Госпожа Туманова. Коллекция проклятий

Глава 4

Внезапно я осознала, что не вижу дорожек. Туман опустился мгновенно, густой и плотный, как молоко. Голоса группы стали глухими, далёкими, будто они ушли на километры. Я огляделась, не понимая, куда идти, и пошла по наитию, продвигаясь в этой белой пустоте, не видя ничего на расстоянии вытянутой руки. Но какая-то непонятная, мягкая сила вела меня вперёд. Мне вдруг стало удивительно тепло. Слух обострился до предела: я слышала, как жук на листке потирает лапки, как падает капля воды и хрустит ветка под чьими-то ногами. Ветер шептал сотнями голосов – от мягкого шипения до утробного рычания: «Полина… Полина… Иди сюда… Иди…»

А потом прогремел голос отца. Он крикнул так громко, что в голове вспыхнул взрыв:

– Полина! Открой глаза!

Распахнув веки, закашлялась. Сначала не поняла, где нахожусь. Я лежала на жёсткой деревянной лавке, прикрытая какой-то колючей серой дерюгой. Голова шла кругом, перед глазами плыла пелена. Я попыталась сесть, и в этот момент тряпка соскользнула вниз, обнажив мою совершенно голую грудь.Схватив эту ветошь, я натянула её до самого подбородка, чувствуя, как бешено колотится сердце.

Что?! Голая?

Набрав в лёгкие воздуха, я осторожно заглянула под неё. Так и есть. На мне не было ничего. Абсолютно. В голове набатом бился один и тот же вопрос, пульсируя в такт сжимающемуся сердцу: «Что происходит? Где я?!»

Я сидела, судорожно вцепившись в кусок грубой ткани, который едва прикрывал тело. Где моя одежда и сумка, в которой лежал телефон? Где, в конце концов, моя прошлая жизнь, которая ещё вчера казалась такой понятной, хоть и разбитой вдребезги?

Придерживая одной рукой это подобие простыни, я коснулась лица. Пальцы привычно потянулись к переносице, но не ощутили знакомой тяжести оправы. Там ничего не было.

Паника накрыла с новой силой. Я – одна, без одежды и очков, в каком-то лесу, у чёрта на куличках… или, если вспомнить место экскурсии, вернее будет сказать – у беса. Я была беспомощна. Без линз мир всегда превращался для меня в размытое месиво из пятен, и сейчас это казалось приговором.

Прищурившись, я продолжала одной рукой прикрывать себя, а другой лихорадочно шарить по лавке. В голове мелькала безумная надежда найти хоть что-то из своих вещей. В идеале – очки, чтобы просто увидеть врага или дорогу. А затем телефон, чтобы вызвать помощь, услышать голос туроператора…

И тут случилось то, чего я боялась больше всего. В тишине раздалось негромкое, деликатное покашливание.

Сердце снова зашлось в бешеном ритме, выламывая грудную клетку. Я явственно почувствовала, как на виске забилась жилка. Замерев, боясь пошевелиться, медленно сфокусировала взгляд на источнике звука и застыла от удивления. Я видела, будто на мне были самые лучшие линзы в мире.

У грубо сколоченного, деревянного стола, стоял человек. На нём было странное тёмное одеяние до самого пола, подпоясанное простой верёвкой, а на груди поблёскивал крест. Пожилой мужчина был чрезмерно высоким и худым, казалось, его фигура неестественно вытянута вверх. Узкое лицо с резкими скулами, прямой нос и тонкие губы. Но больше всего поражали глаза – удивительно ясные, прозрачные.

Он смотрел на меня внимательно, но взгляд не давил. Старик просто ждал, когда я решусь заговорить первая.

– Где я? – мой голос прозвучал хрипло и надтреснуто.

Человек вдруг улыбнулся одними глазами, и, не двигаясь с места, произнёс мягким, глубоким басом:

– Не бойся, милая. Это хорошее место. А я – отец Сергий. Ждал я тебя, да вот только не там нашёл… Запутались мы с тобой. Ну да ладно, Господь милостив.

Он сделал небольшую паузу и добавил:

– Тебя ведь Аполлинарией нарекли?

Я осторожно кивнула, а затем отрицательно помотала головой, не выпуская из пальцев грубую ткань.

– Нет, я Полина… Полина Андреевна, – добавила я, по привычке устанавливая дистанцию, хотя моя нагота, совершенно этому не способствовала. – Где моя одежда? Вещи? И… какой сегодня день?

Отец Сергий чуть склонил голову набок. Я услышала, как зашуршала ткань его рясы.

– Одежда твоя осталась там, откуда пришла ты. Сюда дух нагой является, дабы заново в мир сей облачиться, – он говорил спокойно, как о чём-то само собой разумеющемся. – А день сегодня… Август на исходе, двадцать шестое число. Год тысяча восемьсот восемьдесят третий от Рождества Христова.

В комнате стало так тихо, что я услышала, как за стеной, в траве, копошится какая-то мелкая живность. Восемьсот восемьдесят третий? Мозг, привыкший работать с архивными датами, мгновенно выдал: Александр III уже два года на престоле. После убийства его отца страна замерла в тревожном ожидании.

– Это… это невозможно, – выдохнула я, чувствуя, как реальность начинает трещать по швам. – Вчера я летела «Северсталью»… Аэропорт, экскурсия…

Я замолчала, потому что мой слух уловил нечто странное. Из-под пола поднимался тонкий, едва различимый гул. Это был не механический звук. Всё это было похоже на звучание сотен невидимых струн, настроенных на частоту, которую обычное человеческое ухо не способно воспринять. «Сверхъестественные частоты» – всплыло в голове определение.

Отец Сергий сделал шаг вперёд, двигаясь плавно, почти не касаясь пола. Я смотрела на него, прищурившись. Нет, зрение здесь ни при чём. Я разглядывала его, как фальшивые документы в архиве – в поисках зацепки, неточности, следа клея. Но этот человек был настоящим. От него исходил аромат ладана, восковых свечей и холодной озёрной воды.

– Вы сказали, что ждали меня, – я заставила себя успокоить дыхание. Жилка на виске перестала биться так часто. – Зачем? Кому я нужна?

– Люди серьёзные, делом государственным занятые, – он подошёл к окну, за которым вился туман. – Времена сейчас смутные, Полина. Зло не только в помыслах людских гнездится, но и в щели между мирами просачивается. Те, кто ушёл, не всегда уходят до конца. Ненавидят, оставляют следы, что жгут живых. Паразиты, пиявки и сущности. А ты их слышишь. Ты – ловец.Я почувствовала, как снова закружилась голова от его слов. Ловец? Я? Которая всю сознательную жизнь проработала в тишине архивов, подальше от людей и всякого там паранормального?

– Подождите. Мне нужно… во что-то одеться, – я постаралась сменить тему. У меня оставалась слабая надежда, что я просто куда-то не туда забрела. К староверам, например. – Если я действительно… здесь. Не могу же я ходить голая.

Отец Сергий кивнул и указал на сундук в углу.

Глава 5

– Одевайся, – произнёс мужчина отвернувшись.

– Там что одежда? Чья она? – спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал слишком сильно.

– Для тебя приготовлена знахаркой Авдотьей, провидицей, – отозвался он оборачиваясь. – Это её жилище. Она и предрекла, что придёт девка вместо мужчины. Так и сказала: Аполлинария идёт. Я-то тебя здесь и поджидал, да всё срок выходил, а ты не являлась. Старица тебя по запаху нашла на древних плитах, тех, что рисунками испещрены. Там ты и лежала в беспамятстве, нагая, как истина.

Я невольно принюхалась к своему плечу. Кожа пахла чем-то нейтральным, свежим, как бывает после долгого сна на свежем воздухе. Никаких посторонних ароматов я не уловила.

Дед, заметив моё движение, коротко усмехнулся в бороду:

– Подселенец в тебе, раба божия Полина. Он и смердит на всю округу. Авдотья их за версту чует, да и я тоже. Ишь, затаился, негодник… Но меня-то не проведёшь, я его насквозь вижу.

Я снова повела носом. Какой ещё «подселенец»? Вот же чокнутый дед. В голове зашумело от обилия странных слов: послушники, Авдотья, монастырь, 1883 год… «Спокойно», – скомандовала я себе. – «Он явно не в себе, не надо его злить. Буду со всем соглашаться, делать, что говорит, а при первой возможности найду выход из этого исторического косплея».

А старик, будто не замечая моего внутреннего протеста, продолжал:

– Нашли мы тебя с братьями и принесли сюда.

Перед глазами моментально возникла картина: группа бородатых мужчин волочит меня, совершенно обнажённую, по лесу, разглядывая все мои «прелести». Щёки обожгло стыдом. Но Сергий, словно прочитав мои мысли, добавил:

– Авдотья тебя укрыла сразу, полотнище подоткнула, и ушла враз, чтобы лишнего из тебя ненароком не вытянуть. Это я уж сам сделаю, как в монастырь придём. С ней ты сегодня ещё свидишься. Не тушуйся, несли тебя укрытую, дабы не смущать послушников. Они-то шли встречать парня, воина, а тут – девка с косой. Сами растерялись. Так что одевайся, девонька, и пойдём, пока дождя нет.

Отец Сергий отвернулся к окну и пробормотал себе под нос:

– Однако быть дождю… Колени так и выворачивает, ох, грехи наши тяжкие.

Я подошла к сундуку. Крышка была тяжёлой и пахла старым деревом. Внутри лежали какие-то свёрнутые полотна, расшитые рушники, а сверху – аккуратная стопка: белая простая рубаха, тёмная юбка и платок. Нательного белья, разумеется, не оказалось, но я была рада и этому – лишь бы срам прикрыть.

Одежда была грубой, но чистой. Я быстро натянула рубаху, юбку, расчесала пальцами спутанные волосы и заплела их в тугую косу. Поверх повязала платок, закрепив узлом на затылке. Опустив глаза, я уставилась на свои босые ноги. Они уже порядком замёрзли, и мысль о том, чтобы ступать голыми пятками по сырой земле, вводила меня в ступор. Я привыкла к комфорту, мягким тапочкам и чистому паркету…

Рядом с сундуком стояли лапти. Настоящие из лыка. На них лежали белые полоски ткани – кажется, их называют онучами. Я закатила глаза. Ну нет… это выше моих сил. Я даже не знала, с какой стороны к ним подойти.

– Извините, – произнесла я с просящими нотами в голосе, стараясь, чтобы голос звучал вежливо. – Я не знаю, как надеть эту… чудесную обувь. А нет ли у вас чего-то более простого? Ну, балеток каких-нибудь, или кроксов… тапочек на выброс?

Мужчина тяжело вздохнул.

– Чудно ты изъясняешься, девица, будто птичка заморская чирикаешь.

Он велел мне взять лапти в руки и кивнул на лавку, где я только что лежала. Присев рядом, он начал обстоятельно объяснять, как правильно наматывать онучи и закреплять всю эту сложную конструкцию из лыка и верёвок. Когда дело было сделано, он встал, размашисто перекрестился на угол и вышел, не проронив больше ни слова. Дверь за ним глухо закрылась.

Я посидела немного, привыкая к новым ощущениям. Избушка Авдотьи была крошечной, но удивительно уютной в своей суровой простоте: низкий потолок с потемневшими балками, пучки сухих трав, свисающие с потолка, и запах печного дыма.

Подходя к выходу, я заметила на стене небольшое зеркало в потемневшей медной оправе. И снова поразилась: я видела каждый завиток на раме, каждую щербинку на стекле. Зрение было идеальным.

Я подошла ближе. Из зеркала на меня смотрела… я. Тот же чуть вздёрнутый нос, широкие брови и пухлые губы. Но что-то изменилось. Мои глаза, и без того синие, теперь горели невероятно ярким, почти сверхъестественным цветом. Кожа просто сияла здоровьем, без всяких кремов и хайлайтеров. Опустив взгляд на руки – вздрогнула… Глубокий порез на пальце исчез: ещё несколько дней назад, когда я резала хлеб, нож сорвался, и кровь заливала всё вокруг, пока я не перетянула рану бинтом. Но главное – лоб. Я лихорадочно коснулась кожи у самой кромки волос. Небольшой белый шрамик, память о падении с качелей в раннем детстве, тоже пропал. Бесследно. Именно после того несчастного случая, моё зрение начало стремительно ухудшаться.

«Неужели это всё правда?» – пульсировало в висках. Каким-то немыслимым образом я оказалась в прошлом, и это место решило меня «починить», убрав все изъяны, заработанные за двадцать девять лет жизни. Капец. Просто полный капец.

Пока я переваривала эти мысли, дверь снова с натужным скрипом отворилась, и в проёме показался этот странный дедок. Отец, «как его там» Сергий, нахмурил брови, и его тяжёлый, пронзительный взгляд прошёлся по мне, словно ощупывая.

– Негоже девке быть строптивой, – произнёс он, и в его басе послышались стальные нотки. – Что стоишь, как застывшая? Идти надобно. Или мне послушников позвать, чтобы тебя опять на руках несли?

Я испуганно дёрнулась и отрицательно помотала головой. Мысль, что сейчас сюда могут зайти ещё несколько мужиков, и, судя по всему, таких же «неадекватных» с точки зрения современного человека, пугала неимоверно. В этом лесу и в этой странной избушке я была абсолютно беззащитна. Единственный шанс – двигаться вперёд. Возможно, там, в монастыре, а я всё-таки надеялась, что он существует на самом деле, есть более вменяемые люди, и мне удастся найти дорогу к цивилизации, к какой-нибудь станции, где есть транспорт… Хотя мозг услужливо напомнил: если я действительно нахожусь в прошлом, то до появления «Северстали» ещё больше ста лет. Вся эта ситуация казалась мне сюжетом из фантастики.

– Не надо, – выдохнула я, стараясь придать голосу твёрдости. – Сама пойду.

Я шагнула за ним через порог, и в лицо ударил влажный, густой запах хвойного леса. Воздух был таким плотным, что его хотелось пить. Мы пошли по узкой тропинке, петляющей между исполинскими елями.

«Просто иди, – твердила я себе, глядя в широкую спину в черной рясе. – Иди и смотри по сторонам».

Каждый шаг давался с трудом. Ноги в лаптях казались чужими, тяжёлыми, а подошва чувствовала каждый корень и острый камешек на тропинке. В голове пульсировала одна-единственная мысль, за которую я цеплялась, как утопающий за соломинку: «Это шоу. Просто очень дорогое, невероятно масштабное шоу».

В памяти всплыл сюжет фильма «Холоп». Ну конечно! Зажравшегося мажора отправляют в «прошлое», чтобы выбить из него дурь. Но я-то не мажорка! Я – обычный архивист. Зачем кому-то тратить миллионы на такую реконструкцию для меня? Может, Валентина решила таким экстравагантным способом «полечить» меня после всех моих потерь? Это было бы невероятно жестоко с её стороны. К тому же, у неё не было таких денег. Хотя… Она ведь любит смотреть в интернете всякие психологические проекты и могла обратиться к организаторам, чтобы помочь мне выбраться из затяжной депрессии.

Я крутила головой по сторонам, пытаясь под вековыми соснами разглядеть объективы камер. Где-то там, в густой зелени, должен сидеть оператор. Вон тот мох на камне, он слишком настоящий. А небо? Такого пронзительно-синего, глубокого неба без единого следа от самолёта я не видела никогда. В моём мире оно всегда «расчерчено» белыми полосами, даже над самой глухой тайгой.

– Где камеры? – буркнула я себе под нос, надеясь, что мой голос услышит скрытый микрофон. – Слышите? Шутка затянулась! Выходите уже, – я оценила масштаб декораций!

Отец Сергий даже не обернулся. Его широкая спина в чёрной рясе мерно покачивалась впереди.

– Опять бесовщина из тебя лезет, – спокойно отозвался он, не замедляя шага. – «Камеры», «шутки»… Ты, Полина, язык-то попридержи. Тут места такие – эхо далеко разносится, не тех кликнешь.

– Да ладно вам, – я прибавила шагу, едва не растянувшись на скользком корне. – Признавайтесь, вы актёр? Малый театр? Или из местных? У вас потрясающий грим, честное слово. И борода как настоящая. В каком кино вы снимались? Сколько вам заплатили за роль этого «отца Сергия»? Эй, мужчина, я с вами говорю…

Старец остановился так внезапно, что я едва не врезалась в него. Он медленно повернулся. В его глазах не было ни капли наигранности, или того лукавства, которое обычно проскальзывает у актёров, довольных своей игрой. Там была бездонная, пугающая серьёзность и… жалость.

– Актёр… – повторил он, как будто пробовал незнакомое слово на вкус. – Не знаю, о чём ты глаголешь, девка. Но вижу, что разум твой затуманен сильно. Это подселенец в тебе мечется, правду принять не даёт. Он тебе в уши шепчет, что мир сей – морок. А ты на руки свои посмотри. На глаза. Разве в твоём «кино» слепым зрение возвращают? Разве шрамы старые бесследно тают по воле лицедеев?

Я замерла, невольно коснувшись лица. Это был главный аргумент, который разбивал теорию о «Холопе» вдребезги. Никакие спецэффекты не могли заставить мои глаза видеть так остро, а тело – чувствовать себя таким невероятно здоровым и сильным. Двадцать девять лет жизни с её болезнями, усталостью и травмами просто испарились.

– Это… это гипноз? – мой голос сорвался на шёпот. – Вы вкололи мне что-то? Галлюциногены?

– Господь с тобой, – он размашисто перекрестился. – Идём. Авдотья ждёт. Учить тебя всему будет. Да и голову быстро на место поставит, если сама не сдюжишь. Ишь, «камеры»…

Он снова пошёл вперёд, а я осталась стоять на тропе. Лес вокруг дышал. Я слышала, как за сотни метров дятел долбит кору и шуршит в траве полёвка. Как стонут старые сосны под порывом ветра. Это было слишком реально. В фильмах не бывает такого запаха. Густого, настоявшегося на хвое, смоле и влажной земле, без малейшей примеси бензина или городского смога.

Я посмотрела на свои лапти. Если это не кино, то я застряла в 1883 году. Без денег, документов, голая (не считая этой одежды) и с каким-то «подселенцем» внутри, который, по словам этого безумного монаха, «смердит на всю округу».

«Успокойся, Полина, – приказала я себе. – Ты архивист. Твоя работа – отличать подделку. Пока что всё, что ты видишь, абсолютный оригинал. Значит, действуем по обстоятельствам. Изучаем среду, не вступаем в конфликты с «аборигенами» и ищем выход».

– Подождите! – крикнула я в спину удаляющемуся Сергию. – Я иду! Только… расскажите подробнее про эту Авдотью. Она что, правда видит людей насквозь?

Я догнала его, стараясь не думать о том, что мои кроссовки остались где-то в другом измерении, а вместо них теперь – лыко и онучи.

– Видит, – коротко бросил старец. – И видит, и слышит то, что другим не дано. Она тебя, Полина, из такого омута вытянула, что и помыслить страшно. Ты ведь когда на плитах лежала, уже не дышала почти. Дух твой застрял между мирами, как муха в паутине. Авдотья его обратно заманила.

Меня передёрнуло. Все эти разговоры о духах и подселенцах казались бредом, но в этом лесу, где тени ложились на землю странными узорами, а воздух казался плотным, как кисель, верить в рациональное становилось всё труднее.

Глава 6

«Откуда он мог знать, что ко мне вернулось зрение, ведь я ничего об этом не говорила?»

Ага… Вот я тебя и поймала, отец Сергий! Что там у тебя написано в методичке и описании главной героини? «Плохо видит»? Сейчас я выведу этого актёришку на чистую воду. Он шёл размашистым шагом, и я едва поспевала за ним. Собравшись с духом, я решительно сократила дистанцию, постаравшись попасть с ним в один шаг.

– Слушайте, что-то у нас не сходится, – начала я, стараясь придать голосу уверенности. – Я же не говорила, что плохо вижу. Откуда вы узнали про мои глаза?

Отец Сергий снова посмотрел на меня внимательно, и его взгляд был так глубок, что чувствовалось, будто он не просто смотрит, а проникает внутрь.

– Ты, когда пришла в себя, всё по лавке руками шарила, потом по лицу водила. И всё твердила: «Очи, очи…». Да ещё какой-то «тюльфон» искала. Что это – невесть что! Я и подумал сперва, что слепая к нам пришла. Даже чуток возрадовался, грешным делом. Думал, значит, точно есть в тебе дар. Испокон веков слепцы дары имели особые. Да потом почуял нечистого. Тут всё и встало на свои места. Дар есть, им ты его и сдерживаешь. Вытащить надобно пиявку.

Я задумалась. Мне казалось, что все мысли я держала при себе, когда очнулась. А оно, выходит, вслух говорила. Про очки… И туроператора, наверное. Это было уже не похоже на реалити-шоу. Слишком много деталей.

Мы шли по узкой тропинке, которая вилась меж могучих сосен. Их вековые сосны, покрытые лишайником, тянулись к пасмурному небу. В воздухе стоял густой, терпкий аромат хвои. Впереди, сквозь густые заросли, проступили очертания высоких стен из тёсаного камня. Они были мощными, основательными, сложенными, казалось, на века. Над стенами виднелись купола церквей – не золотые и сверкающие, а скромные, деревянные, покрытые гонтом, потемневшим от времени. Кресты на них были выкованы из простого железа, без изысков, но каждая линия излучала торжественность. Это был монастырь. Не тот, что я представляла себе по книгам – с резными наличниками и яркими фресками, а скорее суровое, замкнутое в себе убежище от мирской суеты.

Отец Сергий кивнул на неприметную калитку в кустах, увитую диким хмелем.

– Иди туда, милая, – его голос снова стал мягким. – Там Авдотья ждет. Я приду вскорости.

И тут послышались приближающиеся шаги. Нет, я и раньше различала этот звук, отдалённый топот, но не придавала ему значения, принимая за шум леса или своё разыгравшееся воображение. Теперь же шаги были отчётливы, гулки и приближались очень быстро. На поляну, словно из ниоткуда, вышли четверо мужчин. Моё сердце замерло. Матерь Божья, они были как на подбор! Огромные, широкоплечие, с русыми бородищами и спокойными, уверенными взглядами. Точно сошли с картин Васнецова – Ильи Муромцы, Добрыни Никитичи, ну или на худой конец, Поповичи. Мешковатые, но добротные рубахи, подпоясанные широкими кушаками, обрисовывали мощные фигуры. Каждое их движение было наполнено внутренней силой и достоинством.

«Я что, попала в шоу «А ну-ка, богатыри»?» – пронеслось в голове. – «Или «Сведи с ума простушку»?»

Я машинально попятилась, не отрывая взгляда от приближающихся исполинов. За спиной оказалась та самая неприметная калитка. Упёрлась в неё задом, пытаясь отодвинуть это незаметное препятствие, чтобы не оказаться между этим грозным мужским воинством и отцом Сергием. Дверка поддалась с тихим скрипом, и я буквально ввалилась во двор.