Эфирный маятник в Серебряном форте 2

Глава 1. Разлом в форте

Ночью Серебряный форт звучал иначе.

Раньше тишина здесь была густой и уверенной, как сталь в ножнах: редкие шаги караула, шелест факелов, шорох перьев в писчей, где лекари и писцы сводили в таблицы убытки и раненых.

Теперь же тишина была дрожащей, хрупкой – как поверхность воды над бездонной глубиной.

Алексий проснулся не от шума, а от отсутствия звука.

Маятник не звенел.

За последние месяцы он привык засыпать под ровный, едва слышный перезвон эфирных струй – маятник, казалось, дышал вместе с крепостью, задавая ей новый ритм. Он успокаивал, обещая, что все под контролем, что ужас той ночи, когда форт чуть не оказался разорван между мирами, больше не повторится.

Сегодня – тишина.

Тягучая, неправильная.

Алексий приподнялся на постели, прислушался.

За окном в узком бойнице едва серел предрассветный снег; в коридоре кто‑то шепотом ругался, уронив ведро. Капитан караула менял смену – всё как обычно. Только внутри, где‑то под солнечным сплетением, под ребрами, странно зудела пустота, как если бы оттуда вырвали знакомый, привычный свет.

Маятник молчал.

Он спустил ноги на холодный каменный пол, нащупал сапоги. Пальцы автоматически коснулись запястья – там, где еще с той ночи, с Кульминации, под кожей оставалась тонкая, серебристая полоса. По виду – просто шрам, по ощущениям – ледяная нитка, вплетенная в плоть. Иногда она гудела в такт маятнику. Иногда – в такт его собственному сердцу.

Сейчас она была ледяной и мертвой.

– Не нравится мне это, – прошептал он в темноту, сам не зная, кому именно адресует слова: себе, маятнику или тем, кто через него смотрит.

Ответа не последовало.

Но зуд пустоты усилился.

Коридор северного крыла встретил его сероватым полумраком и запахом сырости. Форт все еще латали после зимнего штурма: здесь, где когда‑то прорывался поток эфира, камень потемнел, почернел и местами стал похож на стекло. Поверх наложили новые плиты, но старый шрам проступал даже через них – неровной линией, от которой чуть кружилась голова, если всматриваться слишком долго.

Алексий машинально обошел эту линию стороной.

В первый раз, когда он наступил прямо на нее, ему почудилось, что подошва сапога провалилась в ничто, а разум – в чужие, не его воспоминания.

– Опять не спится, хранитель? – донесся с лестницы знакомый голос.

Он вздрогнул чуть заметно. Стража старалась звать его по званию – хранитель маятника, – но до сих пор слово «хранитель» казалось ему чужой одеждой, надетой наспех поверх старой шинели обычного студента‑арканиста, которого несколько месяцев назад занесло сюда ветром войны.

– С маятником что‑то не так, – отозвался он сухо.

На ступенях появился десятник Рогов – широкий в плечах, с вечной складкой меж бровей. В руках он нес корзину с песком: в таких здесь держали угли для ночных постов.

– «Что‑то не так» с этой штуковиной, по‑моему, с самого начала, – буркнул Рогов, но в тоне его не было открытого пренебрежения, скорее усталость. – Но раз уж ты завелся в такие часы, значит, и правда дурно.

– Он… замолчал, – сказал Алексий. Ему самому это прозвучало глупо. Артефакты не должны «замолкать», они либо работают, либо ломаются. Но за прошедшие месяцы маятник стал для него слишком живым, чтобы описывать его холодными терминами.

Десятник нахмурился еще сильнее.

– Пойти глянуть?

– Сам, – ответил Алексий, но через миг добавил: – Подними по пути кого‑нибудь из магических дозорных. И не шуми. Не хочу паники.

Рогов кивнул, быстро. В страшную ночь, когда они испытали на себе первую волну эфирного шторма, он видел достаточно, чтобы больше не спорить с теми, кто хоть как‑то понимал магию.

Алексий пошел дальше, к Сердечной башне, где теперь, в новом зале, под выглаженным до матового блеска куполом, висел Эфирный маятник.

По пути ему несколько раз казалось, что с крепостью что‑то не так – но всякий раз, остановившись и прищурившись, он видел только привычные стены.

Вот, например, эта арка над проходом в восточное крыло – разве она всегда была такой узкой? Ему пришлось чуть наклонить голову, хотя раньше он проходил прямо. И факел на стене – пламя тянется не вверх, а чуть вбок, словно кто‑то дует на него со стороны, хотя воздуха здесь всегда не хватало.

Он замедлил шаг, приложил пальцы к шраму на запястье.

Тот ответил легкой вибрацией – короткой, нервной.

«Это не форт изменился, – поймал он себя на мысли. – Это я по‑другому его вижу».

С этим ощущением он уже сталкивался. После того, как маятник через него закрывал разрыв, мир иногда казался ему наполовину прозрачным, словно поверх обычной реальности наложили вторую, эфиру. В ней виднелись слабые токи, завихрения, узлы. Маги‑теоретики называли бы это «повышенной сенситивностью». Он же называл это проще: «То, от чего постоянно болит голова».

Сегодня боль не приходила. Вместо нее – тот самый зуд пустоты.

Как будто где‑то рядом оторвали кусок мира, и его место пока заполнила только тишина.

Дверь в Сердечный зал он нашел закрытой, но не запертой. Это само по себе было странно: после недавних событий маятник охраняли не хуже, чем северную казну.

На тяжелой створке виднелись три печати – красная, синяя и белая, каждая с собственной вязью сигилов. Красная означала военную власть, синяя – магическую, белая – верховный надзор ордена. Все три печати были целы.

И все‑таки створка была приоткрыта на толщину ножа.

Алексий провел пальцами по краю – никакой ловушки, никакой подмены. Просто дерево, просто металл. Он толкнул дверь.

Сердечный зал встретил его полумраком и странным, вязким холодом.

Здесь всегда было прохладно, но эта прохлада напоминала не сквозняк, а отсутствие чего‑то, что обычно присутствует, когда находишься в замкнутом помещении: воздуха, звука, времени.

Маятник висел в центре, как и прежде.

Тонкая, почти невидимая для немагического глаза нить эфира тянулась от купола к хрустальному ядру, в котором плавали медленные, словно застывшие в вязкой жидкости, световые капли. Раньше они двигались, перетекали, вспыхивали в такт невидимым колебаниям. Сейчас они застыли.

Маятник не качался. Не звенел.

Он висел, как мертвая звезда в пустоте.

Алексий перешагнул через черту, которую сам же когда‑то начертал вокруг устройства – тонкий круг из серебряного песка и мелких оплавленных камней, бывших некогда частью разлома. Круг был призван стабилизировать излучение, отсекая случайные всплески.

Сегодня круг казался лишь декоративной чертой.

Пустота внутри него была уже иного рода.

Он подошел ближе, поднял голову. Шрам на запястье начал сильно ныть, словно отзываясь на невидимое давление.

– Эй, – сказал он робко, сам не зная, к кому обращается. – Я здесь.

Тишина… и затем, очень медленно, с едва ощутимым скрипом, маятник дернулся.

Не раскачался – именно дернулся, будто что‑то толкнуло его сбоку. Хрустальное ядро качнулось на долю пальца, и внутри него одна из световых капель дрогнула.

Звук, который при этом раздался, не был похож на привычный серебряный звон.

Это был сухой, низкий щелчок – как если бы где‑то в стене треснул камень.

Алексий обернулся к ближайшей колонне.

И увидел трещину.

Она шла не по камню. Она шла по воздуху.

Сначала он решил, что ему просто рябит в глазах от непривычной темноты.

Вертикальная линия, едва заметная, тонкая, как волос, висела в нескольких шагах от маятника, не касаясь ни пола, ни потолка. Если смотреть прямо, она почти исчезала. Стоило чуть‑чуть перевести взгляд – и линия снова проступала, контрастная, черная, как чернила на снегу.

Он сделал шаг ближе.

Мир вокруг дрогнул. Не весь – только пространство вокруг этой линии, искажаясь, как отражение в воде, в которую бросили камень. Колонны будто на миг подались в стороны, плиты пола потянулись к разным углам. Сердечный зал стал похож на картинку, которую кто‑то собирается разорвать.

Шрам на запястье вспыхнул болью – резкой, режущей.

Алексий зашипел и инстинктивно отдернул руку.

– Стой, – сказал он вслух, неизвестно чему. – Стой.

Маятник снова дернулся. На этот раз – сам, без его воли. Хрустальное ядро качнулось чуть сильнее, и в нем вспыхнули сразу три световых капли. Они потянулись нитями к трещине в воздухе, как к магниту. Нити были такими тонкими, что их можно было принять за воображение… если бы не ощущение, будто из груди вырывают что‑то теплое и нужное.

– Хватит! – выдохнул он, уже не для себя.

Он выхватил из-за пояса тонкий жезл‑усилитель – простой инструмент арканиста, с вплетенным в древесину серебряным проводником. В обычные времена он использовал его, чтобы выравнивать потоки, исправлять мелкие перекосы в защитных плетениях. Now ему предстояло попытаться заткнуть дыру в самом воздухе.

Он вытянул жезл вперед, прицелился кончиком к трещине.

Вдох – выдох.

Внутреннее упражнение, которому его учили еще в Академии: представить свой разум не штурмом стены, а водой, текущей по каналу. Не ломать, а огибать.

Только вот сейчас ломалось что‑то другое – и он не до конца понимал, как этому помешать.

Он позволил маятнику зацепить себя.

Шрам вспыхнул белым огнем, и на миг ему показалось, что из‑под кожи вытягивают серебряную нить. Она действительно пошла по руке, через ладонь, в жезл и дальше – к трещине. Мир вокруг окрасился привычной для него с недавних пор полупрозрачной синевой. Эфирная сеть вспыхнула во всех углах зала: в плетениях защиты, в опорных арках, в куполе. Все тонкие линии напряжения сошлись в одной точке – там, где воздух надломился.

– Закрыться… – прошептал он, вкладывая в слово волю.

Ответом ему стало шипение, очень тихое, но ощутимое кожей.

Трещина дернулась – не снаружи, а изнутри, словно то, что было по ту сторону, тоже заметило попытку. На миг она расширилась, толщиной в палец, и Алексий увидел, что внутри – не просто тьма. Там что‑то шевелилось.

Неограниченная пустота бывает белой, ослепительной или серой, тусклой. Это же было похоже на темную воду, в которой отражается чужое, не их небо. Где‑то очень далеко мелькнуло что‑то, похожее на огонек – не как свеча или факел, а как глаз.

Ему хватило этого одного взгляда, чтобы понять: смотреть туда нельзя.

Сознание сжалось, завизжало, как металл под слишком сильным давлением. У него подогнулись колени. Жезл затрясся в пальцах.

– Закрыться! – выкрикнул он уже почти в панике.

Маятник ответил.

Хрустальное ядро вспыхнуло ослепительно, в зале запахло озоном и чем‑то металлическим, как в кузнице во время грозы. Серебряные нити эфира, протянутые через весь зал, вдруг натянулись до предела. Некоторые лопнули – раздались сухие щелчки, похожие на треск льда под ногами.

Трещина дернулась снова.

По краям ее побежали искры, но не светлые, а чернильно‑фиолетовые. Казалось, кто‑то расцарапал ткань мира и сейчас сшивает ее грубыми иглами, но нитки при этом жгут кожу.

– Ещё… – простонал он, чувствуя, как по лбу катится холодный пот.

В этот момент дверь в зал распахнулась.

– Алексий! – голос мастера Игната разрезал вязкий воздух, как удар плетью. – Немедленно прекрати!

Слова едва не сбили его с концентрации. Мир качнулся, трещина в ответ дрогнула, рванулась в стороны – и только чудом не расширилась шире ладони. Он сжал зубы так сильно, что в висках зазвенело.

– Поздно прекращать, – выдавил он, не оборачиваясь. – Либо сейчас, либо… потом уже будет некому.

Рядом с ним вспыхнуло новое плетение – резкое, колючее. Мастер Игнат не стал спорить, он действовал. Его ладонь легла Алексию на плечо, вторая вытянулась вперед. От старого мага, чья борода давно поседела, а глаза казались вечно уставшими, потянуло мощным, грубо скрученным эфиром. В отличие от академических построений Алексия, магия Игната была военной: быстрой, грязной, безыскусной, но надежной.

– Не гляди в центр, дурак, – процедил он сквозь зубы. – Смотри на края. Всегда на края.

Алексий послушно перевел взгляд.

Края трещины действительно были важнее. Там, где мир еще держался, но уже отдавал структуру. Там, где можно было ухватиться.

Он сосредоточился на этих неровных линиях, будто кто‑то ножом провел по стеклу. Представил, как они сходятся. Как мир срастается снова, стягивая рану. Как шрам останется, но кровь перестанет сочиться.

Маятник завыл.

Иначе назвать этот звук было нельзя. Хрустальное ядро вибрировало так сильно, что казалось, еще секунда – и пойдет трещинами. Звон был не серебряным, а низким, медным, с примесью чего‑то чужого, не принадлежащего их миру. В этом звуке было отдаленное эхо того крика, что они однажды уже слышали – в ночь, когда открывался большой Разрыв.

– Держи! – рявкнул Игнат.

Он не понял, кому адресована команда – ему или маятнику. Однако волна эфира, прошедшая сквозь зал, заставила все плетения вспыхнуть разом – как если кто‑то ненадолго включил скрытое солнце. В тот же миг края трещины слиплись, схлопнулись – и мир словно выдохнул.

Щёлк.

Воздух снова стал обычным.

Колонны заняли привычные места. Пол прекратил «плыть». Тишина вернулась – тяжелая, но уже не мертвая, а наполненная звоном ушедшего напряжения.

Только в воздухе, там, где мгновение назад зиял разлом, остался тонкий след – еле заметный перелив, как радужная пленка на воде. Если моргнуть, он исчезал. Но если знать, куда смотреть…

– Это не я, – хрипло сказал Алексий, чувствуя, как ноги превращаются в вату. – Я не открывал. Он сам.

Он кивнул на маятник.

Тот снова замер – тихий, недвижимый, будто ни в чем не виноватый.

Мастер Игнат тяжело опустился на ближайшую скамью, морщась, как от зубной боли. Несколько секунд он просто дышал, глядя в пол.

– Конечно, сам, – буркнул он наконец. – Ты что, думал, ребенок, что мы привязали к потолку стеклянную игрушку? Это узел. Узел на жилах мира. Мы их дернули, когда закрывали прошлый Разрыв. Теперь они дергают нас в ответ.

В дверях показались еще двое – Рогов и молодая магичка дозора, Арина. На их лицах читалась смесь ужаса и любопытства. Арина, увидев перелившийся в воздухе след, инстинктивно потянулась к амулету на шее.

– Опоздали, – хмыкнул Игнат, не глядя на них. – Основной фейерверк уже кончился. Осталось только похмелье.

– Что… это было? – спросила Арина, наступая на серебряный круг так неуверенно, словно боялась провалиться.

Слова повисли в воздухе, и на мгновение показалось, что никто не ответит. Алексий почувствовал, как к горлу подступает тошнота – не от магического перенапряжения, к которому он привык, а от осознания: то, что они увидели, – не случайность и не разовое явление.

Он встретился взглядом с маятником.

Внутри хрустального ядра снова медленно поплыли световые капли, но теперь их было меньше. Некоторые из нитей, связывавших ядро с куполом, выглядели надломленными, потемневшими.

Маятник выглядел уставшим.

И – голодным.

– Разлом, – сказал он наконец. – Малый. Локальный. Как трещина в льду над более широким течением.

– И он возник… из‑за маятника? – уточнил Рогов, держась подальше от невидимого следа.

– Из‑за нас, – тихо сказал Игнат. В его голосе не было ни привычного ворчания, ни иронии. Только усталость взрослого человека, который слишком долго пытался отмахнуться от неизбежного. – Мы привязали разорванную ткань мира к одному гвоздю, надеясь, что он выдержит. Он выдержал. Но теперь под ним пошли трещины.

Алексий вдруг очень ясно вспомнил ту ночь. Как эфир обрушился на форт, как стены становились прозрачными, как в темной пасти Разрыва шевелилось нечто безымянное. Как он, почти теряя рассудок, позволил маятнику пройти через себя, стать каналом. Как мир на секунду превратился в сплошную боль – и как потом всё стихло.

«Мы закрыли дыру, – подумал он, глядя на переливающийся шрам воздуха. – Но не зашили мир. Мы просто прижали края.»

И маятник – тот самый гвоздь – теперь начинал выдергиваться.

– Это не первый, – вырвалось у него.

Игнат поднял бровь.

– Что?

– Не первый раз… когда я чувствую… что с пространством что‑то не так, – признался Алексий, чувствуя на себе взгляды Рогова и Арины. – Сначала – мелочи. Коридор кажется длиннее, чем был. Факелы горят под странным углом. Тень от башни на дворе дважды меняла направление за час, хотя солнце было на одном месте. Я думал – остаточные эффекты, мои собственные… повреждения. А теперь…

Он махнул рукой в сторону невидимого следа.

Арина побледнела.

– Ты молчал, – тихо сказала она. В ее голосе не было укора, скорее констатация факта.

– Думал, пройдет, – так же тихо ответил он.

Игнат вздохнул. В этом вздохе было больше огня, чем в любом его заклинании.

– Проходит только глупость, и то не у всех, – проворчал он, привычка к ворчанию все‑таки пересилила усталость. – Остальное либо лечат, либо хоронят. А теперь – слушайте оба.

Он оперся на колени, поднялся.

– Никто, – он выделил это слово, – никто, кроме нас четверых и тех, кому я скажу лично, не должен знать, что произошло. Не сейчас. Не до того, как мы поймем, насколько все плохо. Поняли?

Рогов кивнул сразу. Арина – после секундной паузы.

– И еще, – добавил Игнат, глядя прямо на Алексия. – С этого момента ты не просто хранитель маятника. Ты – его связующий. Если он будет снова пытаться играть в штопальщика миров – он пойдет через тебя. Только так мы сможем хотя бы видеть, куда он лезет.

– Я… – слова застряли в горле.

Он вспомнил взгляд из темной воды по ту сторону трещины. То мгновение, когда его сознание чуть не вывернуло наизнанку. Готов ли он снова стать дверью между мирами?

Был ли у него выбор?

– Понимаю, – выдохнул он.

Игнат кивнул, словно другого ответа и не ожидал.

– Тогда готовься. Это была только первая нитка, что порвалась. Следующие потащат за собой больше ткани. А когда где‑то там поймут, что здесь шьется, – он кивнул на маятник, – они могут попытаться открыть шов изнутри.

– «Они»? – переспросила Арина, сжимая амулет на груди.

– Те, кто смотрели через Разрыв прошлой зимой, – мрачно ответил мастер. – Ты думаешь, мы смотрели в пустоту? Я – нет.

В зале снова воцарилась тишина. На этот раз – иная. Не пустая, а наполненная невысказанными страхами.

Маятник медленно, почти незаметно качнулся сам собой, словно соглашаясь с каждым словом мастера.

Шрам на запястье Алексия отозвался болью – но в этой боли, помимо страха, было и странное, тихое предвкушение. Как если бы где‑то на краю сознания уже шевелился голос, готовый назвать его по имени.

Он провел большим пальцем по серебристой полоске.

– Если мир снова трескается, – сказал он негромко, не то людям, не то артефакту, – я не дам ему рассыпаться.

Маятник в ответ издал едва слышный, но отчетливый звон – первый за эту ночь.

Он звучал не так, как прежде. В новой ноте слышался отголосок только что схлопнувшейся трещины – и обещание: это был лишь первый разлом.

Где‑то далеко от форта, за пределами их привычного мира, в темной воде чужого неба кто‑то тоже прислушался.

И улыбнулся.

Глава 2. Та, кто смотрит изнутри

Утро в Серебряном форте всегда наступало неохотно, как старый солдат, которого вновь гонят в караул.

Снег за стенами светлел, серел, начинал слепить глаза – но сам форт словно упирался, цепляясь за остатки ночи. Камень дольше обычного держал темноту в углах, тени неохотно отлипали от колонн, и даже башенные часы на мгновение задержали удар, прежде чем отбить первый час после рассвета.

Алексию казалось, что время не просто замедлилось – оно стало вязким.

Мысли ползли, как мухи в патоке. Каждый шаг отзывался в теле тупой ломотой: ночь, когда ему пришлось снова стать проводником для маятника, оставила в мышцах впечатление, будто его с головой окунули в ледяное железо и держали там до онемения.

Спать ему так и не дали.

После того как трещина схлопнулась, Игнат увел его в боковую комнату при Сердечном зале – бывший архив, сейчас заваленный свитками, кристаллическими матрицами и грубо сколоченными полками с неразобранными отчётами.

– Сядь, – приказал мастер, не терпя возражений.

Алексий сел на табурет, который предательски скрипнул под ним. На мгновение ему показалось, что скрип – продолжение того низкого щелчка, с которым схлопнулась трещина, и он дернулся, сжал руками колени.

Игнат молча зажег настенный светильник, отогнал вязкую темноту по углам. На свету старый маг выглядел еще более изможденным: синеватые круги под глазами, седина, в которой почти не осталось прежней темноты, пальцы, чуть подрагивающие, когда он тянулся к ближайшему свитку.

– Сколько раз ты это чувствовал до сегодняшней ночи? – спросил он без прелюдий.

– Три… нет, четыре, – ответил Алексий после короткой паузы. – Первый раз – через неделю после того, как мы… закрыли Разрыв. Я тогда списал все на последствия. Потом – на севере, в галерее: кирпичная кладка «поплыла», как пьяная. Я моргнул – все стало нормально. Третий – во дворе, тень башни…

Он запнулся, подбирая слова.

– Вела себя так, словно солнце дернули за веревку, – хмыкнул Игнат. – Я заметил. Думал, мне показалось. Старею.

– А четвертый – сегодня, перед залом, – закончил Алексий. – И… это уже было не «показалось».

Мастер не записывал, не сверял по спискам. Он просто слушал, склонив голову, и время от времени коротко кивал, будто сравнивал услышанное с уже имеющейся у него картой.

– Симптомы, – пробормотал он наконец. – Местные и общие.

– Болезни? – не удержался Алексий.

– Мир тоже может болеть, – тихо ответил Игнат. – Только таблетку ему не дашь. Максимум – переждешь жар, если повезет, или отрежешь зараженное, если не повезет.

В воздухе повисло короткое, тяжелое молчание.

– И что… – Алексий сглотнул пересохшим горлом. – Что мы собираемся «отрезать», мастер?

– Ничего, – отрезал Игнат. – Пока мы даже диагноз не поставили. Но ясно одно: трещины будут повторяться. Чем сильнее маятник держит большой Разрыв, тем активнее мир ищет слабые места, чтобы перераспределить напряжение.

– Как натянутый канат, – вырвалось у Алексия. – Дернешь в одном месте – запрыгает волна.

– И где‑нибудь на другом конце в морду прилетит тому, кто вообще ни при чем, – мрачно кивнул маг. – Вот чтобы не стать тем «где‑нибудь» и «кем‑нибудь», мы должны выйти на опережение.

Он подошел к груде свитков, порылся и вытащил тонкую, обтянутую потемневшей кожей книгу. Перевязь застежки была расписана мелкими, почти неразборчивыми символами.

– Это что? – спросил Алексий.

– «Краткие заметки о местных нарушениях эфирной ткани», – с кислой усмешкой произнес Игнат. – Книга, которую орден предпочитал держать в отдельном ящичке и вспоминать о ней только, когда что‑то уже полыхнуло. Собирается из обрывков отчетов за последние, – он прикинул в уме, – сто с лишним лет.

Книга ощутимо потянула ладонь вниз, когда Алексий взял ее. Казалось, страница весит больше, чем должна, – как если бы в тонкой бумаге таилась лишняя, невидимая масса чужих историй.

– Читай, – коротко бросил Игнат. – Начиная с того места, где речь идет не о естественных аномалиях, а о «ответных реакциях эфира на насильственные вмешательства».

– «Ответных»? – переспросил Алексий.

– Ты думал, мы единственные, кто здесь умеет отвечать? – поднял бровь маг. – Для эфира мы такие же клопы, как для нас… ну, – он махнул рукой, подбирая пример, – что угодно мелкое и неприятное. Но когда клопов становится много и они устраивают пир, организм в конце концов поднимает жар.

Металлический привкус страха вернулся к Алексию во рту.

– Мы… спровоцировали лихорадку мира?

– Мы – нет, – устало махнул Игнат. – Мы – всего лишь последние идиоты в длинной цепочке идиотов, каждый из которых был уверен, что знает, как лучше «подштопать реальность». Но да, прошлогодний Разрыв и наш с тобой трюк с маятником могли стать последней каплей.

Он подошел к двери, приоткрыл ее, выглянул. За порогом тихо переговаривались дозорные. Игнат что‑то коротко бросил им – голосом, не терпящим обсуждений, – и захлопнул дверь.

– Полдня у нас есть, – сказал он, поворачиваясь к Алексию. – Потом придется идти к коменданту и орденским, кормить их аккуратной, отфильтрованной правдой. До этого хочу, чтобы ты хотя бы поверхностно пролистал эту дрянь.

– А вы? – спросил Алексий, прижимая книгу к себе.

– А я пойду считать, в скольких узлах держится сейчас их драгоценный барьер над Разрывом, – буркнул Игнат. – И сколько из них могут «хлопнуть» подобно тому, что мы с тобой видели ночью.

Он сделал шаг к двери – и замер, будто вспомнив что‑то важное.