Колода лжи

Глава 18

Меня подбросило вверх, выкрутило и швырнуло в сторону с такой силой, что мир превратился в размазанную акварель — тени, стены, свет — всё смешалось в одно тошнотворное пятно. Я слышала, как Дрианта вскрикнула где-то слева — коротко и обрывисто, и это крик оборвался так же внезапно, как начался, будто его вырвали вместе с дыханием.

Тело врезалось во что-то твёрдое. Позвоночник пронзило болью, в ушах застыл гул — тяжёлый, ватный, заглушающий всё. Ощущение было такое, что меня размазали по стене, как мокрую тряпку. Я скатилась вниз, вцепилась пальцами в пол, пытаясь найти опору в этом плывущем мире. Глаза отказывались фокусироваться — всё двоилось, троилось, расползалось тёмными пятнами.

Что это был за смех?

— Дрианта, — позвала я.

Я оттолкнулась от пола, вцепилась в стену, заставляя себя подняться. Ноги дрожали, подкашивались, но я заставляла их держать вес. Зрение прояснялось рывками — вот угол комнаты, вот осколки на полу, вот....

В самом дальнем углу, у разбитого зеркала, лежала Дрианта.

Она была вся в осколках. Стекло впилось в её кожу, в волосы, рассыпалось вокруг неё сверкающим ковром. Из-под локтя растекалось тёмное пятно. Она не двигалась. Совсем.

— Дрианта! — это был не голос, а крик, вырванный из самого нутра.

Я бросилась к неё, даже не почувствовав, как острые края стекла впиваются в моим собственные колени. Упала рядом, схватила её за плечи, приподняла, укладывая голову себе на колени. Руки тряслись так сильно, что я едва могла убрать убрать с её лица спутанные рыжие волосы.

Её лицо...Оно было совсем белым. Не бледным — белым, как бумага. Губы посинели, ресницы не дрожали. Из раны на лбу сочилась кровь, смешиваясь со слезами, которых я даже не чувствовала.

— Василёк, — прошептала я, и это слово обожгло горло. Я гладила её щёки, стирала кровь, пыталась согреть холодную коду своими ладонями. — Пожалуйста...Нет...Не смей. Слышишь? Не смей!

Я трясла её за плечи — осторожно, потом сильнее, потом в отчаяние. Голова Дрианты безвольно моталась из стороны в сторону, как у тряпичной куклы.

— Дрианта! — закричала я её в лицо. — Открой глаза! Сейчас же открой!

Ничего. Тишина. Только моё собственное дыхание — рваное, судорожное, с всхлипами, которые я не могла контролировать.

Я прижала ухо к её груди. Замерла. Считала удары. Один. Второй. Третий. Слишком медленные, слишком слабо, но они были. Сердце билось.

— Жива... — выдохнула я и тут же зажала рот рукой, чтобы не разрыдаться в голос. — Жива, жива, жива...

Вцепилась в её плечи, зарылась лицом в её волосы, пахнущие кровью. Она была тёплой. Совсем чуть-чуть, но тёплой. Значит, ещё не поздно.

— Проснись, — прошептала я, гладя её по голове, убирая осколки с рыжих прядей. — Пожалуйста, василёк. Ты должна проснуться. Ты обещала. Мы вместе. Всегда вместе. Помнишь? Ты говорила: “Линет, мы справимся”. Так справляйся! Слышишь? СПРАВЛЯЙСЯ!

Я встряхнула её — безвольное тело мотнулось, как у тряпичной куклы, и снова замерло. И тогда я сломалась.

Слёзы хлынули так, что мир расплылся в мутное пятно. Я перестала видеть — только чувствовала: холод её кожи под своими пальцами, липкую кровь на своих руках, тишину, которая давила сильнее любого крика.

Я просунула одну руку её под колени, вторую — под талию. Осколки стекла, усыпавшие пол, тут же впились в ладони, в запястья, в колени, когда я поднималась. Я почувствовала, как они входят в кожу, — остро, глубоко, — но боли не было. Совсем. Будто я уже умерла там, на полу, вместе с ней.

Спина напряглась, ноги подкосились под её весом, но я удержалась. Я не имела права упасть. Не с ней.

Стекло хрустело под ногами, впивалось в пятки, оставляя за мной кровавый след. Я не смотрела вниз — только вперёд, туда, где должна быть дверь, где должен был быть кто-то, кто поможет, кто объяснит, почему это случилось, кто вернёт мне её.

Дойдя до двери, я осторожно опустила Дрианту, придерживая за талию, чтобы она не упала. Её голова безвольно мотнулась и уткнулась мне в плечо — тёплая, ещё живая. Я вцепилась в ручку свободной рукой и рванула дверь на себя.

Коридор встретил меня тишиной. Ни шагов, ни стражи, ни голосов служанок, ни даже привычного треска факелов. Только моё дыхание и тихий шорох босых ног по каменному телу.

Я снова подхватила Дрианту, прижала к себе крепче, и пошла. Куда? Я не знала. В её комнату? К лекарю? К Шуту? Я просто шла, потому что остановиться означало признать, что всё кончено. Что я её потеряла.

Коридоры тянулись бесконечной чередой — одинаковые двери, одинаковые тени в углах. Никого. Ни единой живой души.

— Пожалуйста... — шептала я, сама не зная, к кому обращаюсь. — Пожалуйста, кто-нибудь...

Никто не ответил.

Ноги подкашивались с каждым шагом. Я чувствовала, как кровь из порезов, заливает ступни, как немеют руки. Я просто шла, сжимая в объятиях самое дорогое, что у меня было, и молилась всем богам, в которых не верила. Никто не пришёл. Никто не откликнулся.

Спустя минуту — или час, или вечность — я рухнула на колени прямо посреди коридора. Ноги отказали. Силы кончились. Я упала, но не отпустила её — прижала к груди так сильно, будто могла передать ей часть своего тепла.

И закричала. Это был не крик — это был вой. Звериный. Надрывный, вырывающийся из самой глубины, где кончаются слова и начинается чистая боль. Я кричала так, что, казалось, стены замка должны были рухнуть. Кричала так долго, что, наверное, меня услышали во всех Колодах сразу.

— КТО-НИБУДЬ! ПОМОГИТЕ! ОНА УМИРАЕТ!

Эхо заметалось по коридорам, умножаясь, отражаясь от стен, возвращаясь ко мне издевательским хором.

Я зажмурилась, прижимая Дрианту к себе, и завыла в голос — уже не криком, а плачем, от которого разрывалась грудная клетка. Щекой прижалась к её волосам, вдохнула запах — крови чего-то родного, василькового, что осталось в них с той, прошлой жизни. До всего этого кошмара.

— Только не она... — шептала я, раскачиваясь вперёд-назад. — Кто-угодно, только не она...Забери меня...Слышишь? Забери меня вместо неё!

Я подняла голову к тёмному потолку и закричала так, что стены должно быть содрогнулись:

— ШУТ!

Я мотала головой, вглядываясь в каждый угол, в каждую тень, в каждый проклятый дюйм этого бесконечного коридора. Глаза метались по стенам. Ни шагов, ни шелеста одежды, ни даже насмешливого голоса Шута, который я так ненавидела, но сейчас готова была молить о нём, как о милости.

Где они? Почему никто не приходит, когда моя сестра умирает?

Дрианта. Я чувствовала её — слабое, почти незаметное движение движение грудной клетки, прижатой ко мне. Толчки сердца — слишком редкие, слишком тихие, но они были. Я считала их, как слепой считает шаги в пропасть. Один. Два. Три. Есть. Значит, есть время. Значит, я должна.

В городе есть лекари. Я найду их, буду умолять. Буду угрожать. Буду резать глотки, если откажутся. Она будет жить.

Я стиснула зубы так, что они заскрипели, готовые раскрошиться от этого напряжения. Руки, в которых уже не осталось сил — только боль, только дрожь, только отчаяние, впившееся в мышцы, — я напрягла их до последнего предела и встала.

Мир качнулся — стены накренились, пол ушёл из-под ног, но я устоял. Вцепилась в неё, прижала к груди так крепко, что, наверное, оставляла синяки на её бледной коже. Её голова безвольно запрокинулась, рыжие волосы рассыпались по моим рукам огненным водопадом, руки болтались в воздухе мёртвыми, тяжёлыми петлями. И вдруг....её ресницы дрогнули.

Я застыла, перестала дышать — просто не могла, потому что боялась, что этот вдох спугнёт то, что я видела. Ресницы. Они дрогнули. Мелко, едва заметно, как крылья бабочки.

Боялась моргнуть — вдруг это мираж, вдруг это усталость и боль играют со мной, подсовывая ложную надежду. Но нет — её голова чуть дёрнулась, веки приоткрылись на долю секунду, и в этой щели мелькнуло что-то живое.

— Василёк? — выдохнула я.

И всё. Она снова обмякла. Голова упала на плечо, руки безжизненно повисли, ресницы замерли. Тряпичная кукла.

— Нет, — прошептала я, встряхивая её. — Нет, ты была здесь! Ты открыла глаза! Я видела! Дрианта!

Ничего. Тишина. Мне показалось? Пожалуйста, только не говорите мне, что показалось.

Я зажмурилась, прижалась лбом к её лбу — холодному, влажному. Чувствовала, как по щекам текут слёзы. Они капали ей на лицо, смешивались с кровью, стекали по подбородку, падали на каменный пол с тихим стуком.

Ноги задрожали. Руки, и так державшие её на последним издыхании, начали предательски трястись, пальцы немели, теряли чувствительность. Я чувствовала, как тело прощается с силами. Я не упаду. Не имею права.

Но тело не слушалось. Оно сдавалось.

И в тот самый миг, когда земля уже уходила из-под ног, когда я мысленно готовилась к тому, что сейчас рухну и придавлю её собой, — передо мной вспыхнул алый дым.

Дьявол двигался быстрее, чем я успела упасть. Его руки подхватили Дрианту, прежде чем мои ослабевшие пальцы разжались окончательно. Он забрал её. Забрал мою сестру.

Я даже не успела ничего сказать. Только почувствовала, как тяжесть уходит, как руки освобождаются, и вместе с этой тяжестью из меня уходит всё.

Ноги подкосились окончательно. Я рухнула на колени с глухим стуком. Но боли не было. Совсем. Будто моё тело уже не принадлежало мне. Только пустота там, где только что лежала она.

— Что с ней? — голос Дьявола прозвучал хрипло.

Он всматривался в её лицо с такой интенсивностью, что, казалось, пытался заглянуть внутрь. Его взгляд скользил по её телу —порезанному, с осколками стекла, всё ещё торчащими из кожи. Из некоторых ран сочилась кровь, пропитывая разорванную одежду, капая на каменный пол.

— Я...я не знаю, — мой голос был сломленным. Слёзы всё ещё текли. — Она...она дёрнулась...ресницы...я видела.

Я смотрела на него снизу вверх, с мольбой, которую даже не нужно было озвучивать. Скажи, что она жива. Скажи, что сможешь её вылечить. Скажи, что не дашь ей умереть.

— Она жива, — сказал он коротко.

Облегчённый выдох вырвался из меня. Я попыталась встать, опёрлась рукой о пол, но рука прогнулась, запястье подломилось, и я снова завалилась на бок.

Я лежала на холодном камне, скорчившись, как мокрый, дрожащий комок — котёнок, которого выбросили под дождь и забыли.

А если она не очнётся? Если умрёт? Мысли вползали в голову, как змеи.

— Линет.

Голос возник рядом — тихий, осторожный, почти робкий. Я даже не повернула головы. Не могла. Весь мой взгляд, всё мой существо было приковано к Дрианте. К Дьяволу, который держал её на руках. К алому дыму, который уже начинал закручиваться вокруг них.

Он уходит. Забирает её. Куда?

Ладони скользнули по каменному полу, оставляя кровавые разводы. Я снова упала, вскрикнула от отчаяния и снова попыталась — вновь провал.

— Дрианта, — прошептала я, глядя, как фигура Дьявола начинает таять, как и Дрианта вместе с ним.

— НЕТ! — закричала я, но крик вышел слабым. Я не хочу её оставлять. Хочу быть рядом.

И тогда что-то обхватило меня. Руки — тёплые, живые — обвились вокруг моей талии и коленей. Моё тело осторожно подняли в воздух, прижали к груди.

Я повернула голову и сквозь пелену слёз увидела Люка.

Он смотрела на меня с такой тревогой, с такой болью в глазах, что на миг мне показалось — это не он, не тот вечно улыбающийся веснушчатый мальчишка, а кто-то другой, взрослый, понимающий.

— Дрианта... – я протянула руку в ту сторону, где только что стоял Дьявол, где только что была она. — Она...

— Мне жаль... — мягко сказал Люк.

Я слышала слова, но они не складывались в смысл.

— Она не умерла! — вырвалось у меня.

— Я не это...

— ОНА НЕ УМЕРЛА!

Я закричала так, что, кажется, стены дворца должны были пойти трещинами. Звук рванул из груди, раздирая связки.

Не умерла...Не умерла...Не умерла

Люк ничего не ответил. Только прижал меня крепче — я почувствовала, как его пальцы впиваются в мои бёдра сквозь тонкую ткань рубашки, как напряглись мышцы его рук, удерживающих моё обмякшее тело.

Он подошёл к двери и ногой толкнул тяжёлые створки. Те распахнулись с протяжным стоном — звук был такой, будто раненый зверь завыл в предсмертной агонии. Этот вой отдался где-то в затылке.

Я подняла мутный взгляд.

Перед нами, застыв друг напротив друга, стояли Вилора и Луна.

Воздух между ними, казалось, искрил — невидимое напряжение вибрировало с такой силой. Этот электрический разряд чувствовался кожей.

Кулаки Вилоры сжаты. В глазах полыхала ледяная ярость — не та, что сжигает, а та, что замораживает насмерть. Её грудь тяжело вздымалась.

Луна же стояла напротив неё — бесстрастная, холодная. Её лицо из лунного камня: ни морщинки, ни тени эмоции, ни намёка на то, что под этой идеальной кожей есть кровь. Чёрные глаза смотрели на Вилору с высоты своего бессмертия. Так смотрят на муравья, который пытается перетащить соломинку.

Их головы синхронно повернулись в нашу сторону.

Одно чёртово движение, от которого у меня внутри всё перевернулось.

Они были здесь. А они были здесь и слушали мои крики. Каждое моё “помогите”. Каждое “пожалуйста” Каждый всхлип, каждую мольбу. Они слышали, но не пришли.

Кулаки Вилоры дрогнули и разжались. Пальцы безвольно опали. Её взгляд скользнул по мне — по лицу, залитому соляной коркой от высохших и вновь пролитых слёз, по дрожащим губам, которые я кусала до крови.

Вилора резко отвернулась и кивнула в сторону кровати, а сама зашагала к шкафу. Створки распахнулись с грохотом, от которого я вздрогнула. Её руки заметались по полкам, перебирая бесконечное множество стеклянных колбочек. Склянки звенели, сталкиваясь друг с другом.

Люк осторожно, почти благоговейно опустил меня на кровать. В тот самый миг, когда моё тело коснулось мягкой поверхности, случилось нечто страшное. Боль обрушилась на меня со всей тяжестью.

Порезы — я чувствовала каждый. На руках — десятки мелких. На ногах — особенно на ступнях, куда стекло впивалось при каждом шаге, и теперь каждый миллиметр подошвы горел огнём.

И стекло. Осколки. Я чувствовала их внутри. Не все выпали, когда я падал, когда ползла. Многие остались — впились в плоть и застряли там.

Я зашипела сквозь зубы. Вцепилась пальцами в одеяло, сжала его так, что ногти, наверное, прорвали ткань и впились в ладони.

Люк склонился надо мной. Его лицо было бледным. На лбу выступили крупные капли пола, они стекали по вискам.

А позади него, беззвучно, как сама смерть, возникла Луна. Она смотрела на меня сверху вниз. И в этих глазах — абсолютно чёрных — не было ничего. Ни сочувствия. Ни вины. Ни даже любопытства.

Я смотрела в эту бездну — и вдруг внутри вспыхнуло такое пламя, что боль отступила. Это из-за них. Такую ударную волну могла создать только магия Арканов. Никто другой. Ни убийца, ни тени — только они. Они слышали, как я кричала. Они могли предотвратить, но не пришли.

Я приподняла голову. Шея хрустнула, позвонки отозвались болью, но заставила себя смотреть прямо в эти чёрные глаза. Губы разлепились с тихим звуком — корка запёкшееся крови на них лопнула.

Из горла вырвался звук. Не голос, не крик — предсмертный рык раненого зверя, загнанного в угол, но всё ещё готового рвать зубы.

— Убью...

Одно слов, но в нём была заложена вся моя ненависть. Всё, что осталось от меня после того, как забрали мою сестру.

Луна хмыкнула исчезла. Просто растворилась , оставляя после себя едва осязаемый синий дымок и лёгкий холодок.

Я рванула вперёд. Хотела только одного: добраться до неё, вцепиться в её горло, выдавить эти глаза, заставить её чувствовать, что чувствую я.

— Держи её, — раздался рядом спокойный голос Вилоры..

В то же мгновение мои руки сжали. Чьи-то пальцы — тонкие, но стальные — обхватили запястья, прижимая их к матрасу. Я дёрнулась — бесполезно. Хватка была мёртвой и профессиональной.

— Пусти! — закричала я, дёргаясь всем телом.

Каждое движение отзывалось новой вспышкой боли — осколки двигались под кожей, но я не останавливалась. Я готова была вырвать себе руки, лишь бы добраться до сестры.

— Линет! — голос Люка ворвался в моё сознание. — Пожалуйста, остановись! Ты себя убьёшь!

Его рука коснулась моего пальца — того самого, где тускло мерцало кольцо.

Я замерла. Повернула голову к нему так резко. Посмотрела прямо в глаза — и прошипела, вкладывая в этот звук всю ненависть, что ещё оставалась во мне:

— Убери.

Люк одёрнул руку так быстро, будто обжёгся. В его глазах мелькнул испуг от которого мне стало почти стыдно. Почти.

— Прости, Линет, — голос Вилоры был ровным. Она стояли надо мной, в руках её блестели тонкие щипцы. — Но сейчас тебе надо потерпеть.

Она наклонилась ближе. Я видела своё отражение в её глазах — безумное, окровавленное. Видела, как щипцы приближаются к моей коже.

— Нам надо вытащить осколки и обработать раны. Иначе начнётся заражение, и ты умрёшь. А Дрианте потом будет некому помогать.

Последние слова ударили наотмашь. Дрианта.

Я не успела ничего сказать, не успела даже кивнуть — металл коснулся кожи. А потом он вошёл внутрь.

Это крик был не похож ни на один из тех, что я издавала прежде. Он не был криком ярости, не был криком отчаяния — это был крик первобытной боли, когда металл врезается в живое мясо, когда что-то чужое ворочается под кожей, выдирает то, что приросло, срослось, стало частью тебя.

Стекло вышло с отвратительным, влажным хрустом.

Я почувствовала, как оно скользит по мышцам, как рвёт ткани, как освобождает место, куда тут же хлынула кровь.

Спина выгнулась другой. Пальцы вцепились в одеяло с такой силой, что, кажется, порвали его в клочья.

— Терпи, — голос Вилоры плыл где-то далеко. — Это только первый.

Я зажмурилась, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Они смешивались с кровью на губах, затекали в ушли, капали на подушку.

А в голове билась только одна мысль, только одна молитва:

“Дрианта....василёк...я не умру. Я ещё верну тебя. Я убью их всех. Только держись. Только...держись.”

Глава 19

— Последний.

Голос Люка приглушённо доносился, едва различимый. Я не сразу поняла, что он обращается ко мне. Не сразу вспомнила, где я, что со мной, почему каждая клетка горит огнём.

Его пальцы сжимали мои запястья — мягко, но надёжно. Хватка не позволяла дёрнуться в самый неподходящий момент. Я и не пыталась. Силы кончились. Они вытекли вместе с кровью, вместе со слезами, что давно перестали течь по щекам. Лицо было сухим — стянутым соляной коркой и одновременно влажным от липкой испарины.

Сколько прошло? Минута? Час? Вечность.

В комнате горели свечи, но их пламя казалось неестественно ярким, режущим глаза. Тени плясали по стенам, и в каждом их изгибе мне мерещилась она — рыжие волосы, разметавшиеся по подушке.

Но подушка была пуста.

Щипцы коснулись кожи. Я зажмурилась, вцепилась пальцами в одеяло, готовясь к тому, что сейчас снова взорвётся болью. Лёгкие сжались в предчувствие новой вспышки боли.

Металл вошёл в плоть. Стекло вышло с тихим, отвратительным хрустом. Я выгнулась дугой, рот открылся в беззвучном крике, но из горла вырвался только сиплый хрип. Связки давно сорваны. Голос умер там, вместе с ней.

Тело рухнуло обратно на кровать, тяжелое, как мешок с костями. Каждый вдох отдавался болью в порезах, которые ещё не затянулись.

— Лежи. Я обработаю.

Голос Вилоры был ровным, без тени эмоций. Профессионально. Она опустила осколок в небольшую ёмкость на тумбочке. Тот звякнул, ударившись о собратьев.

Я приподняла голову, морщась от того, как кожа натянулась на скулах, как заныли свежие раны. Взгляд упал на ёмкость.

Осколки — десятки осколков — лежали там, переливаясь в свете свечей алыми бликами. Кровь на них уже запеклась, превратив стекло в подобие драгоценных камней.

Я смотрела на них и не узнавала себя. Потому что в каждом осколке, в каждой гладкой поверхности отражалось моё лицо. Не одно — десятки лиц. Искажённых, перекошенных болью, разбитых на куски. Одни смотрели с укором, другие — с пустотой, третьи — с такой ненавистью, что я вздрогнула.

В одном из осколков, самом крупном, мелькнуло что-то рыжее. Я впилась взглядом в стекло, пытаясь разглядеть, поймать, удержать. Моргнула и отражение исчезло. В осколке осталась только я — растрёпанная, окровавленная, с глазами, в которых больше не осталось слёз. Только пустота.

Вилора вернулась с пузырьком и с тряпками. Её лицо было сосредоточенным, но я заметила, как дрогнули её пальцы, когда она увидела, куда я смотрю. Она ничего не сказала. Просто присела рядом и начала обрабатывать раны.

Я смотрела в потолок и считала удары сердца. Свои. Её.

Где-то там, в неизвестности, билось другое сердце. И пока оно билось, я не имела права умереть.

— Линет, — голос Люка был тихим, почти неслышным. — Ты как?

Я повернула к нему голову. Он сидел на краю кровати, бледный, с красными глазами.

— Жива, — ответила я.

Он не поверил, но кивнул. Потому что верить было больше не во что.

Вилора обрабатывала раны с осторожностью, от которой у меня щипало в глазах. Каждое прикосновение — выверенное, почти нежное — констатировало с тем, как она только что выдирала осколки их моей плоти. Пальцы ещё минуту назад сжимавшие щипцы, теперь едва касались воспалённой кожи, нанося прохладную мазь тонким, ровным слоем.

Я не смотрела на неё. Взгляд метался по комнате, как птица в клетке. К двери, затем к окну — за ним чернота, только редкие огни Гвиндема мерцают где-то далеко внизу. Потом снова к двери. Ни шороха, ни шагов, ни алой вспышке. Где Дьявол? Почему он не приходит?