Ауровиль – атомное сердце Индии. Битва за будущее: 2026-2050гг

Ауровиль-Атомное сердце Индии.

БИТВА ЗА БУДУЩЕЕ 2026-2050

Книги: 1-10, 2026–2050 гг.

КНИГА 1. НЕВЫУЧЕННЫЕ УРОКИ ТИШИНЫ

Автор: Андрей Сурков

Период: 2026–2035 гг.

Предисловие издателя

Настоящее издание – не просто собрание дневниковых записей, мемуаров и аналитических записок. Это исповедь поколения, застигнутого врасплох, но сумевшего превратить тишину падающего мира в язык выживания.

Андрей Сурков, хранитель архивов Совета Ауровиля, начал работу над этой книгой в 2044 году, когда Ковчег начинал осознавать себя не временным убежищем, а новой формой человеческого общежития. Его записи – единственный непрерывный источник данных, охватывающий период с 2030 по 2055 год. Ценность этих дневников не только в фактической точности, но и в особой интонации: он пишет не как политик или военный, а как свидетель.

Для Исторической комиссии Совета эти материалы стали фундаментом реконструкции событий. Дневники Суркова – тот редкий случай, когда личная судьба совпала с масштабом катастрофы.

Мы сознательно отказались от «причёсывания» текста. Сохранены повторы, эмоциональные неточности, технические отступления. Это делает книгу не только историческим источником, но и человеческим документом.

Перед вами – первое полное академическое издание. Ему суждено стать краеугольным камнем Библиотеки Возрождения.

Сатья Кришнан

Секретарь Совета Старейшин

Ауровиль, 15 марта 2055 года

24 год ППН

Введение. Почему я пишу

Сегодня впервые за долгие месяцы я взял в руки чистую тетрадь. Бумага – теперь роскошь, но Орлова сказала: «Если ты не запишешь, никто не вспомнит». Она права.

Я начинаю писать «Историю атомного Ковчега». Не знаю, кто это прочтёт. Но если у кого-то будет выбор – повторить наш путь или свернуть, – пусть у него будут наши координаты ошибок.

Я не стал убирать научные выкладки и расчеты, которые были нами сделаны в разное время, так как это имеет ценность для ученых, которые будут писать свои труды на основе наших данных, но для обычного читателя будет вполне позволительно просто прокусать научные выкладки, приведенные расчеты и технические характеристики.

КНИГА 1. Глава 1. «Свет с Севера»

Запись от 12 марта 2030 года.

Моя первая запись. Кажется абсурдом вести дневник, когда мир рушится. Но, возможно, именно поэтому и нужно – чтобы хоть кто-то понял, как это было. Как мы стали теми, кем стали.

Сегодня она пришла. Говорю «пришла», потому что так сказал старший из наших атомщиков, суровый бородач с Урала: «Реактор не плавает, он стоит на воде. Как дом на плотах. Он приходит на место службы». Звучит на русском весомо, как приговор или обет. Так и есть – судьба наша пришла.

Я стою на крыше бывшей обсерватории, ныне Резиденции Данных, и вглядываюсь в горизонт через запылённый дальномер. Океан сегодня неласков, свинцовая рябь, низкое небо. И на этом фоне – оно. Не корабль, не платформа – чудовищный прямоугольник, баржа-монстр. Над плоской, утыканной техникой палубой вздымается белый параллелепипед блока реактора – аскетичный, как арктический маяк. Ни труб, ни мачт. Чистая функция, вызов самой природе.

«Академик Ломоносов-2». Второе поколение. Наши ребята из Русской инженерной бригады десять месяцев ждали этого часа, готовили причал в заброшенной бухте к северу от порта. Место назвали «Дипи-Пойнт» – точка глубоководной привязки. Огорожено колючкой, опутано датчиками, охраняется не нашими волонтерами, а российской военной полицией по контракту ООН. Их условие: безопасность объекта – их зона. Мы приняли. Времена такие, что даже доверие между своими стало регламентированной инструкцией.

Техническая справка, которую я записал со слов главного инженера «Академика Ломоносова» Алексея Воронцова:

Станция – это два контура, упакованные в сталь.

Сердце: ВМР-100СМ – Водо-Водяной Мобильный Реактор, 100 МВт, Специальная Модификация. Не «малый», а «компактный». Активная зона – таблетки диоксида урана, обогащённого до 19,75%. Топлива загружено на двенадцать лет непрерывной работы. Не годы – эпоха.

Первый контур: Вода под давлением в 160 атмосфер. Она омывает активную зону, нагревается до 330 градусов, но не кипит – держит давление. Всё в замкнутом круге внутри корпуса, стенки которого – 25 сантиметров высоколегированной стали.

Второй контур: Через парогенератор тепло переходит на «чистую» воду. Она превращается в пар, крутит турбины – две по 50 МВт каждая. Пар конденсируется, отдавая остатки тепла третьему контуру. Это не просто электричество. Это электрическая кровь для всей нашей агломерации Аровиль-Пудучерри.

Электричество – 95 МВт чистых (5 АЭС берет на себя) – свет в больницах, работа насосов, водородный цикл. Ночью – электролиз воды, днём – топливные элементы. КПД под 90%.

Безопасность: Алексей показывал нам голограмму. Пассивная безопасность. Если всё откажет – стержни аварийной защиты падают в активную зону под собственной тяжестью. Корпус выдержит падение самолёта. Вокруг – «ловушка расплава». Если сердце расплавится, оно стечёт в керамическую чашу, рассеется, остеклуется. Всё в двойной бетонной оболочке.

«Это вам не Фукусима, – сказал он, стуча пальцем по голограмме. – Это безопасность в квадрате. Здесь каждая авария запрограммирована на самоугасание. Физика, а не человеческая доблесть – последняя линия обороны. Мы доверяем законам природы, а не бдительности дежурного».

Я спустился к причалу к моменту швартовки. Операция – балет тяжёлых механизмов. Буксиры, похожие на раздражённых жуков, мягко прижимали громаду к палам. Со станции перекинули не трап, а герметичный переходной коридор – гибкий туннель, как ребра ископаемого ящера.

Первым сошёл не капитан, а человек в засаленном комбинезоне с нашивкой «Росатом. Пусконаладка». Это был Леша. Два года он жил с нами, ел вегетарианский паёк, пил наш фирменный сок из водорослей, учил наших ребят азам радиационной безопасности. Теперь он встречал своё детище.

Он подошёл к нам – к Сатье из старого Ауровиля, к адмиралу Пракашу, ко мне. Лицо серое от усталости, но глаза горели холодным синим пламенем.

«Ну вот, – сказал он хрипло, по-русски, потом перевёл на ломаный тамильско-английский. – Привезли вам печку. Самую большую в мире. Теперь будет свет и вода. Только, ради всего святого, не лезьте чинить сами. Для этого мы здесь».

За ним сходили другие. Сорок человек экипажа и пусковой группы. Они не смотрели на нас. Они смотрели на приборы, на кран, разгружавший первые контейнеры. Они пришли не спасать. Они пришли работать.

Вечером, когда первые кабели потянулись к подстанции, устроили скромную встречу. Пища только вегетарианская, алкоголя не было уже давно, не считая местного ауровильского самодельного кваса на грибе, который местные почему то называли «кефир».

Пили квас «кефир» за «мирный атом». За свет в домах. За то, чтобы дети забыли, что такое темнота.

Алексей поднял свою алюминиевую кружку, армейскую, потёртую до блеска, и сказал тост, который мы потом вписали в устав Ядра:

«За то, чтобы техника, которая может уничтожить мир, научилась его беречь. За „Ладогу“. За то, что она пришла».

Снаружи, в кромешной тьме, залитой теперь ярким светом прожекторов, «Ладога» тихо гудела. Ровный, низкий гул, отныне и, надеюсь, навсегда – саундтрек нашей новой жизни. Гул реактора. Гул сердца Ковчега.

Через три дня наше атомное сердце – «Ладога» дала первый стабильный ток. Сердце Ауровиля заработало, ровно и ритмично. Свет в тоннеле существует. Я его видел.

Конец записи. Уровень радиации на Дипи-Пойнт: фоновый. Напряжение в сети: стабильное 11 кВ. Завтра начинаем подключать водовод.

КНИГА 1. Глава 2. Реки вместо океана

Запись от 15 апреля 2030 года

Наши изыскатели вернулись. Не с пустыми руками. Они принесли ключ. Не золотой, а синий – старые, залитые грязью карты бассейнов рек Поннайяр и Гинги. По ним, как по венам на руке умирающего, ещё течёт вода.

Я просидел за расчётами всю ночь, цифры на рассвете заставили сердце биться чаще не от усталости.

Раньше мы считали от отчаяния. «Ладога» – единственный источник. Весь цикл жизни на её энергии. Питьевая вода – только опреснение: 40 киловатт-часов тепла и три электричества на кубометр. Пища – вертикальные фермы под светодиодами. Потолок обеспечения – полтора миллиона ртов.

Но, мы не учли силу природы, за прошедшие два года с момента угольного апокалипсиса, она начала восстанавливаться. Реки – мутные, солоноватые, отравленные стоками артерии. Их не нужно опреснять. Их не нужно греть. Их нужно лишь поднять, пропустить через грубые фильтры и направить туда, где они спасут всё.

Я пересчитал данные по новой парадигме.

1. Вода. Два потока.

Питьевая, высший сорт. 5 литров в сутки на человека. Из речной воды через обратный осмос. Энергозатраты – 1,2 киловатт-часа на куб. Это капля в общих энергозатратах.

Вода для жизни. Остальные 95 литров – для полей, санузлов, промывки. Качаем, чуть чистим, хлорируем. Затраты – 0,1 киловатт-час на куб.

Итог: вместо 1,2 киловатт-часа в сутки на человека – 0,016. Цифра настолько мала, что я перепроверял трижды.

2. Пища. Революция. Вместо энергоёмких вертикальных ферм – теплицы на гидропонике и аквапонике, и традиционные огороды с орошением речной водой. Солнце работает за нас. Нужна энергия только на насосы и контроль. Вместо 0,75 киловатт-часа на человека – 0,2. Это не пайка из водорослей и салатных листов. Это возможность вырастить баклажан, помидор, пучок зелени, бобы.

3. Всё остальное. Свет, связь, очистные, транспорт – 0,434 киловатт-часа в сутки.

Сложил новые цифры. Получилось 0,65 киловатт-часа в сутки на душу.

А теперь главное. Мощность «Ладоги» – 95 мегаватт. В сутки это 2 280 000 киловатт-часов.

Делим одно на другое.

2 280 000 / 0,65 ≈ 3 507 000.

Три с половиной миллиона человек.

Я откинулся на спинку стула. В бараке пахло пылью, металлом и потом. Но в этой цифре было прохладное дуновение надежды. Не иллюзорной – инженерной, выверенной до третьего знака.

Мы провели совещание, по итогам было принято решение половину энергии отдать Ядру – Ауровилю и половину Дельте – Пудучерри. По 1 140 000 киловатт-часов.

Все понимали, «Ладога» не вытянет пять миллионов нашего наличного населения. Но она может стать фундаментом для возражения и обеспечить миллион специалистов в «Ядре», которые в свою очередь обеспечат условия для остальных и для возражения Индии в будущем. Гарантированные вода, еда, свет, работающая больница, школы.

А остальные четыре миллиона за пределами Ауровиля? Их жизнь будет суровой. Их энергопаёк – в четре раз меньше. Но их безопасность будет держаться на порядке «Ядра».

Сегодня на Совете я бросил на стол распечатку с расчётами и карту с синими жилами рек.

«Мы меняем стратегию, – сказал я, и голос прозвучал твёрдо. – Мы не будем строить вавилонскую башню из энергозатратных установок, чтобы опреснять океан. Мы начнём с простого. Мы отвоюем у рек их воду. Мы построим не лагерь беженцев, а агро-полис. «Ладога» даст нам на это силу и время. Она – наш краеугольный камень».

Сатья долго смотрела на цифры, потом на карту. В её усталых глазах мелькнула искра, которую я не видел с первых дней катастрофы. Искра не надежды, а цели.

«Значит, – тихо произнесла она, – мы строим не просто убежище. Мы строим семя – город на десять миллионов человек. Чтобы, когда этот ад кончится, было что сохранить».

Да. Именно так. Мы строим семя. А «Ладога» – та прочная скорлупа, которая не даст ему пропасть в жаркой и влажной тьме.

Завтра начинается «Проект Ковчег».

КНИГА 1. Глава 3. Хроники начала – предыстория (2026–2035)

Всё началось не с гула сирен. Не с взрывов, не с военных колонн на улицах. Всё началось с тишины.

Тишины на заправках. Пустых полок в супермаркетах, которые сначала объясняли «временными сбоями поставок». Тихого недоумения в глазах людей, когда они поняли: нефть – это не просто топливо. Это кровь цивилизации. И эту кровь перестали поставлять в Индию.

Блокада

2026 год. Блокада Ормузского пролива. Геополитический выстрел в сердце глобализации, сделанный так метко, что рана оказалась смертельной. Для Индии это стало не просто экономическим кризисом – это был приговор, вынесенный медленно и мучительно. Экономика, сельское хозяйство, транспорт, связь – всё это было гигантским механизмом, работающим на нефтяном фундаменте. И фундамент этот исчез в одночасье.

Я помню тот день, когда до меня дошло осознание. Я сидел в своей комнате, в гостевом доме Ауровиля «Isai Ambalam», смотрел в окно на разноцветных птиц сидящих на огромном дереве и пытался сопоставить две реальности: внешнюю – ту, что рушилась за стенами этого оазиса, и внутреннюю – зелёную, тихую, почти счастливую. И не мог.

Сюда, в Ауровиль, я попал как специалист. Российский инженер-энергетик, один из тех, кого отправили в командировку с расплывчатой формулировкой: «посмотреть на ситуацию, оценить перспективы сотрудничества».

Посмотреть – и остаться. Потому что отступать было некуда. Уже тогда, в первые месяцы хаоса, в воздухе пахло грозой. Не метафорической. Настоящей, свинцовой, предгрозовой духотой – той, что бывает перед ударом стихии, когда всё живое замирает в ожидании.

Я не собирался становиться летописцем. Моя специальность – турбины, парогенераторы, тепловые циклы. Нет, не слова. Но чем дальше, тем яснее я понимал: кто-то должен записывать. Не отчёты – отчёты пишут для начальства. А дневник – для тех, кто придёт после. Чтобы знали. Чтобы помнили. Чтобы, не дай бог, не повторили.

Ауровиль… Я помню его таким, каким увидел в первый раз, ещё до всего, в 2025 году. Приехал на конференцию по возобновляемой энергетике, жил в гостевом доме, гулял по ухоженным дорожкам, пил свежевыжатый сок под пальмами.

Тогда это казалось утопическим экспериментом, зашедшим в тупик. Прекраснодушные мечтатели из благополучной Европы, Америки, России – они построили здесь свою маленькую Шамбалу. Белые здания среди зелени, идеально подстриженные газоны, солнечные батареи на крышах (которые к тому времени уже утратили практический смысл, потому что в конце концов провели надёжное центральное электричество). Неработающие ветряки, оставленные как памятник былой вере в зелёную энергию. Чисто, тихо, безопасно.

Борьба за гестхаусы и лишение пропусков. Выяснение, кто тут имеет больше прав и кто сколько лет живёт, а кто «понаехал». Жалобы на администрацию. Местные склоки, которые здесь называли «разрешением конфликтов через диалог». Не способность договорится ни по одному вопросу. Обычная, хорошая, человеческая жизнь – с её мелочами, радостями и глупостями.

Ценность этого места была не в том, что его обитатели могли спасти человечество, как они мечтали в своих страстных фантазиях. Ценность была в том, что они просто здесь жили. И само по себе это уже было чудо – идиллия тишины и чистоты, островок покоя среди бушующего человеческого океана, среди настоящей, шумной, пыльной, бесконечной Индии.

Чудо вполне реальное. Материальное. Осязаемое.

А потом пришли голодные.

Власти Индии смотрели на эту красоту другими глазами. Глазами голодного человека, который видит тарелку с едой и не интересуется философией повара.

Национализация. Это слово звучало как ругательство для здешних идеалистов. Для них оно означало конец мечты. Для мира, который рухнул, оно стало актом милосердия.

Лаборатории Ауровиля, его архивы, его престарелые специалисты по агроэкологии и замкнутым циклам, его практические наработки по использованию солнечных панелей – всё это вдруг перестало быть «интересным экспериментом» и стало стратегическим запасом нации.

Все менялось молниеносно: охрана по периметру. Пропускной режим.

Идеалы гармонии обменяли на шанс на выживание. Это был первый урок новой реальности, который я выучил твёрдо и навсегда: любая философия стоит ровно столько, сколько энергии и калорий она может произвести. Всё остальное – украшения. Красивые, но бесполезные, когда наступает нужда.

2027–2029: Адаптация

Порт Пудучерри, расположенный в получасе езды от Ауровиля, превратился в огромный склад.

Сюда ещё прорывались конвои. Не те конвои, что раньше – с контейнерами электроники и автомобилями. Ржавые, обшарпанные суда под флагами стран, о существовании которых я раньше только читал в учебниках географии. Гружёные не тем, что нужно, а тем, что удалось достать: мешками с рисом из Мьянмы, банками со сгущёнкой из Индонезии, цистернами с пальмовым маслом из Малайзии. Их было много, очень много.

Разгрузка под дулами автоматов военных. Каждый мешок – жизнь. Каждый ящик – строгий учет. Я видел, как люди уронили мешок чечевицы, рассыпавшийся на причале. Обычные грузчики, отцы семейств, которым за работу платили этими продуктами. Они ползали на коленях, собирая чечевичные зёрна из щелей между плитами, и никто их не останавливал. Потому что каждый понимал: сегодня ты собираешь чечевицу с земли, завтра проживёшь один лишний день.

Портовые доки обрастали трущобами, как ракушками обрастает днище давно не крашенного корабля. Здесь селились не беднейшие – сюда приезжали те, кто был нужен. Первая волна мигрантов, которую не отсеивали, а сортировали.

Механики, знавшие, как завести старый дизель, когда электроника уже умерла. Матросы, помнившие фарватеры и умевшие читать бумажные карты. Агрономы, шептавшиеся с высохшей землёй на языке, понятном только им и ей. Сварщики. Токари. Люди, чьи руки умели превращать ржавый металлолом в работающий механизм.

Их селили вплотную к порту. Не из жестокости – из эффективности. Каждый час простоя судна означал чью-то смерть где-то в глубине континента.

Я руководил школой. Официально она называлась «Центр прикладных навыков», но все звали её просто ПТУ – профессионально-техническое училище, как в России, а еще из-за созвучия названия с другим ПТУ, который располагался на той же территории ранее: Технологический университет Пудучерри (PTU). Гигантский образовательный комплекс на 35 000 студентов, с жилыми кампусами. Конкурс 30 человек на место.

Мы учили инженеров, у которых не было дипломов, и слесарей. Сантехников, строителей, коммунальщиков, электриков. Тех, кто затем занимался монтажом ветряков и солнечных электростанций.

Только ветряки эти были не теми красивыми белоснежными исполинами, что мирно крутят лопастями на холмах Европы. Это были монстры иного рода – сваренные из листов обшивки разбитых судов, посаженные на треноги из старых буровых вышек. Лопасти – кривые, тяжелые, балансировка – на глаз, КПД – смешной. Но они крутились. Давали ток. Заряжали аккумуляторы, от которых работали холодильники с вакцинами.

Солнечные панели лепили везде, куда падал свет. На крышах, на стенах, на специально сколоченных рамах из строительного мусора. Подключали последовательно-параллельно, как умели, рискуя короткими замыканиями и пожарами. Но панели давали ток, ток заряжал батареи, батареи питали насосы – и вода текла.

Их строили днём и ночью. При свете солнца и при свете факелов.

Электричество перестало быть удобством. Оно стало валютой. Оружием. Водой. Хлебом.

Ты мог быть миллионером в рупиях и умереть возле водопроводного крана, потому что насос не работал. Но если у тебя был доступ к розетке – ты был настоящим богачом. Не потому, что у тебя горел свет. А потому, что ты мог зарядить аккумулятор рации, чтобы связаться с теми, кто мог помочь. Потому что ты мог включить очиститель воды и напоить семью. Потому что ты мог запустить инкубатор в больнице и спасти недоношенного ребёнка.

2030–2035: Формирование анклава

К 2030 году в агломерации Ауровиль-Пудучерри было уже около пяти миллионов жителей.

Это не было городом в привычном смысле. Города – это упорядоченные пространства с улицами, районами, инфраструктурой. Здесь не было ничего упорядоченного. Здесь был гигантский, нервный, вечно голодный и больной организм, который рос, пульсировал, истекал отходами и втягивал в себя всё новых и новых людей.

Мы научились опреснять воду – не солнцем, это слишком медленно, а паром, снятым с дизельных генераторов, работающих на топливе из переработанного пластика. Мы научились выращивать грибы в подвалах – не тоннами, но достаточно, чтобы добавлять их в суп. Мы научились собирать дождь с каждого квадратного метра крыши и сливать его не в канализацию, а в перехватывающие цистерны.

Ауровиль – теперь официально именуемый «Сектор Альфа» – перестал быть утопией. Он стал генеральным штабом выживания. Его лаборатории выдавали техническую документацию с той же скоростью, с какой на передовой выдают патроны. «Утопические» сити-фермы, над которыми когда-то посмеивались прагматики, стали чертежами для наших первых вертикальных плантаций. «Идеалистические» системы компостирования превратились в инструкции по переработке органических отходов в удобрения.

Ирония была горькой и очевидной: райские технологии спускались на землю, чтобы тот не стал адом. Все эти десятилетия мечтаний о гармонии с природой, о замкнутых циклах, об устойчивом развитии – они готовились не для мира изобилия. Они готовились для этого момента. Для мира, где нет ничего. И где нужно выжить из ничего.

А потом пришла вторая волна.

Первая была волна нужных. Механики, агрономы, сварщики – их сортировали ещё на подступах, пропускали через фильтры, распределяли по анклавам.

Вторая волна была волной отчаявшихся.

Они не несли в руках инструментов. Они несли детей и больных. Стариков. Узлы с тем немногим, что удалось спасти. Они не знали, где работа и где еда – они просто шли, потому что сзади была смерть, а впереди – хотя бы надежда.

Я помню их лица. Не лица – маски из пыли, пота и въевшегося страха. Глаза, которые смотрели сквозь тебя, потому что внутри уже не осталось ничего, кроме усталости. Руки – опухшие, в мозолях, с обломанными ногтями, всё ещё сжимающие ручки чемоданов, давно уже пустых.

Они селились не в трущобах – трущобы были давно переполнены. Они селились где придётся: под мостами, в заброшенных ангарах, в картонных коробках вдоль дорог. Их становилось всё больше. И каждое утро патрули находили тех, кто не дожил до рассвета.

Мы не знали, что делать с ними. У нас едва хватало ресурсов на своих. Но охрана не стреляла, потому, что прицелиться в лицо, на котором написана та же история, что и на твоём собственном – только на несколько месяцев раньше, – это невозможно.

Это испытание не для человека. Может быть, для машины. Но мы ещё не были машинами.

Сегодня, оглядываясь назад, я вижу эти годы иначе.

Тогда мне казалось, что мы просто выживаем. Латаем дыры, тушим пожары, учим неучёных и лечим неизлечимых. Что каждое утро – это битва, каждый вечер – передышка, а каждый прожитый день – чудо, на которое мы уже не имеем права рассчитывать.

Теперь я понимаю: мы не просто выживали.

Мы учились быть другими.

Другим видом людей. Не теми, кто берёт у природы, не отдавая. Не теми, кто воюет за ресурсы, не понимая, что ресурсы – это не нефть и не золото. Ресурсы – это знания. Это умение превращать отходы в еду, солёную воду – в пресную, пустоту – в энергию.

Мы учились считать не деньги – в них больше не было смысла. Мы учились считать калории, литры, ватт-часы. Мы учились видеть ценность не в том, что можно продать, а в том, что можно использовать повторно. И ещё раз. И ещё.

Мы – их наследники. Не потому, что мы лучше. А потому, что мы остались.

КНИГА 1. Глава 4. ВЕЛИКИЙ ИСХОД

Обзор ситуации после демографического коллапса

К 2035 году население Индии сократилось на 20% (почти на 300 миллионов человек). Причины: угольная токсикация, распад системы здравоохранения, вторичные эпидемии. Они не умерли сразу, они просто прожили намного меньше чем могли бы прожить. Север страны превратился в зону гуманитарной катастрофы. Юг, благодаря относительной изоляции и АЭС Куданкулам, удерживал очаги жизнеспособности. Но, главное, благодаря помощи России удалось избежать голода.

Ауровиль-Пудучерри оказался в уникальном положении: анклав сохранил управляемость благодаря наличию технически грамотного сообщества, близости к морю и психологической готовности к автономии и к помощи другим. А главное у нас была «Ладога», наше атомное сердце – автономная плавающая АЭС, которую доставила к нашим берегам Россия под охраной своего военного флота.

Исход

Из глубины континента, из перенаселенных долин Ганга, из городов-призраков вроде Дели потянулись люди. Не толпы – человеческие реки. Десятки миллионов. Они шли пешком, ехали на телегах, толкали разбитые машины. Они шли на юг, к слухам о «месте, где есть свет». Об Ауровиле.

Мы увидели их сначала как пыльное облако на горизонте. Потом как чёрную, медленно движущуюся массу, растянувшуюся вдоль дорог. А потом услышали гул – не голосов, а единого, протяжного стона голода, жажды и потерянной надежды.