Игра за гранью реальности

Лира остановилась на краю площади, прячась в тени полуразрушенной колоннады. Её раны ныли. Синяя полоска хроноэнергии в углу зрения, после короткого отдыха, едва добралась до 60%. Она не была готова к новой схватке. Но и стоять здесь, в этой давящей пустоте, было невыносимо. Каждая секунда, прожитая в этом безмолвии, казалась предательством по отношению к Кириллу. Каждая неисследованная тень могла скрывать ключ, намёк, след.

Она потрогала пальцами осколок, спрятанный за нагрудником. Он был тёплым. В его глубине, если присмотреться, мерцал тот самый самоцветный огонёк – успокоенный, но живой. Это была её частица надежды. Её доказательство, что Кирилл здесь, что он оставляет следы.

Осторожно, как хищница, Лира двинулась через площадь, стараясь ступать бесшумно. Пыль приглушала шаги. Её зрение, обострённое новым телом и напряжением, впитывало каждую деталь: трещину на плите, отсвет блёклого света на медном лишайнике, глубокую царапину на камне, оставленную чем-то огромным и когтистым.

Она подошла к зияющему входу. Холодный воздух, пахнущий старой бумагой, сырой плесенью и всё тем же холодным металлом, вырвался навстречу, обвивая её лицо. Внутри было темно, но не абсолютно. Глаза быстро адаптировались, и она увидела: бесконечные ряды пустых стеллажей, уходящих ввысь, в темноту под куполом. Они стояли, как каменные стражи, но их полки были пусты, разломаны, испещрены глубокими царапинами. Это было не хранилище, разграбленное мародёрами. Это было место, откуда вырвали саму суть – знания, смыслы, память. Оставив лишь пыль, осколки дерева и камня и всепроникающее чувство утраты.

Именно в этой гнетущей тишине библиотеки-мавзолея её слух, настроенный на малейший звук опасности, уловил нечто иное. Не вой ветра. Не скрип камня. Это было глухое, тяжёлое, ритмичное сопение. Как у спящего великана. И под него – едва слышный, почти музыкальный звон. Тонкий, хрустальный, будто кто-то очень осторожно, с почтительной нежностью, перебирает стеклянные бусы или осколки хрусталя.

Сердце Леры забилось чаще. Это не было похоже на бесформенную угрозу аномалий. Это звучало как присутствие. Разумное. Возможно, враждебное. Возможно такое же потерянное, как она.

Сделав глубокий, беззвучный вдох, чтобы унять дрожь в руках, Лира сжала рукоять кинжала. Звёзды в его глубине вспыхнули в ответ на её волнение, заливая холодным светом её пальцы. Она шагнула через порог, растворившись в тёмной пасти Забытой Библиотеки, навстречу тайне, что дышала и звенела в её сердце. Первая часть её пути в Руинах завершилась не в битве, а в тревожном, выжидательном шаге в неизвестность. Настоящее испытание было впереди.

Тьма библиотеки была не слепой, а слоистой. Глаза Леры, эти новые, странно чувствительные приборы, постепенно настраивались, вылавливая из мрака не просто очертания, а тончайшие градации теней. Воздух здесь был неподвижным, густым, как бульон, настоянный на вековой пыли. Запах старой бумаги, который она уловила снаружи, здесь раскрывался полнее – это была сложная нота: сладковатый запах тлена, сухой аромат пергамента, пыльный букет плесени и всё тот же острый, холодный металлический привкус на задней стенке горла.

Она двигалась как призрак. Её новые доспехи, к удивлению, не издавали ни единого звука. Материал, облегающий её тело, казалось, поглощал любые шорохи. Лишь подошвы её сапог из мягкой, упругой кожи чуть скрипели по мелкой каменной крошке, рассыпанной по полу. Этот скрип казался ей оглушительно громким в всепоглощающей тишине.

Зал, в который она вышла, был разительно непохож на узкие коридоры между стеллажами. Это было огромное круглое пространство под куполом, который некогда, должно быть, был украшен фресками или витражами. Теперь от него остались лишь рваные дыры, сквозь которые лились косые, пыльные столбы бледного света. Они пересекали зал, как лучи прожекторов на заброшенной сцене, выхватывая из мрака фрагменты былой роскоши: мозаичный пол, сложенный из тысяч мелких камешков, теперь потрескавшийся и засыпанный обломками; остатки галерей на втором ярусе, похожие на рёбра гигантского ископаемого; груды сгнившей древесины – всё, что осталось от массивных столов и скамей.

А в центре, в самом широком столбе света, сидело оно.

Сначала Лира приняла его за очередной обломок архитектуры – огромный, бесформенный валун, покрытый шершавой, потрескавшейся коркой, словно высохшая грязь. Но затем валун пошевелился. Медленно, тяжело, с тихим скрипом, напоминающим трение камня о камень. Это не было животным движением. Оно было геологическим, тектоническим.

Это был орк. Но её мозг, воспитанный на ярких, карикатурных образах из рассказов Кирилла, отказался принять эту реальность. Перед ней не было зелёного, гиперавторитарного громилы с кривыми клыками и топором. Перед ней был последний воин умирающего мира.

Он сидел на корточках, согнувшись, и его спина, широкая, как щит, была покрыта не доспехами в привычном смысле, а импровизированной бронёй. Толстые пластины тёмной, потрескавшейся кожи, похожей на кожу слона, были стянуты жилами и металлическими скобами. К ним были приклёпаны, привязаны и припаяны обломки: куски тёмного, матового металла, осколки того же сияющего кристалла, что был в её кинжале, рёбра каких-то механизмов, покрытые ржавчиной. Это не была броня для парада или даже для битвы. Это была броня отчаяния, собранная по крупицам, чтобы закрыть самые уязвимые места.

Его кожа была не зелёной. Она имела цвет высохшей глины после дождя – тусклый, болотно-серый, местами переходящий в грязно-коричневый. Она была покрыта сетью шрамов – не чистых, хирургических линий, а грубых, рваных полос, впадин и складок, словно его тело много раз ломали и собирали обратно. Особенно страшным был шрам, пересекавший всё лицо от левого виска через сломанный, неверно сросшийся клык и до правого уголка мощной челюсти. Он стягивал кожу, придавая лицу постоянное выражение сосредоточенной, животной боли.

Но глаза Маленькие, глубоко посаженные под мощным, нависшим надбровьем, они не горели злобой. Они светились усталой мудростью выгоревших углей. И сейчас они были прищурены не в агрессии, а в предельной концентрации. Вся его чудовищная, слоновья масса была собрана в одну точку – в его руки.

Его руки. Ладони, размером с лопату, были покрыты толстыми мозолями и старыми ожогами. Но сейчас они, эти неуклюжие на вид инструменты разрушения, двигались с гипнотической, почти ювелирной нежностью. Перед ним на разостланном потрёпанном плаще цвета запёкшейся крови были аккуратно разложены десятки, если не сотни, мелких блестящих объектов. Это были осколки. Похожие на её находку, но меньше, тусклее, более повреждённые. Одни были похожи на стёклышки, другие – на металлические щепки, третьи – на кусочки перламутра. Он перебирал их толстыми пальцами, и от их соприкосновения исходил тот самый тихий, хрустальный звон – печальная музыка в гробнице. Он не просто трогал их. Он составлял мозаику. Сложный, абстрактный узор, лишённый очевидного смысла, но явно подчинявшийся какой-то внутренней, глубоко личной логике. Он что-то собирал. Или, что более вероятно, что-то вспоминал, пытаясь сложить рассыпавшиеся картины утраченного прошлого из этих хрупких, цифровых осколков.

Над ним, в поле зрения Леры, всплыли холодные строчки системы:

Валет. Уровень 23. Класс: Страж Пустошей. Угроза: высокая. Статус: игрок.

Игрок. Слово ударило, как глоток ледяной воды. Значит, не программа. Не декорация. Значит, такой же, как она. Пленник. Жертва. Возможно, союзник. На мгновение её охватила дикая, иррациональная надежда. Может, он знает что-то? Может, видел Кирилла?

Она сделала невольный шаг вперёд, желая заговорить, нарушить этот меланхоличный ритуал. Её нога, отяжелевшая от усталости и напряжения, наступила на край отколотой плитки мозаики.

Тихий, сухой хруст прозвучал, как выстрел в соборе.

Орк вздрогнул. Не так, как вздрагивает человек – всем своим массивным телом, единым, мгновенным сжатием мышц, как сжимается перед прыжком гигантская пружина. Звон осколков прекратился. Его голова повернулась к ней не рывком, а плавным, тяжёлым поворотом башни. Глаза, полные той самой древней, выжженной тоски, нашли её в полумраке. В них не было ни страха, ни внезапной злобы. Была лишь усталая, автоматическая готовность к худшему. Готовность, отточенная тысячами встреч в этих руинах.

В одно движение, поразительное своей плавностью для такого гиганта, он сгрёб осколки в центр плаща, ловко завернул их в узел и поднялся. Казалось, поднялась не просто фигура, а часть ландшафта – скала, принимающая вертикальное положение. Пол под его ступнями, обутыми в грубые, сбитые из кожи и металла сапоги, глухо ахнул. В его правой руке, которую он до этого держал на колене, оказался не просто предмет.

Это была палица. Но не дубина. Это был инструмент выживания, ставший продолжением воли. Ручка – толстая, обмотанная просмолённой кожей и проволокой. На вершине – не симметричный металлический шар, а бесформенная, устрашающая глыба, словно собранная из обломков промышленного станка: острые, рваные края ржавого металла, впаянные в неё тускло светящиеся голубые кристаллы, тяжёлые, шипастые наросты, похожие на окаменевшие корни. Она выглядела убийственно неудобной и смертоносной. Её не украшали – её собирали для одной цели: крушить.

Он не зарычал. Не издал боевого клича. Он лишь прохрипел. Его голос был низким, подземным, он исходил не из горла, а, казалось, из самой груди, и заставлял вибрировать мельчайшие частицы пыли в воздухе:

– Уходи. Здесь нет места для таких, как ты.

Фраза прозвучала не как угроза. Это было усталое, почти милосердное предупреждение. Как бык, замечающий у своих ног котёнка, говорит ему: «Уйди, а то нечаянно раздавлю».

Лира открыла рот. Воздух, пахнущий пылью и страхом, заполнил её лёгкие. Она хотела сказать: «Я не враг». Хотела спросить: «Ты видел его? Кирилла?» Но слова застряли в горле, спутанные, беспомощные.

И в этот момент мир вокруг взорвался движением.

Это не началось с рыка или скрежета. Сначала был шелест. Тысячи крошечных, сухих шелестов, как будто кто-то рассыпал горсть гальки по листу пергамента. Потом из-под обломков, из глубоких трещин в полу, из самых тёмных щелей между камнями стен выползли они.

Песчаные бурильщики. Система тут же наложила на них мерцающие жёлтые метки. Они были размером с крупную кошку, но казались больше из-за неестественных, угловатых форм. Их тела были слеплены не из плоти, а из песка, мелкого щебня и ржавых металлических обломков, скреплённых какой-то тёмной, липкой субстанцией, похожей на засохшую смолу. У них не было глаз – лишь вибрирующие воронки на головах, улавливающие малейшее движение. Хвосты заканчивались не жалом, а стремительно вращающимися сверлами из тёмного, блестящего металла, которые жужжали тонким, противным визгом. Они двигались рывками, неловко, но с пугающей скоростью, их «панцири» поскрипывали и скребли о камень.

Их было десятки. И их «взоры»-воронки были направлены на неё. На свежий запах чужеродной жизни, на вибрацию её шагов, на слабый, но отчётливый сигнал её нездешней сущности. Они чувствовали в ней нарушителя, добычу, источник энергии.

Рой, этот скрежещущий, жужжащий поток, устремился к ней, заполняя пространство между колоннами, перекатываясь через обломки, неумолимый, как песчаная буря.

Лира инстинктивно отпрыгнула назад, спина её ударилась о холодный камень колонны. Она выставила перед собой кинжал, звёзды в его лезвии вспыхнули тревожным синим светом. Её ум лихорадочно работал: замедлить рой? Слишком большая площадь, энергия иссякнет мгновенно. Ускорить себя? Синяя полоска хроноэнергии едва перевалила за 60%, а её тело всё ещё ныло от предыдущей битвы. Паника, острая и липкая, подступила к горлу.

Первый бурильщик, проворнее других, оттолкнулся мощными задними конечностями и взмыл в прыжке. Его сверло, вращающееся с бешеной скоростью, жужжало, как разъярённая оса, и было направлено прямо в её лицо. Она увидела каждую зазубрину на его наконечнике, крошечные песчинки, слетающие с корпуса.

И тогда между ней и смертью встал он.

Валет не бросился. Он шагнул. Один тяжёлый, сокрушительный шаг, от которого плита под ним с громким КР-РАК! треснула пополам. Его движение не было быстрым. Оно было неотвратимым, как падение скалы. Палица в его руке описала короткую, уродливую дугу. В ней не было изящества фехтовальщика. Была только чистая, неоспоримая физика. Масса, помноженная на скорость, направленная в точку.

Удар пришёлся не по одному скорпиону. Он пришёлся по пространству, которое они занимали.

Раздался не хруст кости, а глухой, сухой ГРОХОТ, как будто разбили десятки глиняных горшков, набитых гвоздями и болтами. Три бурильщика в центре дуги просто исчезли, превратившись в взрывную волну песка, щебня и летящих во все стороны металлических обломков. Песчаная пыль взметнулась тучей.

Но на место уничтоженных уже лезли следующие, обходя его с флангов, пытаясь прорваться к Лире.

Валет не отступил. Он стал стеной. Его последующие движения были медленными, методичными, но абсолютно точными. Каждый взмах палицы – это расчистка сектора. Он не уклонялся от атак – когда бурильщик впивался ему хвостом-сверлом в бедро, раздавался скрежещущий звук, сверло дымилось, скользя по толстой коже и куску приклёпанной металлической пластины. Валет лишь слегка вздрагивал, и тогда его ответный удар, приходивший сверху вниз, вминал тварь в каменный пол, оставляя после себя лишь мокрое пятно песка и ржавчины.

Лира замерла, загипнотизированная этой грубой, прагматичной силой. Он не сражался. Он работал. Как лесоруб, как землекоп, как стихийное бедствие, поставленное на службу защите. В его глазах, которые она мельком видела в отблесках света от его же кристаллов, не было азарта битвы, знакомого ей по горящему взгляду Кирилла в моменты игрового триумфа. Там была лишь сосредоточенная усталость и ответственность. Как будто он защищал не случайную незнакомку, а что-то важное здесь, в этих руинах. Свой узелок с осколками? Своё тихое, печальное убежище? Сам принцип того, что ещё можно что-то охранять в этом аду?

Однако рой был многочисленным и упорным. Бурильщики, словно понимая тактику, начали растекаться, пытаясь окружить его, зайти с тыла, к Лире. Один, особенно мелкий и проворный, проскользнул в щель между его массивными ногами, его сверло, жужжа, уже целилось в её незащищённую голень.

Рефлекс сработал быстрее сознательной мысли. Лира не стала пытаться замедлить тварь целиком. Её взгляд прилип к жалу-сверлу, к его бешено вращающемуся, смертоносному движению. И мысленно, вложив в команду всю свою концентрацию и остатки сил, она толкнула в него не «стой», а «БЫСТРЕЕ!».

Не чтобы оно двигалось быстрее к ней. А чтобы оно превысило свои конструкционные лимиты. Чтобы его собственная скорость стала палачом.

Эффект был мгновенным и зрелищным. Сверло на хвосте бурильщика, и без того вращавшееся с бешеной частотой, вдруг завыло пронзительно, как сирена. Металл на его кончике сначала раскалился докрасна, потом побелел, и через долю секунды вся задняя часть твари взорвалась снопом ослепительных искр, клубком едкого дыма и брызгами раскалённого песка. Обезглавленное, обездвиженное существо рухнуло к её ногам, дымясь и потрескивая.

Валет, услышав неестественный взрыв и увидев вспышку из-за своего плеча, на мгновение отвёл взгляд от своего фронта. Его маленькие глаза мельком встретились с её взглядом. В них мелькнуло нечто – не удивление, а быстрая, профессиональная оценка. Мгновенный анализ новой переменной на поле боя. Почти незаметный, короткий кивок. Не одобрение. Констатация: «Полезный навык».

Он снова взмахнул палицей, размазав ещё двух бурильщиков по стене, и прокричал, не оборачиваясь. Его голос, перекрывающий скрежет и жужжание, прорвался к ней сквозь хаос:

– Ты, с часами! К стене! За мою спину!

Это не было просьбой или предложением. Это был приказ, выкованный в бесчисленных стычках, кристаллизованный в простейшую, эффективную тактику. Убрать слабое звено с периметра. Сузить фронт.

Лира, не раздумывая, отскочила к ближайшей каменной стене, прижавшись к ней спиной. Теперь Валет защищал не её со всех сторон, а лишь один сектор перед собой. Его задача упростилась. Палица превратилась в маятник смерти, качающийся перед ним, и ни одна тварь не могла прорваться сквозь эту стену из плоти, металла и неукротимой воли.

Последующие минуты были кровавой, методичной работой. Лира, за его широченной, израненной спиной, использовала свою способность точечно – не для убийства, а для саботажа. Она на долю секунды ускоряла ржавый шарнир в лапе бурильщика, и тот, сделав неестественно резкий бросок, промахивался и втыкался сверлом в пол. Она замедляла особенно опасный выпад, давая Валету лишнюю секунду на размах. Она не убивала – она помогала. И он, этот молчаливый гигант, принимал эту помощь как данность, без слов благодарности, но и без возражений. Это было странное, немое сотрудничество: сокрушительная сила и точечный контроль над временем.

Когда последний бурильщик рассыпался ударом палицы в кучку безвредного песка, в зале воцарилась тишина, теперь густо пропахшая гарью, ржавчиной, едким машинным маслом и чем-то сладковато-гнилостным – «кровью» этих тварей.

Валет тяжело дышал. Его могучие бока ходили ходуном. Из-под самодельных доспехов поднимался лёгкий пар – его тело выделяло тепло, как перегруженная машина. На его броне и коже дымились свежие царапины и порезы. Из некоторых сочилась не кровь красного цвета, а густая, тёмная, почти чёрная субстанция, больше похожая на отработанное машинное масло или смолу. Она медленно капала на камень, впитываясь в пыль.

Он медленно обернулся. Его взгляд, всё такой же усталый и оценивающий, скользнул по Лире, от макушки до пят, задержался на хронометре у её пояса, на дымящемся клинке в её руке. Потом он окинул взглядом зал, проверяя, не осталось ли угроз, и наконец его глаза нашли его плащ с осколками, лежащий в стороне, в безопасности.

– Спасибо, – хрипло выдохнула Лира, всё ещё не в силах полностью осознать, что только что произошло. Слова прозвучали глупо, по-детски неуместно в этом каменном аду.

Он фыркнул. Звук был похож на то, как обваливается небольшая груда щебня.

– Благодарности здесь не котируются. Выживание – да. – Он наклонился, его позвоночник хрустнул, как сухие сучья, поднял узел, бережно, почти с нежностью стряхнул с него осевшую пыль и приторочил к своему широкому ремню, рядом с парой маленьких, потрёпанных сумок. Потом поднял на неё тяжёлый взгляд. – Ты новая. Чувствуется. От тебя пахнет свежим ужасом. И временем. Особым. Не здешним.

Он говорил не о запахе в буквальном смысле. Он говорил об ауре, о сигнатуре, которую её сущность, только что вброшенная в систему, излучала в этот мир. Он, пробыв здесь так долго, научился такие вещи чувствовать. В его словах не было ни радушия, ни враждебности. Был лишь констатация факта, как диагноз.

Воздух в библиотечном зале медленно вращался в столбах света, выхватывая из мрака клубящиеся облачка пепла от уничтоженных бурильщиков. Лира, всё ещё прислонённая спиной к стене, ощущала каждую биологическую или цифровую реакцию своего нового тела: учащённый, но ровный стук в груди, лёгкую дрожь в коленях, липкий холод пота под доспехами на спине. И боль – чёткую, яркую, ставшую привычным ориентиром в этом теле.

Она наблюдала, как Валет, закончив осмотр зала, медленно, с тихим скрипом пластин, опустился на большой, плоский обломок колонны. Он поставил свою палицу рядом, и она, прислонённая к камню, выглядела не оружием, а инструментом труда, вроде лома или кирки, ожидающим следующей смены. Его движения были экономными, лишёнными суеты. Он достал из одной из сумок на поясе нечто, похожее на грубый комок засохшей смолы, отломил кусок и засунул за щёку. Его мощные челюсти медленно задвигались. Он не ел – он подпитывался. Процесс выглядел настолько механическим, что вызывал не голод, а странную жалость.

– Я ищу одного человека, – сказала Лира наконец, заставляя свой новый, мелодичный голос звучать твёрже, чем она чувствовала. Слова эхом разошлись под сводами, слишком громкие в этой тишине. – Его зовут Кир.

Валет замер. Его челюсти прекратили движение. Небольшие, умные глаза под нависшим лбом медленно поднялись и уставились на неё. В них не было ни удивления, ни любопытства. Было глубокое, беспросветное понимание, тяжёлое, как свинцовое одеяло. От этого взгляда у Леры внутри всё похолодело. Это был взгляд того, кто уже слышал такие фразы сотни раз. И видел, чем они заканчиваются.

– Все ищут кого-то здесь, – прохрипел он, и его голос показался ей ещё более усталым, чем во время боя. – Или чего-то. – Он сделал паузу, словно перебирая в памяти калейдоскоп имён и лиц, стёртых временем и системой. – «Кир» имён много. Лиц – тоже. Они стираются. Система перемалывает. Как жернова.

Последние слова он произнёс с такой плоской, лишённой эмоций уверенностью, что они прозвучали как приговор.

– Но ты помнишь своё? – спросила она, делая осторожный шаг вперёд, но сохраняя дистанцию. Её взгляд скользнул по его шрамам, импровизированной броне, по тому самому узлу с осколками. – Ты – игрок. Ты был как я? Извне?

Долгая, тягучая пауза. Валет уставился куда-то в пространство между разбитыми плитами пола, будто видел там не камень, а экран, на котором прокручивались давно утраченные кадры. Пыль кружилась в луче света над его головой, как песок в часах.

– Был, – выдохнул он наконец. Слово вышло с трудом, ржавым, как давно не открывавшаяся дверь. – Давно. Теперь я – Валет. Страж. Здесь. – Он ткнул коротким, толстым пальцем, похожим на обрубок скалы, в пыльный пол под ногами. – Три цикла сезонов по местному счёту. Может, больше. Дни сливаются. Счёт теряется.

Три года. Игровых. Этот срок повис в воздухе ледяной глыбой. Что такое три года в этой реальности? Сколько прошло в мире за стенами её квартиры, где на плите застыл остывший суп, а на холодильнике висит записка про отпуск? Месяцы? Недели? А может, всего часы? У неё не хватило духу спросить. Боялась услышать ответ.

Её взгляд невольно упал на узел у его пояса. Осколки. Отголоски.

– А то, что ты защищаешь? – она кивнула в сторону плаща. – Это память? Твоя?

Рука Валета, массивная и изуродованная, легла поверх свёртка в почти нежном, защитном жесте. Пальцы, только что крушившие тварей, сомкнулись вокруг ткани с неожиданной бережностью.

– Осколки, – сказал он просто. – Отголоски сбоев. Временных разломов. В них иногда вспышки. Обрывки чужих жизней. Чужих миров. Голоса. Смех. Плач. Иногда – он замолчал, и в его глазах мелькнуло что-то неуловимое, – свои. Краем. Как сквозь толстое стекло. Собираю. Чтобы не забыть, что был кем-то ещё. Чтобы было из чего складывать себя. Когда система попытается стереть.

Он говорил об этом так же буднично, как о починке снаряжения. Но в этих словах была вся трагедия его существования. Он не просто выживал. Он собирал свою рассыпающуюся личность по крупицам, как археолог – черепки древней вазы. И этими черепками было случайное цифровое эхо, выброшенное системой при сбоях.

Потом его взгляд снова стал острым, аналитическим. Он поднял голову и посмотрел на неё, оценивая не как угрозу, а как ресурс. Как переменную в своём уравнении выживания.

– Твой «Кир» – он произнёс имя так, будто пробовал его на вкус и находил безвкусным, – если он полез в самое ядро, в самое пекло системы, то, возможно, его следы есть там. – Он махнул головой, кивнув куда-то на восток, в сторону, откуда, по смутным ощущениям Леры, исходила та самая гнетущая, всепроникающая мощь, сердцебиение Хроносферы. – В Цитадели Вечности. Или в том, что от неё осталось. Но путь туда – он сделал паузу, и в ней было больше смысла, чем в любых словах, – лежит через смерть. Многослойную. Не ту, что от когтей или зубов. Ту, что стирает тебя изнутри. Которая делает тебя этим. – Он широким жестом обозначил себя, свою броню из хлама, своё лицо, изрезанное шрамами без надежды.

Лира вдохнула. Воздух пах пылью, гарью и отчаянием. Но внутри неё, поверх страха, поднималось что-то твёрдое, несгибаемое. Образ вихра на макушке. Ямочки на щеке. Блинного чебурека.

– Я должна попробовать, – сказала она тихо, но с такой абсолютной, не требующей доказательств убеждённостью, что даже Валет, казалось, на мгновение отвлёкся от своей вечной усталости.

Он изучающе смотрел на неё ещё несколько долгих секунд. Его взгляд сканировал её с головы до ног: хрупкую фигуру в элегантных, но не рассчитанных на долгую осаду доспехах, странный хронометр, хлипкий на вид кинжал. Потом он медленно, с лёгким стоном суставов, поднялся. Его тень снова накрыла её, холодная и массивная.

– Одна – сдохнешь на первом перекрёстке, – констатировал он безжалостно. – Умение странное у тебя, хорошее. Но против сборщиков данных, против фаланг Узурпатора, против самого мрака, что точит эти руины изнутри тебя не хватит. Не хватит выносливости. Не хватит знаний. Не хватит жестокости.