Неприятные рассказы

Нервный шов

Марк любил момент до начала. Когда инструменты разложены по линиям, как хирургические: скальпели-ножницы, щипцы-пинцеты, иглы в бархатной ложбинке. Воздух в лаборатории пахло пылью и тишиной, вымороженной системой фильтрации. Он научился этому там, в палатке, где воздух был густ от криков и запаха. Там он, стирая кожу рук щеткой и хлоркой до кровавых ссадин, понял, что спасение – в барьере. Он надевал хлопчатобумажные перчатки не для стерильности, а для разделения. Ткань не должна чувствовать тепло живого человека. Она должна помнить только свое время.

Он заканчивал работу с воротником. Кружево было призраком под калькой, его восстановленные участки – лишь чуть более матовой тенью на фоне оригинала. Удовольствие заключалось в неосязаемости результата.

Дверь открылась с мягким всасывающим звуком. Лиза, хранитель фондов, вкатила тележку.

– Новое поступление с Севера, Марк Сергеевич. Домашний текстиль. Почти всё в хорошем состоянии, кроме этого.

Она указала на сверток, лежащий сверху, небрежно обернутый кислотной бумагой.

– Детская куртка. Самое сложное.

Когда она ушла, Марк развернул. Сначала – зрительное впечатление: грубая фактура, цвет – неопределенный серо-коричневый, как земля после дождя. Затем тактильное: он снял перчатку с правой руки, правило первое, но важное – оценить фактуру кожей.

Подушечки пальцев скользнули по рукаву. Шерсть была живой, колючей, не желающей покоряться. Она цеплялась за его кожу, словно пытаясь рассказать историю трения о ветер, о снег, о сено. Он дошел до правого обшлага. Ткань здесь была другой – жесткой, почти одеревеневшей, пропитанной чем-то, что сделало волокна монолитными. Цвет темнее. И запах. Не сильный. Но когда Марк непроизвольно провел подушечкой большого пальца по этому участку, из глубины материала поднялось теплое, сладковато-горькое амбре. Оно обошло обоняние, как диверсант, ударив прямиком в ствол мозга и пробудив там спящий, миелиновый путь к боли.

Он механически убрал правую руку в зону чистого воздуха. Диагноз уже был поставлен. Симптомы проявлялись в другом месте.

Ощущение родилось глубоко в центре левой ладони, будто там лопнул крошечный пузырь с памятью. Тупая, распирающая боль. Не острая, а густая. Как будто он уже час сжимал в этой ладони раскаленную, неровную болванку из металла, и теперь мышцы сводило от непрерывного, судорожного усилия.

Он разжал левую руку, которой даже не касался куртки. Ладонь была чистой, сухой, с бледными отпечатками-картами ложных напряжений от инструментов, которые он сжимал минуту назад. Эти карты были подделкой. Подлинной была только одна, проступающая из-под кожи, как свет негатива в проявителе. Она пульсировала синхронно с медленными, тяжелыми ударами, которые он теперь слышал не ушами, а всем черепом. Звук в лаборатории пропал, его заменил этот внутренний гул.

Марк попытался дотронуться правой рукой до обшлага снова, как ученый, проверяющий гипотезу. Кончики пальцев правой руки чувствовали сухую, холодную, мертвую ткань. Но в тот же миг левая ладонь взорвалась новым витком тепла. Теперь это была липкая, живая теплота, будто под его кожей, в самой кости, бился крошечный, искалеченный моторчик, залитый маслом и кровью. И тогда он услышал это – не в ушах, а в самой кости запястья. Короткое, высокое теньк. Чистый звук хирургического инструмента, упавшего в металлический лоток. Звук из того дня. Он прозвучал один раз, но давление в его ушах после этого изменилось, будто самолет резко пошел на снижение, и мир снаружи стал глухим, ватным, оставив его наедине с гулом крови и этой точной, неоспоримой болью в ладони.

Он замер, разорванный пополам: правая сторона тела в тихой, прохладной лаборатории, левая – пригвожденная к другому времени, к другому столу, под другим, яростным солнцем. И шлюзом, соединяющим эти два несовместимых пространства, была эта куртка. Не артефакт. Ампутационный инструмент времени.

Боль не уходила. Она превратилась в фон, в базовый уровень его существования, как шум вентиляции, который замечаешь, только когда он стихает. Марк закончил рабочий день на автомате. Убрал куртку в герметичный бокс, будто изолируя источник заражения. Но карантин не сработал.

На следующий день боль ждала его. Она проснулась не в момент прикосновения, а когда его взгляд упал на серый чехол бокса. Левая ладонь сжалась в легком, но отчетливом спазме – приветствие. Марк сел за стол, уставившись на свои руки. Правая – спокойная, нейтральная. Левая – предательница, заряженная чужой памятью.

Он должен был составить дефектную ведомость. Для этого нужно было снова коснуться. Страх был сухим и холодным, как сталь скальпеля. Но под ним пульсировало другое – нездоровое, научное любопытство. Что именно она помнит?

Он открыл бокс. Запах ударил сильнее – теперь это был не просто намек, а утверждение: пыль, овечий пот, кислое молоко, человеческий жир. Марк медленно, как сапер, приблизил правую руку. Не дотрагиваясь, поводил ладонью над тканью. Левая рука молчала. Он коснулся воротника – грубая, но нейтральная шерсть. Боль не усилилась. Она терпеливо ждала на своем посту, в глубине ладони.

Он переместил пальцы к роковому рукаву. За сантиметр до него левая ладонь дернулась, как собака на поводке, почуявшая дичь. Марк сжал зубы и опустил указательный палец правой руки на жесткий, пропитанный участок.

Эффект был мгновенным и двусторонним. Правая рука передала в мозг точную информацию: сухо, шершаво, температура +21 градус. Но нервный сигнал, идущий от левой ладони, был громче, наглее, искажая реальность. +36.6. Влажно. Податливо. Боль из тупой превратилась в сосущую, втягивающую, будто в центре его ладони образовалась воронка, и в нее затягивало плоть, мышцы, сухожилия.

Марк зажмурился. И увидел. Не картинку. Тактильный образ.

Рука в скользкой, прорезиненной перчатке. Но перчатка порвана у основания большого пальца. И сквозь разрыв сочится не его тепло, а чужое, липкое. Под ладонью – не ткань, а напряженная, дышащая плоть молодого бедра. Сквозь разрез, зияющий, как второе горло, пульсирует алая темнота. Его пальцы, его собственные, судорожно вдавлены в края раны, пытаясь сомкнуть несовместимое. Жар. Сопротивление живой материи, которая хочет раскрыться, вывернуться. И всепроникающий, металлический вкус страха на его языке.

Он открыл глаза, задыхаясь. Лаборатория плыла перед глазами. Левая рука была неподвижна, но вся, от кончиков пальцев до локтя, жила своей отдельной, животной жизнью – она помнила форму того бедра, угол наклона, усилие. Это была проприоцептивная галлюцинация безупречной четкости.

С этого момента лаборатория перестала быть убежищем. Она стала полем сенсорных мин. Белая хлопковая вата для прокладок вдруг пахла старой антисептической пропиткой. Звук разрезаемой ножницами ткани отдавался в его левой ладони короткой, колющей вспышкой. Однажды, перемещая тяжелый альбом, он почувствовал, как под левой ладонью, держащей край, исчез твердый картон, заменившись мягкой, проваливающейся невесомостью, от которой сердце ушло в пятки – так падаешь во сне. Он уронил альбом.

Он избегал куртку, но боль теперь приходила сама, спровоцированная чем угодно: похожим цветом, случайным прикосновением к собственному колену, звуком капель воды из крана, напоминающим тот самый мерный звук падающих в лоток капель. Ее терририя расширялась.

Кульминация наступила через неделю, тихо, как должно приходить окончательное поражение.

Марк пытался вернуться к нормальности. Он взялся за простую работу: подшить подкладку на детском платьице из ситца. Цветочек к цветочку. Рутинная строчка. Игла входила в ткань с мягким пфф, выходила с легким потягиванием нити. Вдох. Выдох. Правая рука работала. Левая держала ткань. Боль дремала, сонная, фоновая.

Игла вошла под углом и со скольжением прошла сквозь два слоя, едва не коснувшись подушечки его левого указательного пальца, лежавшего снизу.

Раздалось то самое теньк. Но на этот раз – протяжное, вибрирующее, как струна.

Левая ладонь не просто вспомнила боль. Она стала той раной.

Ощущение было настолько буквальным, что у Марка перехватило дыхание. Он не чувствовал иглы – он чувствовал, как стальной, холодный штык рассекает плоть на том самом бедре, которое он держал. Он почувствовал разные слои: сопротивление кожи, рыхлую податливость подкожного жира, внезапное жесткое скольжение по фасции, и затем – мягкую, влажную пульсацию глубже, туда, куда нельзя было допустить проникновения. Это не было воспоминанием. Это было воспроизведением в реальном времени, в масштабе 1:1, на карте его собственной ладони.

Его рука рефлекторно дернулась, выдергивая иглу. В реальном мире это был лишь резкий жест. В мире тактильной галлюцинации это было вырыванием инородного тела из раны. И за этим последовала волна – не боли, а пустоты. Вакуума. Ощущение, будто из его ладони вырвали стержень, и теперь ее стенки, липкие и горячие, схлопывались внутрь, слипаясь.

Он смотрел на свою левую руку. Она лежала на столе, безобидная, бледная. Но для его нервной системы ее не существовало. Была только раневая полость, симулякр, созданный памятью с безупречной точностью. Он попытался пошевелить пальцами. Сигнал из мозга доходил, пальцы сгибались, но обратная связь была искажена: он чувствовал не движение мышц, а шевеление внутренних, поврежденных тканей чужого тела. Его собственная ладонь стала биологическим интерфейсом для воспроизведения чужой травмы.

Он тихо встал, обошел стол, подошел к герметичному боксу. Не думая, действуя как сомнамбула, он открыл его, взял куртку за чистый, левый рукав и потащил за собой в подсобку, где стояла раковина.

Он включил воду. Ледяную. Сунул правый, пропитанный рукав детской куртки под поток. Вода с силой била в грубую шерсть, темнея от пыли, но не смывая старую пропитку. Марк смотрел на это, его дыхание было ровным, лицо – пустым. Он сжимал и разжимал левую ладонь под струей воды.

В реальности: холод, жесткая ткань, звук падающей воды.

В левой ладони: теплый, соленый поток, вымывающий липкую густоту из схлопнувшейся раны. Ощущение очищения. Ощущение, что ты опоздал, но все еще пытаешься.

Через десять минут он выключил воду. Рукав тяжело повис, с него стекали струйки. Боль в левой ладони отступила, сменившись ноющей, приглушенной пульсацией, как после удаления зуба. Не здоровая, но знакомая. Его боль.

Марк аккуратно, уже двумя руками, отжал воду, завернул куртку в абсорбирующую бумагу и положил обратно в бокс. Он вытер руки. Правая – немного покраснела от холода. Левая – была такой же, но под кожей что-то тихо перестраивалось, укладывалось на новые, уже неизгладимые пути.

Финал был тихим. Он не выбросил куртку. Не сжег ее. Он заполнил дефектную ведомость сухим, профессиональным языком: «…значительное загрязнение органического происхождения на правом обшлаге, требующее точечной химической чистки с предварительным пробным тестом на устойчивость красителя».

Лиза забрала бокс на следующее утро. «Справились?» – спросила она.

«Да, – сказал Марк. – Установил природу загрязнения».

Его голос звучал ровно. Левая ладонь, лежавшая на столе, тихо ныла, как живой компас, стрелка которого намертво прилипла к северу прошлого.

Лаборатория вернулась к своему виду: стерильный порядок, приглушенный свет. Но для Марка она изменилась навсегда. Теперь он знал, что барьер – иллюзия. Перчатка, калька, слой воздуха – всего лишь тонкая паутина над бездной тактильной памяти. Любой предмет, любая текстура могли оказаться тем самым шлюзом. Его тело было не крепостью, а архивом, и кто-то только что вскрыл в нем самый страшный фонд, вытащил папку и оставил ее на столе, незакрытой.

Он взял в руки новую работу – вышитый шелковый платок. Ткань была прохладной, скользкой, абсолютно чужеродной. Он сделал первый стежок. Игла вошла бесшумно. Но где-то на периферии сознания, в глубине левой ладони, зародилось слабое, внимательное ожидание. Ожидание следующего прикосновения, которое снова разделит его мир на «до» и «после», на правду глаз и правду кожи.

Он продолжил шить. Теперь это была не реставрация. Это была работа сапера на минном поле собственного тела.

***

Что прочнее: материя артефакта или материя памяти тела? И где кончается профессиональная деликатность, начинается одержимость, а за ней – точка невозврата, в которой ты уже не реставрируешь прошлое, а становишься его живым носителем?

СОЛНЕЧНОЕ СПЛЕТЕНИЕ

Марина всегда делала глубокий вдох у двери, как ныряльщица. Сегодня воздух в подъезде пах пылью и тлением – обычное дело. Ключ повернулся с тугим щелчком, который отдался в виске.

Запах вполз в ноздри, как тяжёлый газ, вытесняя собой воздух. Он не ударил – он заполнил, занял всё пространство лёгких одним густым глотком. Это был не просто затхлый, больнично-сладковатый миазм старения. Сегодня в нём пульсировала нотка чего-то активного, живого в своём умирании – сладковато-гнилостная, плотная, с едким металлическим оттенком медикаментов. Марина инстинктивно прикрыла рот и нос тыльной стороной ладони, но было поздно: запах уже просочился вглубь, застрял где-то в основании черепа, став не обонянием, а физическим давлением.

– Пап? – её голос прозвучал приглушённо, утонув в этой тяжёлой атмосфере.

Из комнаты донёсся нечленоразделенный стон. Ответ.

В прихожей она сбросила пальто, но оставила сумку с контейнерами на табуретке. Не сейчас. Сначала – понять источник. Резиновые перчатки, лиловые, с рельефными точками для сцепления, лежали на тумбочке. Она натянула их. Холодная, скользкая резина прилипла к влажной от волнения коже, создавая вакуум.

Комната была погружена в полумрак. Отец лежал на боку, подтянув колени к животу, как огромный, беспомощный ребёнок. Одеяло сползло. И она увидела. На простыне вокруг него расползалось жёлто-коричневое пятно, влажное, с размытыми границами. Оно не просто было. Оно дышало этим густым, удушающим запахом. Марина почувствовала первый сигнал – резкий, точечный спазм где-то под рёбрами, будто невидимая рука сжала в кулак её диафрагму изнутри.

«Протокол, – мысленно произнесла она, глотая воздух ртом. – Действуй по протоколу».

Она подошла к кровати. Её движения были резкими, отрывистыми.

– Папа, нужно поменять тебе бельё. Помоги немного.

Он замычал, глаза его были мутными, невидящими. Она потянула на себя край простыни, стараясь собрать в него основную массу. Ткань была тяжёлой, влажной на ощупь даже через перчатку. Второй рукой она попыталась расстегнуть пуговицы на его пижаме. Пальцы в резиновых чехлах скользили по ткани, будто она пыталась завязать узел на засаленной верёвке. Они стали чужими, непослушными бутафорскими придатками. Она видела, как они двигаются, но не чувствовала ни пуговиц, ни ткани.

И случилось.

Когда она, освободив его руку, потянула пижамную куртку из-под спины, её левая рука, ища опору, легла на простыню. Указательный палец в тонкой резине наткнулся не на сопротивление ткани, а на неожиданную, обманчивую мягкость. Он провалился. Всего на миллиметр.

Внутри было на градус теплее тела. И не статичное – а живое, пульсирующее крошечными, ужасающими движениями распада. Липкая, зернистая субстанция облепила кончик пальца, просочившись сквозь микроскопические поры резины. Она почувствовала не форму, а температуру и текстуру. Тёплую кашу из плоти, которая когда-то было едой, которую он ел.

Ощущение – тёплое, липкое, чужеродное – просочилось сквозь резину, кожу, мышцы и вонзилось прямо в ствол мозга, в тот древний его отдел, что отвечает за одно: ОТВРАЩЕНИЕ.

Спазм в солнечном сплетении сжался в тугой, болезненный узел, вышибив воздух из лёгких коротким «хфф». Горло судорожно сомкнулось, сглотнув комок ничего, который прозвучал в её ушах оглушительным, влажным щелчком. Во рту моментально набралось обильной, пресной слюны, как перед рвотой. Её вырвало назад, к двери, она ударилась спиной о косяк. Простыня выскользнула из рук, упав на пол с глухим, мокрым шлепком, который отозвался эхом в её пустом желудке.

Отец испуганно вздрогнул и захныкал, и в этом звуке, в дрожании его нижней губы, мелькнуло воспоминание. Не образ – запах. Резкий, травянистый запах одеколона «Шипр», смешанный с табачным дымом. И твёрдая, шершавая щека, которой он, смеясь, тер её щёку, когда она была маленькой, и она кривилась, но внутри таяла от этого проявления грубой силы, которая была любовью. Теперь эта щека была дряблым, влажным мешком, пахнущим тлением. Любовь обратилась в долг. Долг – в физиологическое насилие.

Марина стояла, прижавшись к стене, дыша через стиснутые зубы. Каждый вдох приносил с собой новую порцию того сладковато-гнилостного воздуха. Он был уже не просто запахом. Он был вкусом на языке – медным, как пенни, с кислым послевкусием желудочного сока. Он был ощущением во всём теле – липкой плёнкой на коже под одеждой. Её желудок, пустой, съёжившийся, совершил резкий переворот, подкатив что-то жгучее к самому основанию глотки. Она зажмурилась. Перед глазами заплясали жёлтые пятна. Звуки – его хныканье, гул холодильника на кухне, собственное хриплое дыхание – сплелись в один навязчивый, пульсирующий гул, в такт стучавшей в висках крови.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.