Ауровиль – атомное сердце Индии. Битва за будущее: 2026-2050гг
В 2038 году мы впервые попытались подсчитать. Это было похоже на подсчёт песчинок на пляже после шторма. Но статистика – единственный способ доказать хаосу, что ты ещё держишь удар.
За семь лет работы (восемьдесят четыре месяца, две тысячи пятьсот пятьдесят шесть дней):
Тридцать миллионов семьсот сорок две тысячи восемьсот одиннадцать человек прошли через наши фильтры. Мужчины, женщины, дети. Индуисты, мусульмане, христиане, сикхи, буддисты – и те, для кого богом стала просто надежда дожить до завтра.
Из них двенадцать миллионов были направлены на плоскогорье Декан. Фермерами, ирригаторами, строителями дамб они создали новую житницу. К 2040 году эти двенадцать миллионов кормили не только себя, но и отправляли излишки обратно – на побережье, в Ауровиль.
Шесть миллионов ушли в предгорья Западных Гат. Плантаторы, сборщики латекса, лесники давали сырьё: каучук, древесину, лекарственные растения.
Два миллиона отправились в Куданкулам и другие энергетические анклавы. Самый трудный, самый опасный, самый престижный маршрут. Туда отбирали лучших – тех, кто не боялся радиации или умел скрывать страх.
И все мы ждали. Чего? Нового урожая? Новых рейсов из России? Нового указания сверху? Нет. Мы ждали просто завтрашнего дня. Потому что привыкли, что он наступает.
Чудовищная простота выбора
2035 год стал точкой невозврата. Не все из пришедших к нам желали идти дальше, значительная часть не воспринимали наши слова и оставались не смотря ни на что. Мы приняли решение, которое разделило не только территорию, но и судьбы людей.
Ауровиль не мог стать убежищем для всех кто желал остаться. Это было невозможно физически. Ресурсов хватило бы лишь на часть. И перед нами встал выбор, от которого до сих пор холод в груди: либо мы пытаемся спасти всех и умираем все, либо мы спасаем тех, кто сможет поддерживать жизнь для остальных.
Мы не стали возводить стены. Стены – это символ окончательного разделения, приговор, вынесенный навсегда. Вместо этого мы приняли другое решение – решение о зонах.
Три зоны жизни
Первая зона – Ауровиль. Город-утопия, построенный мечтателями, стал административным и техническим центром всего анклава. Здесь остались только те, без кого система не могла функционировать: администраторы Совета, инженеры, энергетики, медики, учёные, а также волонтёры – люди, добровольно взявшие на себя самую тяжёлую работу по организации выживания. Сюда же селили специалистов, прибывших по квоте, и их семьи. Ауровиль стал «Ядром» – местом, где принимались решения, разрабатывались технологии, планировались спасательные операции. И как следствие, все ресурсы, все стратегическое и жилищное строительство велось именно в этой зоне.
Вторая зона – Пудучерри и прилегающие территории. Старый портовый город, его окраины, промышленные зоны, бывшие рыбацкие деревни вдоль побережья. Сюда направляли тех, кто не попадал в квоту первой волны, но мог быть полезен: рабочие для порта, строители, ремонтники, люди, готовые трудиться за еду и кров. Здесь не было тех условий, что в Ауровиле, но был порядок, распределение, медицинская помощь – минимальная, но регулярная.
Третья зона – за зелёным поясом Ауровиля. Леса, поля, пустоши, уходящие в глубь континента. Здесь официально разрешили организовывать стихийные лагеря беженцев. Мы не ставили заграждений, не возводили стен с колючей проволокой. Мы просто сказали: «Здесь вы можете остаться. Здесь вы будете в безопасности. Но ресурсов на всех не хватит». Это было жестоко. Но это было честно.
В этих лагерях не было администрации, не было распределения, не было гарантий. Люди выживали сами – пытались выращивать что-то на скудной земле, обменивали последнее на еду у тех, кто имел доступ к припасам. Там царил чёрный рынок, болезни уносили тысячи, смерть косила без разбора. Но там была надежда – надежда однажды попасть во вторую зону, а может быть, даже в первую. Всех кто имел желание работать на земле для себя, мы снабжали семенами адаптивных агрокультур.
КПП как граница возможностей
Мы не строили стен, но мы построили КПП. Контрольно-пропускные пункты на границах зон. Они не были укреплениями – они были фильтрами. Вход в Ауровиль – только по решению Совета, только для специалистов, только для тех, без кого остановятся насосы и погаснет свет. Вход в Пудучерри свободный – за труд, за полезность, за готовность работать на разгрузке «Русланов», которые ежедневно доставляли нам до полу тысячи тонн бесценных грузов.
КПП стали символом не разделения, а возможности. Сотни тысяч людей из лагерей каждый день приходили к ним, предлагая свои руки, свою жизнь – в обмен на шанс попасть во вторую зону. Мы брали лучших. Самых сильных, самых умелых, самых нужных. Это был естественный отбор, проводимый не природой, а руками людей, и от этого не легче.
Итог разделения
К 2040 году сложилась чёткая структура:
Ауровиль – Альфа, который мы называли «Ядром», насчитывал около одного миллиона человек. Здесь жили администраторы Совета, инженеры-энергетики, учёные из исследовательских лабораторий, волонтёры, взявшие на себя организацию всей системы выживания, и критически важные специалисты вместе со своими семьями. Это были люди, без которых остановились бы насосы, погас бы свет, прекратилась бы связь. Их положение было относительно привилегированным – гарантированное питание, чистая вода, электричество по шесть часов в сутки, доступ к медицине. Но эта привилегия оплачивалась не деньгами, а знаниями и готовностью работать на пределе человеческих сил. Для них за 10 лет было построено 10 миллионов квадратных метров относительно комфортного и современного жилья в многоквартирных пятиэтажках.
Пудучерри и прилегающие к нему территории, которые мы называли «Периферией» или «Дельта», стали домом для четырёх миллионов человек официально и плюс еще не менее двух миллионов нелегалов. Сюда входил старый портовый город, его промышленные окраины, бывшие рыбацкие деревни, протянувшиеся вдоль побережья. Здесь жили рабочие, обслуживающий персонал, строители, портовые грузчики, ремонтники – все те, кто обеспечивал физическое функционирование анклава. Они получали питание по карточкам, воду из рек после очистки, электричество по два-три часа в сутки. Их главной привилегией была защищённость и возможность для детей пройти тесты, чтобы когда-нибудь подняться выше.
За зелёным поясом Ауровиля, на пустошах и в редколесье, уходящем в глубь континента, расположились стихийные лагеря беженцев. Здесь не было ни администрации, ни распределения, ни гарантий. Не менее трех миллионов человек выживали как могли – пытались выращивать что-то на истощённой земле. Чёрный рынок, болезни, ежедневная смерть стали здесь нормой. Но это была зона надежды – надежды однажды попасть в «Дельту», а может быть, даже в «Ядро».
Они не были беженцами в классическом смысле – они были жителями единого организма, частью которого стал Ауровиль.
Мы создали чудовищный, но работающий симбиоз. Дистопию, которая не давала умереть. Механизм, который научился сам себя поддерживать. И в центре этого механизма – Ауровиль, зелёный оазис, где теплилась мысль, где разрабатывались планы спасения, где сохранялось будущее.
Мы не строили стен. Мы построили лестницу. Но подняться по ней мог далеко не каждый.
КНИГА 1. Глава 5. Отчёт Совета по распределению
СОВЕТ ПО РАСПРЕДЕЛЕНИЮ АНКЛАВА АУРОВИЛЬ–ПУДУЧЕРРИ
Протокол № 17/2038 от 12.11.2038
Постановили:
Первое. Установить норму риса для жителей «Дельта»: триста граммов на взрослого, сто пятьдесят граммов на ребёнка в сутки.
Второе. Сохранить нормированную систему на электроэнергию с дифференциацией по зонам.
Третье. Ввести категорию «повышенный коэффициент» для доноров крови, сотрудников санитарных зон и волонтёров, работающих в лагерях.
Четвёртое. Подтвердить статус Ауровиля как административного и технического центра с особым режимом снабжения.
Пятое. Оставить лагеря за зелёным поясом в режиме самообеспечения с предоставлением минимальной гуманитарной помощи.
Особое мнение члена Совета д-ра Аруна Мехты:
«Я голосую за этот протокол, потому что альтернативы нет. Но я требую, чтобы в летописи Ковчега было записано: мы приняли это решение не от жестокости, а от безысходности. И каждый из нас будет нести этот груз до конца своих дней».
Подписи:
Сатья Кришнан (секретарь)
Андрей Сурков (хранитель архива)
д-р Арун Мехта (медицинский комиссар)
Адмирал Пракаш Менон (начальник службы безопасности)
Последний караван. 15 марта 2039
Сегодня последний караван ушёл на север. Двадцать три тысячи триста человек. В основном молодые люди без детей.
Они уходят в Декан, где их ждут участки под пашню и карточки на воду. Где нет моря, но есть небо – огромное, плоское, давящее на горизонт. Где ночью так тихо, что слышно, как шумит трава.
Я стоял у КПП на границе Ауровиля и смотрел, как они уходят. Мужчины тянули за собой тележки с инструментами. Старики, которых взяли с собой только потому, что без них некому будет учить молодёжь, сидели на повозках и щурились на солнце.
Никто не плакал. Слёзы кончились ещё в прошлом десятилетии.
Я думал о том, что всего через этот пропускной пункт прошло тридцать миллионов. Тридцать миллионов судеб, тридцать миллионов историй, тридцать миллионов надежд, вплетённых в общую канву выживания.
И пять миллионов осталось там, за зелёным поясом. Они смотрели на уходящий караван с надеждой – может быть, когда-нибудь и их очередь.
Наверное, это и есть наша миссия. Не спасать всех – это невозможно. А быть местом, откуда можно начать заново. И нести груз ответственности за тех, кто остался за чертой.
Перекресток у моря – ворота в жизнь.
Письмо уехавшего в Декан (оригинал, вклеен в архивные записи):
«Мама, мы дошли. Дорога заняла девятнадцать дней. В караване потеряли троих – стариков, не выдержали жары. Декан встречает нас тишиной. Я устроился помощником к кузнецу. Куй железо, пока горячо – здесь это не метафора. Я вернусь, когда границы исчезнут. Жди. Твой Радж»
Распределение беженцев по годам
Поток людей, проходивших через наши фильтры, неуклонно снижался на протяжении второй половины тридцатых годов. В 2035 году в лагеря за зелёным поясом прибыло менее двадцати тысяч человек. Из них чуть более пяти тысяч было переселено в Пудучерри, более шести тысяч направлено в Декан, полторы тысячи – в Западные Гаты и около тысячи – в Куданкулам.
В 2036 году прибыло около десяти тысяч восьмисот человек. Переселение в Пудучерри составило почти две тысячи, в Декан направили около двух тысяч восьмисот, в Гаты – тысячу двести, в Куданкулам – семьсот.
К 2037 году поток сократился до восьми с половиной тысяч. В Пудучерри переселили примерно тысячу шестьсот человек, в Декан – две тысячи сто, в Гаты – девятьсот, в Куданкулам – пятьсот.
В 2038 году, который стал переломным для нашей системы распределения, прибыло около шести тысяч двухсот человек. Переселение в Пудучерри составило тысячу двести, в Декан – полторы тысячи, в Гаты – шестьсот, в Куданкулам – триста.
В 2039 году, когда ушёл последний большой караван, в лагеря прибыло чуть более трёх тысяч человек. Восемьсот из них переселили в Пудучерри, восемьсот направили в Декан, триста – в Гаты, сто – в Куданкулам.
К 2040 году поток практически иссяк. Из немногим более тысячи прибывших четыреста человек были переселены в Пудучерри, триста – в Декан, сто – в Гаты, и лишь пятьдесят – в Куданкулам.
Начиная с 2038 года мы начали комплектовать переселенческие партии и из лагерей беженцев за зеленым поясом. Многие из них прошли наши курсы подготовки и освоили навыки земледелия. С 2040 года численность лагерей беженцев стабильно сокращалось. В 1949 году были переселены последние жители лагерей в Пудучерри.
Образцы пропусков и талонов
В нашем архиве сохранились описания документов, по которым люди жили в те годы.
Пропуск для входа в Ауровиль представлял собой пластиковую карту с фотографией владельца, отпечатком пальца и голограммой, подделать которую было практически невозможно. В карте был зашит специальный чип. Каждое пересечение границы Ауровиля фиксировалось, и любое нарушение режима вело к немедленной конфискации пропуска.
Разрешение для проживания в Пудучерри был проще – плотный картонный прямоугольник с указанием зоны допуска и срока действия. Он давал право на получение пайка и доступ к медицинским пунктам.
Продовольственный талон на рис был главной валютой того времени. Небольшая наклейка с водяными знаками номиналом в триста граммов – дневная норма взрослого человека. Наклейки выдавались раз в неделю и клеились прямо на одежду, потерять их было не возможно.
Энергетический талон номиналом в один киловатт-час давал право на зарядку аккумуляторов или подключение к сети на определённое время. В «Дельте» эти талоны ценились едва ли не выше продовольственных – без электричества не работали даже примитивные насосы и осветители.
Медицинская карта с отметками о вакцинации была пропуском в мир здравоохранения. Без неё в лазарет пускали только в критических случаях. Те, у кого карты не было, лечились травами и заговорами.
КНИГА 1. Глава 6. 30 миллионов жизней
Тридцать миллионов человек прошли через Ауровиль и остались в наших сердцах.
Мы не спрашивали их, откуда они пришли. Мы спрашивали, куда они хотят идти. И если они не знали ответа, мы помогали его найти.
Это и есть цивилизация. Не в том, чтобы строить вечные города. А в том, чтобы открывать ворота тем, кто ищет путь, и не закрывать их, когда путь найден.
Из отчета Совета по распределению, 2038 год:
«…Таким образом, система перенаправления человеческих ресурсов доказала свою эффективность. При среднем времени обработки одного беженца 8,5 часа (включая регистрацию, медицинский осмотр, собеседование и выдачу продовольственного набора) пропускная способность одного пункта приема составляет до 2800 человек в сутки. С учетом работы 12 пунктов в пиковые периоды удавалось обрабатывать до 10 000 человек ежедневно.
Критическими узлами остаются: а) транспорт для доставки переселенцев к местам назначения (дефицит топлива); б) средства связи с удаленными поселениями (дефицит радиооборудования); в) медицинский персонал (дефицит всего).
Несмотря на указанные трудности, система функционирует. Из 30,7 млн человек, прошедших регистрацию за период 2030–2038 гг., 25,6 млн были успешно перемещены в зоны постоянного проживания с обеспечением минимально необходимой инфраструктуры. 5,1 млн остались в пределах агломерации Ауровиль–Пудучерри, где интегрированы в локальную экономику и системы жизнеобеспечения.
Считаем возможным продолжить работу в том же ключе до полного исчерпания миграционного потока или ресурсов…»
Под этим отчетом стоит моя подпись. И подпись адмирала Пракаша. И Сатьи.
КНИГА 2. Глава 1. Наследие Пепла – уголь убивает
Запись от 15 марта 2044 года
Сегодня на Совете показали архивные записи. Не технические отчёты – свидетельства. То, что осталось от последних дней Дели. Смотрел и не мог оторваться, хотя каждая секунда была пыткой.
Начинается всё почти комично: торжественные речи о "Большом Угольном Ренессансе". Чиновники в ещё чистых костюмах перед камерами, фанфары, разрезание ленточки у входа в шахту, которую не открывали двадцать лет. "Возвращение к нашим корням!" – голос диктора дрожал от пафоса или страха, не поймёшь.
Первые кадры города после запуска ТЭС – это ещё не ад, а скорее грубая пародия на прогресс. Дым из труб, густой, чёрный, но люди на улицах улыбаются! Буквально улыбаются, глядя на этот дым. Потому что дым значит – есть ток. Есть ток – работает водонасос, холодильник в больнице, свет в школе.
Потом кадры начинают меняться.
Цвет неба переходит от голубого к серому, затем к жёлто-бурому, и наконец – к цвету гниющей меди. Это происходило месяцами, но в ускоренной съёмке выглядит как мгновенная болезнь. Деревья в парках сначала покрываются сажей, потом сбрасывают листья посреди сезона дождей, потом стоят голые, чёрные, как гигантские обгоревшие спички.
Люди перестают улыбаться. Появляются маски. Сначала медицинские, стильные даже. Потом – самодельные, из марли и ткани. Потом – просто тряпки, обмотанные вокруг лица. Глаза над этими тряпками… Боже, эти глаза. Не страх, даже не отчаяние. Пустота. Принятие.
Запись с меткой "Великое Удушье, день 5"
Статичная камера, наверное, с балкона. Улица в среднем по достатку районе. Видимость – метров двадцать, не больше. Воздух не просто грязный – он плотный, как суп. Днём – полумрак, фонари горят круглосуточно.
Люди движутся медленно, как под водой. Падают. Часто. Один мужчина споткнулся о бордюр, упал на колени, и… просто остался так. Не пытается встать. Сидит на тротуаре, обхватив голову руками, и кашляет. Кашель звучит через динамик как сухой, частый стук.
Камера поворачивается – оператор, видимо, заметил что-то. На противоположной стороне улицы женщина пытается вести двух детей. Все трое в одинаковых самодельных масках. Младший ребёнок, лет пяти, внезапно вырывается, срывает с лица тряпку и делает глубокий, жадный вдох. Мать бьёт его по руке, снова натягивает тряпку. Ребёнок не сопротивляется.
Это страшнее любого крика.
Запись с меткой "Правительственный квартал, камера наблюдения"
Здесь уже другая эстетика. Чистые тротуары. Деревья в кадках – искусственные, понятно, но зелёные. Люди в форме. Всё ещё порядок.
В кадр въезжает чёрный автомобиль с тонированными стёклами. Останавливается у КПП. Из здания выходит мужчина в идеально отутюженном костюме, с портфелем. Он не в маске. Вообще. Его лицо чистое, он дышит полной грудью. Охранник у КПП, в респираторе, отдаёт честь.
Человек в костюме садится в автомобиль. За секунду до того, как дверь закрывается, видно: внутри машины – чистый, вероятно, фильтрованный воздух. И ещё деталь: на заднем сиденье лежит картонная коробка с логотипом швейцарской компании. "Системы очистки воздуха промышленного класса".
Этот кадр длится семь секунд. Он объясняет всё, что произошло потом.
Запись от 18 марта 2044 года
Сегодня ко мне приходил Раджив. Один из тех, кого мы называем "Делийскими призраками". Он добрался сюда в 2038-м, прошлым путём, потеряв жену и дочь в дороге от дизентерии. Не от удушья – от обычной, старой как мир дизентерии, которую нельзя было вылечить, потому что антибиотиков не было.
Он был не высокопоставленным чиновником, а обычным инженером в городской энергосистеме. Его работа в последние годы заключалась в том, чтобы решать "задачу оптимального распределения" – какой район отключить сегодня, чтобы угля хватило на день дольше.
"Мы составляли графики, – сказал он, глядя не на меня, а куда-то в стену. – Называли это "ротацией отключений". На деле это была ротация смертных приговоров. Когда отключали воду – люди начинали пить из канав. Холера. Когда отключали вентиляцию в больнице – люди умирали не от ран, а от удушья. Я сидел в подвале с фильтрацией, смотрел на мониторы и переключал тумблеры. Тумблер А: вода в квартале А. Тумблер Б: вентиляция в госпитале Б."
Он замолчал надолго.
"В последний день, когда толпа пошла на квартал, я не стал ничего переключать. Я вышел из подвала. Просто вышел. Без маски. Вдохнул этот яд полной грудью. Ждал, что умру быстро. Не умер. Видимо, лёгкие уже привыкли. Пошёл вместе с ними. Не чтобы штурмовать – чтобы увидеть. Увидеть тех, кому я выносил приговоры."
Что он увидел, он не сказал. Только в конце добавил, уже уходя:
"Здесь, у вас, я впервые за десять лет увидел, как чиновник ест ту же пайку, что и рабочий. И живёт в том же доме. Вы не понимаете, насколько это безумно. И насколько правильно."
Запись от 20 марта 2044 года. После Совета.
Сегодня окончательно приняли "Делийскую доктрину". Она будет вписана в Устав Ковчега как первый и основной принцип.
Текст сухой, юридический, но за каждым словом – те самые кадры:
"Принцип Недопустимости Самоотравления:
Любая технология, система или процесс, внедряемые на территории Ковчега, должны быть оценены на предмет производства побочных эффектов, угрожающих жизнеобеспечению внутри самой системы.
Приоритет отдаётся решениям с замкнутым циклом, нулевыми выбросами и возможностью полной утилизации в рамках имеющихся ресурсов.
Разделение на "зоны чистоты" и "зоны загрязнения" категорически запрещено. Системы жизнеобеспечения эшелонируются, но должны быть доступны всем обитателям соответствующего уровня агломерации.
Урок Дели считается вечным: элита, отделившая себя от последствий своих решений, обречена на уничтожение теми, кто эти последствия испытывает."
Сатья, когда зачитывала этот пункт, добавила от себя, уже не по протоколу:
"Основатели Ауровиля говорили о единстве. Мы пришли к нему через боль и испытания. Они мечтали о гармонии человека и природы. Мы поняли, что это не мечта – это условие выживания. Не соблюдаешь его – природа не мстит. Она просто перестаёт поддерживать твою жизнь. Как в Дели."
После заседания мы с Пракашем поднялись на северную обзорную площадку. Смотрели на огни "Ядра", на тусклое море огоньков в "Поясе", и дальше в темноту, за пределами всего. Воздух был удивительно чистым и даже каким то вкусным. Все угольные ТЭЦ были окончательно остановлены 4 года назад. После смерти Дели на это потребовалось еще два долгих года.
"Они там, в Дели, думали, что строят крепость, – сказал Пракаш. – Бункеры, фильтры, запасы. Настоящая крепость не та, что защищает тебя от людей. Настоящая крепость – это когда люди защищают её, потому что знают: с её падением умрут они сами, а не только ты."
Он прав. Наш "социальный контракт" – не договор. Это осознанный симбиоз. Технократы из "Ядра" не могут сбежать. Их дети здесь. Их системы очистки воды – это наши общие системы. Если они дадут сбой – умрут все. Поэтому за этими системами следят как за святыней.
А "санаторий для предателей" за океаном… Мы вспоминаем о нём только в воспитательных целях. "Хочешь, чтобы твои дети сбежали, а ты задохнулся в бункере под стенами, которые должны были тебя защитить? Действуй, как Дели". Работает лучше любой угрозы расстрела.
Гибель Дели стала для нас и трагедией и прививкой. Катарсисом, выжегшим саму возможность повторить их путь. Мы строим не на руинах – на осознании того, во что превращаются руины, если строить неправильно.
Мы – не продолжение той Индии. Мы – её переосмысление. Жестокое, суровое, лишённое иллюзий. Но – живое.
И "Ладога", наше ядерное сердца, гудит вдалеке, подтверждая этот выбор каждый миг: чистая энергия, без дыма, без пепла. Энергия, которая не душит тех, кого должна кормить.
Конец записи. Уровень PM2.5 в "Ядре": 12. В Дели в последний день, по архивным данным, – 1476. Цифра, после которой датчики ломаются.
КНИГА 2. Глава 2. Интернационал как биомеханика солидарности
Запись от 5 апреля 2044 года
Сегодня видел то, что может стать символом этой новой эпохи – если, конечно, у кого-то хватит ума её запечатлеть.
На крыше Трансформаторного блока №3 работала бригада. Три человека:
Иван (из Воронежа, бывший атомщик, два года назад прилетел на первом "Руслане" с партией модернизированных турбинных лопаток).
Арун (местный, из Пудучерри, электрик в третьем поколении, его дед чинил проводку в губернаторском дворце ещё при французах).
Элена (из старого Ауровиля, итальянка по рождению, эколог-биотехнолог, приехавшая сюда в 2009-м "строить утопию" и оставшаяся хоронить её и строить вместо неё реальность).
Иван, огромный, рыжий, в комбинезоне, заляпанном машинным маслом и солью, держал тяжёлый ключ. Арун, тощий, чёрный как ночь, в самодельных защитных очках из старых CD-дисков, указывал пальцем на проблемный узел. Элена, седая уже в свои шестьдесят, с руками, покрытыми химическими ожогами от удобрений, держала схему, которую ветер пытался вырвать.
Они не говорили на одном языке. Иван – на ломаном английском с русскими вставками. Арун – на тамильско-английской смеси. Элена – на идеальном английском с итальянскими интонациями. Но их диалог был совершенен:
– Вот эта хрень, видишь, болтается? – Иван.
– Аха, ям-ди, коннекшн loose. Держу. – Арун.
– Схема говорит, что это термодатчик. Не бьёт током, но если отвалится – система не поймёт, что перегревается. – Элена.
– Значит, держи крепче. Сейчас дам по резьбе.
Они работали вместе уже пять лет. Создали систему сбора конденсата с куполов "Ладоги" для орошения ближайших теплиц – ту самую, которую теперь тиражируют по всему "Ядру". Их изобретение – гибрид русской изобретательности, индийской находчивости, европейской расчётливости и ауровильской экологичности – экономит 500 кубометров пресной воды в сутки.
После работы они сели на корточках у стены, достали свои пайки. Иван – свою стандартную пасту из водорослей и грибов, но приправленную диким чесноком, который он сам нашёл в заброшенном саду. Арун – такую же пасту, но с добавлением карри из выращенной им же на экспериментальной грядке куркумы. Элена – просто пасту, но запивала её своим "эликсиром" – ферментированным чаем из местных трав.