Колода лжи

Мысль пульсировала в голове. Прошло уже столько времени, а я даже не знаю, жива ли она. Может, он её...

Я зажмурилась, прогоняя видение. Нет. Не смей. Не думай об этом.

— Что с вами случилось?

Голос Вилоры выдернул меня из омута. Её пальцы на миг замерли над раной — едва заметная пауза, которую я уловила скорее кожей, чем слухом.

Я сглотнула.

— Нас снесло ударной волной от магии, — слова давались с трудом. — Ты чувствовала?

Вилора подняла голову. И в этот миг её глаза встретились с моими.

Я провалилась в них. В тихий, тёплый омут, которого никогда не замечала. Её глаза были цвета высохшей листвы, в которую зарываются, чтобы спрятаться от боли. В них не было льда, которым она так любила покрываться. Не было расчёта, не было холодной насмешки. Был только вопрос. И что-то ещё — может, тень беспокойства.

Её рука замерла над моей раной, но не касалась. Просто висела в воздухе, и я чувствовала тепло её пальцев, не доходящее до кожи,

— Я тоже ощутил её.

Голос Люка ворвался в тишину. Вилора незаметно дёрнулась и снова уткнулась в мои раны.

Я перевела взгляд на Люка. Он сидел на краю кровати. Веснушки на его лице, обычно такие тёплые, сейчас казались россыпью тёмных пятен на бледной, почти прозрачной коже.

— Я уже практически дошёл до своей комнаты, как меня отбросило к стене с такой силой. Думал, всё. Конец.

Вилора едва заметно скосила взгляд на Люка. Я перехватила это движение краем глаза — привычка, въевшиеся в кровь за годы выживания в трущобах, заставляла замечать даже то, что не предназначалось для моих глаз. Она смотрела на него — на печальные глаза, запавшие от усталости, на хмурые брови, сведённые к переносице, на тёмные тени, залёгшие под глазами. Уголок её рта чуть-чуть дёрнулся.

Усмешка? Или просто нервное подёргивание? Я не стала гадать.

Люк тем временем отошёл к шкафу, разглядывая склянки, которыми были уставлены полки. Некоторые не пережили ударной волны — валялись на полу, разбитые вдребезги, их содержимое растеклось лужицей. Он провёл пальцами по одной из банок, будто оценивая качество стекла, потом перевёл взгляд на Вилору.

Вилора вновь склонилась надо мной, принявшись обрабатывать глубокий порез на ноге. Я смотрела на Люка боковым зрением. Вот он улыбнулся той самой тёплой улыбкой, от которой на щеках проступают ямочки. Вот перевёл взгляд на меня. Я повернула голову, встречаясь с ним взглядом.

— Всё будет хорошо, — мягко сказал Люк.

Я криво усмехнулась и промолчала.

Она шагнул ближе. Его рука потянулась к моей — медленно, осторожно, будто я была раненым зверем, способным укусить. Я не двигалась. Смотрела, как его пальцы приближаются.

Рукав рубашки задрался, когда он протянул руку, и на мгновение обнажилось запястье. На внутренней стороне, чуть выше пульса, виднелись два коротких горизонтальных шрама. Тонкие, бледные, старые — такие остаются, если в детстве неудачно порезать стеклом или напороться на острый край. Я мельком глянула и тут же забыла. У кого их нет?

Его пальцы коснулись моих, и он сжал на секунду и отпустил. Отошёл к окну, застыл там, вглядываясь в темноту.

— Готово.

Вилора отодвинулась от меня и вытерла ладони о колени, пачкая склизкой жёлтой мазью свои штаны. Она взяла ёмкость и поставила её в самый дальний, тёмный угол комнаты. Подальше от меня.

Я выдохнула. Впервые за последние часы — выдохнула по-настоящему, чувствуя, как отпускает спазм в груди, как боль отступает на шаг, превращаясь в терпимую. Мазь делала своё дело, или просто тело устало кричать.

Мысль ударила раньше, чем я успела её осознать: мне нужно к ней.

Попыталась встать, но тело потянуло вперёд раньше, чем мозг успел оцени его состояние. Ноги коснулись пола — и подкосились мгновенное, будто их не было вновь. Я рухнула бы, встретившись лицом с каменным холодом, если бы не руки.

Чьи-то пальцы обвили меня за талию, подняли вверх, прижимая к чему-то твёрдому и тёплому. Люк. Его дыхание коснулось моего затылка, когда он прижал меня к себе так крепко, что моим ступни едва касались пола. Только носочки — смешная, беспомощная поза.

Я не могла пошевелиться в его хватке. Не то чтобы пыталась — тело всё равно не слушалось.

— Ты не будешь возражать, если я отнесу тебя в твою комнату? — его голос прозвучал прямо у уха, тихий и осторожный. — Тебе нужен отдых.

— Дрианта, — выдохнула я.

Я повернула голову, встретившись с его голубыми глазами. В них было то, что я не хотела видеть — жалость.

— Отведи меня к ней, — голос сорвался на хрип. — Пожалуйста. Ты должен знать, где она.

Люк открыл рот, чтобы ответить и застыл.

Я почувствовала его раньше, чем увидела — напряжение, пробежавшее по его телу, пальцы, сжавшие мою талию чуть сильнее. Он медленно повернул голову к двери.

Шут стоял в проёме. Вокруг него ещё клубился серебряный дым, Он прислонился плечом к косяку, скрестив руки на груди. На нём была та же рубашка, что в библиотеке — тёмная, с расстегнём воротом, открывающим ключицы. Волосы слегка растрёпаны. Где он был? Наблюдал? Ждал?

На его губах играла та самая полуулыбка.

— Тварь, — выплюнула я.

Слова вырвались раньше, чем я успела подумать. Я практически побежала вперёд, забыв о слабости, о боли, о том, что минуту назад не могла стоять. Хотела только одного — добраться до него, вцепиться в это совершённое лицо, вонзить кинжал в его сердца, которого у него нет. Но у каждого существа есть слабое место, куда можно ударить. Я была уверена, что у Шута найдётся такое.

Руки Люка сжались на моей талии с удвоенной силой, припечатывая к его груди, не давая сдвинуться с места.

— Тихо, тихо, — прошептал он мне в волосы, но я не слушала.

Но я не слушала. Смотрела только на Шута. На то, как он медленно перевёл взгляд с меня на Люка. Задержался на его руках, обхвативших мою талию. Всего на секунду. Потом снова встретился с моими глазами.

— ГДЕ ОНА? — закричала я, дёргаясь в руках Люка. — Где моя сестра? Ты знаешь! Ты всегда знаешь! Скажи мне!

Шут склонил голову набок. Жест внимательный, почти нежный. И вместе с ним — бесконечно издевательский.

— Жива, — сказал он просто.

Одно проклятое слово, которое прозвучало как помилование. Я выдохнула. Так громко,так равно, что, кажется из лёгких вышел весь воздух, который я копила с того момента, как Дьявол забрал её. Руки обмякли, тело перестало вырываться. Я даже не заметила, что всё это время дёргалась в хватке Люка, пытаясь освободиться. А сейчас просто повисла, как тряпичная кукла.

Его ладонь всё ещё лежала на моей талии.

— Жива, — прошептала я одними губами.

Слова растворились в воздухе, не долетев до чьих то ушей. Но я слышала его. Она жива. Колени задрожали так сильно, что я испугалась — подкосятся, и я рухну прямо здесь, перед ним, перед Шутом, перед этой насмешливой тварью, который принёс мне надежду на серебряном блюдце.

Подбородок Люка упёрся в мою макушку. Я дёрнулась всем телом. Кто ему позволил? Кто позволил трогать меня, прижиматься, дышать в мои волосы? Это не его право.

Люк отпрянул мгновенно. Я даже не посмотрела на него. Всё моё внимание было приковано к нему. Шут посмотрел на Люка. Его голова склонилась на бок — и уголки губ дрогнули, раскрываясь в улыбке хищника.

— Отведи меня к ней, — произнесла я.

Шут сделал шаг в мою сторону. Всего один, но который давал мне такую надежду. Я увижу её. Дрианта жива.

Я шагнула навстречу — но ноги предательски подкосились, и я замерла на месте, боясь упасть. А он уже понял. Цокнул языком и сам направился ко мне быстрым и уверенным шагом, не терпящим возражений.

Он остановился в шаге от меня. Перевёл взгляд на Люка и замер.

Люк отдёрнул руку так быстро, будто только сейчас осознал, что они всё ещё где-то рядом со мной и отступил на шаг.

Шут проводил его взглядом — и, удовлетворившись, протянул мне руку. Ладонь раскрытая, пальцы чуть согнуты. Та самая рука, которая никогда не знала пощады.

Я смотрела на неё секунды две. Может вечность. А потом медленно, почти не веря себе, коснулась его пальцев.

В тот же миг его пальцы сомкнулись вокруг моего запястья — не больно, но надёжно. Он притянул меня к себе, и я врезалась в его грудь. Его рука обвила мою талию — и приподняла.

Мои ноги оторвались от пола. Я висела в его руках, как ребёнок, как нечто невесомое и беспомощное. Щекой я прижималась к его плечу, чувствуя запах миндаля. Сквозь ткань слышала его сердце — ровное и спокойное, в отличие от моего — бешенного и сумасшедшего.

Я повернулась, ища взглядом Вилору.

Она сидела на кресле — закинув ногу на ногу, откинувшись на спинку с такой небрежной грацией. В рука она лениво крутила кинжал, описывая медленные, гипнотизирующие круги.

Когда наши взгляды встретились, она чуть прищурилась. Всего на секунду — но в этом прищуре мне что-то почудилось. Предупреждение? Напутствие? Или просто привычка оценивать, просчитывать, запоминать?

А потом она кивнула. Что это могло означать? Иди? Осторожней? Я прикрою? Я не знала. С Вилорой никогда нельзя было знать наверняка. Но почему-то этот кивок отозвался внутри теплом.

— Спасибо, — прошептала я одними губами.

Она не ответила. Только отвела взгляд и снова уставилась в пространство, продолжая крутить кинжал.

Я перевела взгляд на Люка.

Он стоял у кровати, замерев, как статуя. Рот полуоткрыт, глаза распахнуты так широко, что, кажется, занимали половину лица. Он смотрел на нас с Шутом — на то, как я вишу в его руках., — и в этом взгляде было столько всего,что я не успела разобрать.

Я открыла рот, чтобы сказать ему что-то, но не успела. Серебристый дым взорвался перед глазами. Он окутал нас с головой.

Рука вцепилась в плечо Шута — единственное, что было реальным в этом непроглядном мареве. А когда открыла глаза — мир изменился.

Я стояла посреди просторной комнаты, залитой холодным лунным светом. Светлые стены, высокий потолок, мебель из светлого дерева — всё выглядело обманчиво уютно, почти по-домашнему. Только огромное окно во всю стену. За ним раскинулся город. Не Гвиндем — другой. Город был соткан из искушения.

Здания из тёмно-красного камня, почти чёрного в тени, но вспыхивающего багрянцем там, где на него падает свет. Крыши были выложены золотой черепицей, и даже в лунном свете она горела тусклым, маслянистым блеском — богатство, выставленное напоказ.

Улицы здесь текли не текли ровно — они извивались, петляли, ныряли под арки и снова выныривали, уводя в самые неожиданные стороны. И на каждой, куда хватало глаз, горели огни. Не ровные фонари Гвиндема — а призывные, манящие: золотые, алые, изумрудные. Они мерцали в витринах, в окнах.

Я посмотрела вниз. По улицам текли люди. Не торопливо, не деловито — плавно, будто во сне. Они останавливались у витрин, заходили в двери, выходили с улыбками. Я не слышала звуков, но почему-то знала: там, внизу, играет музыка. Тягучая, сладкая, зовущая.

Заходи. Купи. Попробуй. Всего разок.

Я озиралась по сторонам и вдруг замерла.

В углу комнаты стояла кровать, на ней лежала Дрианта. Её рыжие волосы разметались по белоснежной подушки. Руки вытянуты вдоль тела. Грудь вздымается — медленно, едва заметно, но вздымается.

Шут донёс меня до кровати и посадил на неё как маленького ребёнка. Мои ноги безвольно свесились вниз, не в силах держать собственный вес. Я проклинала себя за эту слабость, за то, что не могу просто встать и подойти.

Я подползла к ней на коленях, не чувствуя, как бинты натирают раны, как по коже снова начинает сочиться кровь. Ничего не имело значения, кроме неё. Ухом прижалась к её груди. Тишина. Сердце пропустило удар — моё собственное, не её.

Потом я услышала слабый, едва различимый толчок. Я считала удары. Каждый раз, когда наступала пауза, я проваливалась в ледяной ужас — а вдруг следующего не будет? — и каждый новый толчок выдёргивал меня обратно.

Краем глаза я заметила движение. Дьявол стоял в стороне, прислонившись к стене, скрестив руки на груди. Рядом с ним появился незнакомый мужчина. Высокий, с резкими чертами лица, одетый в тёмную рубашку с закатанными рукавами. В руках он держал потёртый кожаный чемоданчик — такой носят, когда спешат к умирающему.

Мои руки инстинктивно сжали Дрианту крепче, прижимая к себе. Я почувствовала как её тело чуть напряглось от моего прикосновения, и в ужасе отдёрнула руки, но тут же снова потянулась к ней — не могла не касаться. Пальцы с осторожностью, почти невесомо, погладили её по щеке, обводя края порезов, не задевая их.

— Она проснётся через несколько дней. Дайте ей время, Линет.

Голос был незнакомым — низким, спокойным, чуть хрипловатым. Он вырвал меня из того состояния, где существовали только я и она. Я резко повернула голову, и мир на миг поплыл, размазываясь в туманные пятна.

Мужчина стоял у кровати, уже рядом. На вид ему было около тридцати, может, чуть больше. Тёмные волосы, собранные в низкий хвост, глубокие морщинки у глаз — не от возраста, от привычки щуриться, всматриваться в детали. Руки — длинные пальцы, идеально чистые, с аккуратно подстриженными ногтями.

Он уже склонился над Дриантой, щёлкнул замками чемоданчика. Внутри рядами лежали склянки — десятки склянок с жидкостями всех цветов: от прозрачных, как слеза, до густой, чёрной.

Его рука машинально, не глядя, потянулась к одной из них. На боку склянки тускло блеснуло клеймо — три переплетённые змеи, выгравированные в стекле. Он легонько щёлкнул средним пальцем по донышку — раз, другой. Жидкость внутри запузырилась и медленно начала менять цвет — от мутно-серого к насыщенному зелёному.

— Вы знали, — заговорил он, не отрывая взгляда от склянки., — что яд криха может убить, но так же и спасти, если знать, с какой точки его извлекать?

Одним движением он смахнул крышку с горлышка — та отлетела в сторону и покатилась по полу, но он даже не посмотрел.

Меня всю передёрнуло. Крих. Я невольно сглотнула, и перед глазами встала старая картинка из детской книжки, которую мы с Дриантой рассматривали тайком от родителей. Маленькая тварь с кожистыми перепончатыми крыльями, гибким хвостом, который бьёт быстрее змеи, и головой...проклятье, его голова похожа на безобидного котёнка, пока не заглянешь в пасть. Большинство живут в ущельях около Океана Отчаяния. Там, где волны разбиваются о скалы с такой силой. В глубинах этого океана водятся монстры пострашнее даже глубинного ползуна. Но крихи хотя бы на поверхности — если, конечно, можно назвать поверхностью отвесные скалы, где они гнездятся.

— А точка всего одна.

Его рука с зажатой склянкой потянулась к губам Дрианты. Я дёрнулась вперёд, готовая перехватить, оттолкнуть, закричать — но он замер. Медленно, очень медленно повернул голову и посмотрел на меня.

Я смотрела на Дрианту. На раны, которые были чистыми, обработанными. На тело, в котором не осталось ни одного осколка. Кто-то уже сделал эту работу. Кто-то уже вытащил стекло, зашил порезы, наложил повязки.

Может быть, этот кто-то знает, что делает.

— С какой же точки? — хрипло спросила я.

Мужчина не ответил. Он отвернулся, сосредоточенный на Дрианте. Его пальцы осторожно приподняли её голову и поднёс склянку к её губам.

Зелёная жидкость потекла внутрь — медленно, капля за каплей. Дрианта не глотала. Она просто лежала, позволяя лекарству втекать в рот, стекать по языку в горло.

Часть вылилась наружу. Зелёные капли поползли по подбородку, падая на простыню, впитываясь в белоснежную ткань ядовитыми пятнами.

Мужчина поставил пустую склянку на тумбочку. Потянулся к стопке салфеток и взял одну, промокнул губы Дрианты, стирая зелёные следы.

— Она находится... — он задумчиво подпёр подбородок, глядя на меня, а потом его рука потянулась ко мне.

Я не успела отшатнуться. Его пальцы прижались к моему солнечному сплетению.

— Прямо здесь, — сказал он.

Я замерла. Его прикосновение не было болезненным, но от него по всему телу пробежала дрожь, будто он касался не просто кожи, а чего-то глубоко внутри.

— У криха есть точка, — продолжал он, и его пальцы чуть сильнее надавили на то места, где сходились рёбра. — Она находится здесь. Все ошибочно пытаются вырвать шипы с его крыльев, но концентрация яда в них слишком высока. Один укол — и смерть наступает за минуту.

Он говорил спокойно, почти ласково, будто рассказывал сказку на ночь.

— Но есть одна точка, — его пальцы легонько сжались, чуть ущипнули кожу через тонкую ткань рубашки. — Здесь. Если вырвать шип из этого места, пока крих ещё жив, концентрация яда будет идеальной. Ровно столько, чтобы даже самые смертоносные раны затягивались с большой скоростью.

Я смотрела в его глаза и не могла понять, что в них. Он не улыбался, не хмурился, не пытался произвести впечатление, а просто рассказывал. Делился знанием, которое стоило жизни многим.

— Вы достали этот шип?

Он не ответил, только убрал руку от моего солнечного сплетения и снова повернулся к Дрианте. Взял другую склянку — на этот раз с мутно-белой жидкостью — и начал осторожно наносить ей на виски.

— Она в хороших руках, Линет.

Голос Дьявол раздался совсем рядом. Он стоял в двух шагах, прислонившись плечом к стене, и смотрел на меня. Нет, не на меня — между мной и Дриантой. Его взгляд метался, как маятник, не в силах остановиться на чём-то одном. Будто он не мог решить, за кем следить.

— До следующего испытания ты будешь находиться здесь.

Я вскинула бровь. Жест получился автоматическим — защитная реакция, за которой я пыталась спрятать сотню вопросов, разрывающих голову.

— Когда оно?

Дьявол медленно покачал головой.

— Когда он решит. Но могу сказать одно: в данный момент все заняты далеко не испытанием.

Я замерла. Все заняты. Не испытанием. Когда он решит.

Вторая бровь присоединилась к первой. Я почувствовала, как лицо на миг дрогнуло, но тут же взяла себя в руки. Заставила мышцы расслабиться, спрятала эмоции глубоко внутрь, туда, где они не будут мешать.

Убийца. Они все пытаются поймать его. Значит, у меня есть время. Раны затянутся, силы вернутся. Я успею подготовиться к тому, что будет дальше.

— Линет.

Дьявол отлепился от стены и сделал шаг ко мне. Протянул руку — ладонь раскрытая, пальцы чуть согнуты.

— Ты будешь недалеко от неё. Через два коридора твоя временная комната.

Сзади послышались шаги. Лёгкие, почти неслышные — но я их уловила и проигнорировала. Позволила Дьяволу подхватить меня. Его руки приподняли моё тело, и комната поплыла перед глазами.

И в последний миг я обернулась.

Шут стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на город. Он не обернулся. Просто стоял — тёмный силуэт на фоне сияющего города.

Алый дым полностью заполнил всё пространство. А через секунду мы стояли в другой комнате — поменьше, попроще, но с тем же огромным окном, выходящим на город.

— Ну вот и твоя скромная обитель.

Голос Дьявола прозвучал торжественно. Он посадил меня на кровать и остановился посреди комнаты, раскинув руки в стороны — жест собственника, демонстрирующего свои владения. На его губах играла та самая сладкая улыбка.

Я огляделась. Комната была уютной. Стены оказались тёплого кремового цвета, мебель из тёмного дерева. Кровать совершенно простая, бельё нежно зелёного оттенка.

— Добро пожаловать в Меркабию, Линет, — сказал он тихо. — Город соблазна.