и внутри меня кипела тихая буря. Гнев на неизвестных магов и правителей, которые распорядились моей душой. Горечь от возможной фальши собственного сердца. И под всем этим – упрямая, непокорная искра.
Нет. Я не позволю. Не позволю какому-то старому ритуалу решать за меня. Если связь и правда есть – я найду её конец. Я узнаю правду. И тогда уже сама решу, что с ней делать.
Сжигать на костре как ненавистные цепи или же… обернуть в свою силу.
Но для этого нужно было знать всё. И я продолжала рыться в архивах, уже не как рассеянная девочка, а как исследователь, идущий по следу. Следу собственной, возможно, украденной судьбы.
Глава 6. Исповедь отцу
Я вошла в кабинет в тот час, когда деловые визиты уже заканчивались, но вечерние советы ещё не начинались. Его Величество стоял у окна, глядя в опускающиеся сумерки. Услышав мои шаги, он обернулся. Я сделала положенный реверанс и поднялась, увидев нетерпеливый жест. Отец не любил церемоний, когда мы наедине. Но сегодня я не должна была расслабляться. Поэтому решила держаться официально.
– Ваше Высочество. Вы ищете меня? – он всё же принял мою игру. Уголки моих губ чуть дёрнулись, но даже мне самой эта улыбка показалась слишком грустной.
– Итак, какой у тебя ко мне вопрос? – не дождался он моего ответа.
Его голос был ровным, но во взгляде – та внимательная забота, которую он никогда не показывал при дворе, но слишком часто позволял себе проявлять при наших личных аудиенциях.
Я снова сделала небольшой, почти незаметный реверанс.
– Мне нужен ваш совет, Ваше Величество. Но не как правителя. Как отца.