Орден рассвета
В этот момент из шалаша, сплетённого из ивы и хмеля, донёсся сонный, но абсолютно невозмутимый голос Элси. Она устроилась на широкой ветке, свисавшей над входом, завернулась в плащ, и только блеск её глаз выдавал, что девочка не спит.
— Прекрасный план, — пробормотала она, будто речь шла не о спасении подруги, а о том, как лучше собрать корзину грибов. — Прокрасться в логово к волкам, послушать, как они скрежещут зубами, и только потом решить, кусать ли в ответ. Очень мудро. А можно я пока посплю? Мои корни устали, а деревья шепчут, что лучший способ что‑то сломать — это хорошенько выспаться и ударить по слабому месту утром, которое, между прочим, наступит через несколько часов.
Элси зевнула, и этот простой, человеческий звук на мгновение снял остроту с ситуации, как ведро холодной воды гасит угли.
— Бегите, если хотите, — добавила Элси, уже чуть строже, не открывая глаз. — Крадитесь, слушайте, стройте планы. А я буду здесь. Держать поляну тёплой. И слушать, как лес злится на тех, кто будит его среди ночи пустыми разговорами. Если инквизиторы сунутся сюда, я узнаю первой. Корни не любят чужаков.
Крис посмотрела на Элси, и во взгляде мелькнула смесь раздражения и благодарности: раздражения за эту кажущуюся беззаботность, и благодарности за то, что хоть кто‑то здесь может позволить себе быть спокойным.
— Ладно, — тихо сказала Крис, опуская плечи, и вихрь из сухих листьев тихо осел на землю, как уставший зверь. — Пусть будет план. Пусть будет разведка. Но если я хоть на секунду почувствую, что мы теряем время…
— Ты скажешь, — спокойно закончил за неё Арктур. — И мы ударим. Но не от ярости. От расчёта.
Тишина снова опустилась на поляну, но теперь она была не глухой и отчаянной, а собранной, насторожённой. Лес вокруг продолжал дышать, шептать, наблюдать.
Тем временем, в каменном сердце Главной Башни Инквизиции, в камере, где воздух был спёртым и пах сыростью, пылью и страхом, Лира Флинт не плакала. Она сидела на голом каменном выступе, служившем лежанкой, спиной к ледяной стене. Её руки были скованы за спиной холодным, тусклым металлом, подавляющим любые попытки высечь искру. Медные, непослушные пряди волос падали на лицо. Она не пыталась их смахнуть. Вся энергия, вся её ярость, обычно бушующая пламенем, была сжата внутри, в тлеющий уголёк в груди.
— Жди, — шептала она себе, сжимая зубы до хруста. — Жди и слушай. Не давай им ничего. Ни крика, ни страха. Только тишину. И слух.
Стены здесь были толстыми, высеченными из древнего, непористого камня, но не идеальными. Всё живое имеет изъяны, даже камень. Где-то в кладке, прямо за её спиной, была трещина, неглубокая, но сквозная, может быть, забытый вентиляционный ход для древней системы, давно отмершей. И по ночам, когда в коридорах затихали тяжёлые шаги стражей, по этой щели, как по артерии, доносились обрывки голосов, звуки, даже запахи из других частей башни, запах прогорклого масла из фонарей, металлической пыли и человеческого пота.
Сначала был только гул — низкий, навязчивый, будто сама каменная громада стонала под тяжестью собственной зловещей цели. Потом отдалённый, металлический лязг затворов где-то внизу, чьи-то приглушённые шаги, бряцание доспехов. И вот, сквозь каменную плоть, пробились слова. Голоса были мужские, усталые, будто после долгой и скучной смены.
«…на севере, у Мёртвых озёр, раскопки идут уже третью неделю. Целая команда землекопов и геомантов, — голос звучал глухо, с оттенком раздражения. — Говорят, нашли новый слой. Не просто кристаллические отложения, а целую жилу. Сияет, говорят, изнутри, будто в нём застыл свет.»
Второй голос, более молодой и сонный, фыркнул: «Пустая трата ресурсов. Лучше бы на поимку остальных выродков силы бросили. Этот, что в нижних казематах, уже ничего не даёт, только бьётся в припадках и бормочет…»
«Молчи! — первый голос прошипел, и в нём послышался настоящий страх. — Ты о чём болтаешь? Если Старший Инквизитор услышит… Он уверен, что это оно. Ключ. Не к уничтожению, а к… контролю.»
Лира замерла, превратившись в статую. Сердце заколотилось так громко, что ей показалось, его слышно через щель. Ключ. Контроль. Эти слова повисли в сознании, обрастая ледяными шипами.
Молодой голос, приглушённый, но полный жадного любопытства, понизился ещё больше, став почти шёпотом, который капризная щель всё равно донесла: «Контроль? Над чем? Над их силами? Чтобы они не могли жечь и ломать?»
«Глупец, — старый страж хрипло прошептал в ответ, и в его тоне звучала смесь благоговения и ужаса. — Над источником. Над тем, что их питает. Над эмоциями. Страхом, яростью, отчаянием… той самой дикой силой, что даёт им мощь. Представь: не убивать огонь, а погасить в нём искру. Или… или направить её. Сделать послушным орудием. Солдатом, который не чувствует боли. Рабом, который горит только по твоей команде. А если не получится… ну, тогда уже чистка. Но с артефактом такой мощи… можно будет не бояться их вспышек. Можно будет владеть ими.»
Лира почувствовала, как холод, более пронзительный, чем от каменной стены, пробежал по её спине и сжал внутренности в ледяной ком. Это было в тысячу раз страшнее, чем пытки, страшнее самого костра. Они не просто хотели уничтожить Искажённых, стереть их, как ошибку. Они хотели опустошить. Вырвать у них душу, самую их суть — дикую, необузданную, болезненную, а их превратить в бездушный механизм. Сделать из Лиры не пленницу, а марионетку, у которой даже ярость будет не её собственной, а натянутой на ниточки чужой воли. Украсть пламя и зажечь им свои фонари.
Первый голос хрипло, беззвучно засмеялся, звук был похож на скрип ржавых петель: «Мечтатели. Сказки. А пока мы караулим эту рыжую бестию в пятой башне. Чувствуешь? От её камеры даже сейчас тепло идёт. Как от печки, которую затопили, но не открыли заслонку. Интересно, что они с ней сделают, когда Кристалл найдут? Испытают первой? Посмотрят, можно ли её ярость… переключить?»
Шаги затихли, удаляясь вглубь коридора. Лира медленно, очень медленно выдохнула, выпуская воздух, который горел у неё в лёгких. Уголёк ярости в груди не погас. Он, наоборот, разгорелся с новой, невиданной силой. Но теперь это был не слепой, разрушительный пожар, а холодное, сфокусированное, осознанное пламя кузнечного горна. Они хотят Кристалл Вечности? Чтобы контролировать эмоции? Чтобы украсть их силу и запереть её в каменную клетку?
—Хорошо, — пронеслось в её сознании, ясно и чётко, как удар молота по наковальне. Янтарные глаза в темноте сузились, зрачки стали тонкими, как щели, полными отражённого от далёких факелов света. — Значит, вам нужно, чтобы я горела. Чтобы моя ярость была яркой, горячей, неукротимой. Чтобы было что брать под контроль. Чтобы был огонь, который можно попытаться украсть.
Она позволила краешку губ дрогнуть в подобии улыбки, лишённой всякой теплоты, хищной и обещающей. И тут, сквозь ярость и холодный расчёт, пробилась другая мысль, тёплая и твёрдая, как её рука. Они придут. Не сомнение, а знание. Арктур. Его пепельные волосы и взгляд, который видел насквозь, но никогда не отводился. Он не бросит её. Он не позволит им сломать. Не пойдёт напролом, как хотела бы она сама. Он выстроит ход, как на шахматной доске. Кайрос найдёт слабину в их обороне своим тихим, всеслышащим умом. Крис, со своей бурлящей яростью, будет ждать сигнала, чтобы обрушить на них ураган. Вельвет и Каэль, тени и иллюзии, уже, наверное, скользят по ночному городу, выискивая щели в каменной броне.
Они придут. Не как орда, а как призраки, как идеально рассчитанный удар клинка между пластин доспеха. И когда они это сделают…
Лира откинула голову на холодный камень, закрыла глаза. Теперь она проигрывала в голове не просто план побега. Она видела их. Видела, как Арктур отдаёт тихие, чёткие приказы. Как Каэль растворяет решётку на окне, а Вельвет и её тени гасят факелы в коридоре. Как крепкая, надёжная рука Арктура хватает её за запястье, вытаскивая из этой каменной могилы. «Быстро, за мной», — сказал бы он, и в его голосе не было бы паники, только железная решимость.
И тогда, в тот самый момент, она даст волю тому, что копила. Она будет гореть. Не для того, чтобы сжечь их. А для того, чтобы ослепить, расчистить путь, стать живым факелом в этой каменной тьме. Будет гореть так ярко, так яростно и так неконтролируемо, что их драгоценный Кристалл, если они его найдут, покажется жалкой свечкой. И все поймут, что некоторые вещи нельзя взять под контроль. Некоторые огни созданы только для того, чтобы жечь свободно.
Лира открыла глаза. Взгляд был спокоен. Решительность, твёрдая и острая, как алмаз, застыла в янтарных глубинах. Она была больше не просто пленницей. Она была засадой. Искрой в пороховом погребе. И её друзья уже тянулись к ней сквозь тьму, чтобы вместе высечь ту самую, последнюю, освобождающую искру.
Глава 9
Выход в город.
Утро пришло серое и сырое, как выжатая тряпка. Туман ещё цеплялся за нижние ветви, оседая холодной влагой на листьях и траве, когда Элси, сидя на корточках у входа в шалаш, сплетала из колючего чертополоха и дикого шиповника плотную, почти непроходимую стену. Её пальцы, окрашенные в салатовый цвет, двигались быстро и уверенно, каждая ветка, каждый шип ложились точно в нужное место, переплетаясь в живой, дышащий барьер. Она работала почти не глядя, на автомате, но время от времени голова клонилась вперёд, девочка явно не выспалась.
— Если кто сунется, — пробормотала Элси, не оборачиваясь, и голос звучал хрипло и сонно, — пусть потом сами себе занозы из задниц выковыривают. Я предупреждала.
Флоресса зевнула, едва не ткнувшись носом в колючку, и потёрла глаза кулаком. Кончики её пальцев оставляли на щеках бледно-зелёные разводы, следы сока и травяной пыльцы.
Мика сидела на поваленном стволе, обхватив колени руками. Девочка казалась ещё меньше и хрупче, чем обычно: её светлые, растрёпанные волосы, похожие на облако, окружали бледное лицо, а в глазах, в глубине которых плясали золотистые искры, застыла тревога. Она смотрела в одну точку, туда, где за туманом угадывались очертания Горного квартала, и казалось, что видит что-то, чего не видят остальные.
— Мика, — тихо окликнул её Арктур, затягивая ремень на поясе, — ты как?
Девочка вздрогнула, будто вынырнула из глубокой воды.
— Я?.. Я нормально, — ответила она, но голос дрогнул. — Просто... там, в городе... что-то не так. Я чувствую. Как будто воздух стал гуще. Или... или кто-то плачет. Очень далеко. Но я слышу.
Арктур подошёл и положил руку на плечо. Его серо-голубые глаза с радужными переливами встретились с её глазами, полными искр.
— Мы всё исправим, — сказал он тихо, но твёрдо. — Я обещаю.
Мика кивнула, но во взгляде всё ещё читалась тревога.
Кайрос лежал на спине, укрывшись серым свитером с головой, и даже не шевелился, только иногда вздрагивал, будто во сне продолжал сражаться с тем, что видел в сознании Рена. Его дыхание было неровным, иногда он бормотал что-то неразборчивое, и тогда Мика бросала на него обеспокоенные взгляды.
— Он всё ещё не пришёл в себя, — заметила девочка.
— Ему нужно время, — ответил Арктур. — То, что он пережил... это не проходит за одну ночь.
Каэль стоял у дерева, прислонившись плечом к шершавой коре. Его чёрный плащ не шелохнулся, хотя ветер уже начинал раскачивать верхушки сосен. Он молчал, наблюдая за сборами, и в его тёмных глазах читалась спокойная, уверенная мысль. Он не спешил вмешиваться, но было видно, что уже всё для себя решил.
Арктур затянул последний узел на поясе, проверил, на месте ли мешочки с травами и мелкие артефакты. Его пепельные волосы были собраны в низкий хвост, на висках блестели капли утренней росы. Парень выглядел усталым, но собранным.
— Мы идём в штаб, — сказал Веларион, не повышая голоса. — Элара, Элси и я. Разведка, наблюдение, ничего лишнего. Если почувствуем ловушку — отходим.
Элара стояла чуть поодаль, застегнув серебристый плащ у горла. Её льдисто-голубые глаза скользнули по шалашу, по спящему Кайросу, по колючей стене, которую плела Элси. Она была само спокойствие: холодное, расчётливое, как зимнее утро.
— Три часа, — коротко бросила Винтер. — Если не вернёмся, уходите в леса. К Северному тракту.
— Три часа, — кивнул Арктур.
И тут тишину разрезал громкий, почти истеричный всхлип воздуха.
— Да сколько можно?! — Крис вскочила с места, где сидела, прижавшись спиной к дереву. Её бледное лицо покраснело, глаза горели янтарным огнём. Воздух вокруг закрутился, поднимая сухие листья, мелкий сор. Ветер, казалось, отозвался на её гнев, верхушки деревьев зашумели громче.
— Вы тут планы строите, а она там одна! В каменном мешке! В цепях! А мы... мы сидим и ждём, пока вы насоветуетесь?!
Вихрянка сжала кулаки, и вокруг них засвистел ветер.
— Я не могу больше ждать! Слышите?! Я каждую минуту чувствую, как она там... одна... в темноте! А вы говорите — три часа! А если за эти три часа её увезут?! Если они уже начали свои опыты?!
Вельвет, сидевшая в тени у корней, медленно подняла голову. Две тенистые фигурки у её ног замерли, превратившись в призрачных гончих, готовых к броску. Девушка в сером платье казалась частью полумрака, глаза блестели из-под спутанных тёмных волос, и в них горела та же ярость, что и у Крис, только приглушённая, холодная, как тлеющий уголь.
— Крис права, — тихо, но твёрдо сказала манипуляторка, и голос, хрипловатый и юный, прозвучал неожиданно уверенно, — мы не можем сидеть здесь и ждать. Я не могу.
Она встала, и тени у ног взметнулись, будто живые.
— Мою семью убили, пока они ждали. Пока думали, что всё образуется. Что инквизиция не тронет «невиновных». Я не буду повторять их ошибку.
Арктур повернулся к ним. Его серо-голубые глаза с радужными переливами смотрели спокойно, но в глубине их тлела усталость. Он понимал их гнев, сам чувствовал то же самое. Но он знал цену поспешности.
— Я не запрещаю вам идти, — сказал хрономант. — Но я прошу: не лезьте в пасть зверю с голыми руками. Если вы хотите в город, идите. Но будьте умнее. Смотрите, слушайте, не светите своими дарами на каждом углу. Вы — глаза и уши, а не кулаки. Поняли?
Крис хотела что-то возразить, рот уже открылся для резкого ответа, но она осеклась, встретив его взгляд. В этом взгляде было не приказ, а просьба. И усталость человека, который нёс на своих плечах слишком много.
Колес выдохнула, и ветер вокруг неё стих.
— Поняли, — буркнула она.
Вельвет кивнула, и тени у ног согласно качнулись, свернувшись в клубок у её ступней.
— Мы пойдём через Горный квартал, — сказала Крис, уже спокойнее, проводя рукой по растрёпанным волосам. — Я там выросла. Меня там знают. Никто не удивится, увидев меня на улице.
— Хорошо, — кивнул Арктур. — Но будьте осторожны. Город изменился. И люди в нём — тоже.
— Мы будем, — ответила Вельвет, и в голосе прозвучала сталь.
Они уже собирались уходить, когда из-за дерева шагнул Каэль. Он был высоким и худым, его чёрный плащ развевался на ветру, хотя самого ветра почти не было. В его тёмных глазах горел спокойный, уверенный огонь.
— Я поддерживаю их решение, — сказал он, и его голос прозвучал низко и ровно, как гул далёкого колокола. — Сидеть сложа руки не выход. Мы не знаем, что происходит в городе, где держат Лиру и что с ней делают. Каждая минута бездействия может стоить ей жизни.
Он перевёл взгляд на Крис и Вельвет.
— Идите. Но помните: вы не одни. Если что-то пойдёт не так — мы придём. Даже если придётся сжечь этот город дотла.
Элара холодно фыркнула, но ничего не сказала. Элси, закончив с колючей стеной, поднялась, отряхнула руки и подошла к Крис и Вельвет. Она сунула каждой в ладонь по маленькому зелёному листочку.
— Жуйте, если запахнет жареным, — сказала флоресса, и голос звучал сонно, но деловито. — Это дурман-трава. На минуту собьёт нюх ищейкам. Но не увлекайтесь — голова кругом пойдёт. И ещё... — Элси порылась в кармане и вытащила два маленьких колючих шарика, похожих на репейники. — Если кто-то очень настырный будет лезть — киньте под ноги. Они взрываются облаком крапивной пыльцы. Человек на час будет чесаться и чихать, а нам того и надо.
Крис сжала листок и шарики в кулаке и сунула в карман.
— Спасибо, Элси.
— Не за что, — буркнула девочка и, не оборачиваясь, полезла на дерево, где уже было устроено нечто вроде гнезда из веток и мха. — Я спать. Разбудите, если мир рухнет.
Она забралась в гнездо, укуталась в плащ и через минуту уже ровно дышала, свернувшись калачиком.
Мика проводила её взглядом и тихо сказала:
— Она права. Мир уже рухнул. Мы просто пытаемся собрать его заново.
Арктур посмотрел на Мику, но ничего не сказал. Он только кивнул Крис и Вельвет на прощание и повернулся к Эларе.
— Мы выступаем через десять минут.
— Я готова, — коротко ответила та.
Крис и Вельвет переглянулись и, не сговариваясь, шагнули в туман, в сторону Горного квартала. Их шаги были тихими, но решительными. Позади остался шалаш, спящие товарищи и колючая стена, которая должна была защитить их от чужаков.
Горный квартал встретил их запахом сырой шерсти, угольной пыли и прокисшего пива. Узкие улочки вились между каменными домами, лепящимися друг к другу, как испуганные овцы. Над головой, перекинутые с крыши на крышу, сушились верёвки с бельём, серые, выцветшие простыни и рубахи хлопали на ветру, будто сигналили о беде. А под ногами хлюпала грязь, перемешанная с конским навозом, и пахло от неё кисло и тоскливо.
Крис шла быстро, почти бежала, вжав голову в плечи. Она знала здесь каждый камень, каждую трещину в стене, каждую вывеску. Вот здесь, в подворотне, она в семь лет впервые заставила ветер сорвать шляпу с прохожего, просто чтобы посмотреть, как она полетит. Шляпа тогда упала в лужу, прохожий ругался, а мать потом выдрала её крапивой. А вот здесь у колодца мать ругалась с торговкой рыбой из-за цены на угрей — Крис помнила, как обе размахивали руками и брызгали слюной, были красными, как варёные раки.
Вельвет ступала бесшумно, растворяясь в тенях, которые здесь, в узких улочках, были густыми даже в полдень. Её призрачные зверьки — две тенистые фигуры, похожие на крупных кошек — скользили вдоль стен, то сливаясь с темнотой, то выныривая из неё, и Вельвет казалась частью этого полумрака, его хозяйкой и пленницей одновременно.
— Куда мы идём? — тихо спросила манипуляторка, и голос прозвучал как шорох сухих листьев.
— К старому рынку, — ответила Крис, не сбавляя шага, — там всегда полно народу. И слухов. Если что-то и случилось в городе за последние дни, об этом говорят там.
Колес свернула за угол и едва не столкнулась с женщиной, которая выскочила из подворотни с корзиной белья. Женщина была грузной, раскрасневшейся, с мокрыми руками и сердитым лицом.
— Ах ты, дрянь! — взвизгнула она, но, узнав Крис, осеклась так резко, будто ей перекрыли горло. Корзина качнулась в руках, и мокрое бельё едва не вывалилось на землю. — Крис? Крис Колес? Ты... ты вернулась?
Вихрянка замерла. Сердце забилось где-то в горле. Женщина — тётушка Марта, соседка, которая когда-то угощала её пирожками с капустой и гладила по голове, когда Крис разбила коленку, — смотрела на неё так, будто увидела призрака. В её глазах смешались страх, жалость и ещё что-то, похожее на отвращение.
— Я... да, тётушка Марта, — выдавила Крис. — Я ненадолго.
Женщина перекрестилась быстро, почти истерично, и зашептала, оглядываясь по сторонам:
— Уходи, девочка. Уходи, пока цела. Инквизиция тут всех перетрясла. Ищут таких, как ты. Говорят, в городе завелась скверна. У людей... у обычных людей... стали проявляться штуки.
— Какие штуки? — настороженно спросила Вельвет, выступая из тени так внезапно, будто материализовалась из воздуха.
Марта вздрогнула, увидев её, и отшатнулась, едва не выронив корзину.
— А ты кто такая? — подозрительно прищурилась она, и в голосе зазвенела сталь. — Тоже из этих? Из проклятых?
— Она со мной, — быстро сказала Крис, вставая между ними. — Тётушка Марта, что за штуки? Объясните.
Марта огляделась по сторонам — налево, направо, через плечо, будто боялась, что их подслушивают стены, — и зашептала ещё тише, почти беззвучно:
— Две ночи назад у кузнеца Грега... ну, ты его знаешь, кривой на левый глаз, вечно пьяный в стельку... у него руки начали искрить. Прямо во время работы. Он молот уронил, чуть ногу себе не раздробил. Искры летели во все стороны, подпалили верстак, едва кузню не спалили. А на следующий день у дочки пекаря, Лизки. Она цветы поливала, а вода из лейки... она в воздухе застыла. Зависла, как стеклянная. Лизка испугалась, закричала, вода упала и разбилась. В буквальном смысле разбилась на куски. Осколки по всему двору, как ледяные, хотя на улице тепло.
Крис и Вельвет переглянулись. В глазах Крис вспыхнуло что-то, не то страх, не то надежда.
— И что с ними сделали? — спросила Вельвет, и в голосе послышалась сталь, холодная и острая, как лезвие ножа.
— Грега забрали ночью, — вздохнула Марта, и её лицо осунулось. — Пришли четверо в чёрном, выбили дверь, вытащили его прямо из постели. Он кричал, звал на помощь, но кто ж сунется? Лизку тоже забрали. На рассвете. Сказали на обследование. Мол, может, это новая болезнь, заразная. Но люди шепчутся, что их не лечить повезли. А пытать. Чтобы узнать, откуда это берётся.
Она схватила Крис за руку, пальцы были холодные и цепкие, как птичьи лапы.
— Уходи, девочка. Пока не поздно. Они всех ищут, у кого хоть искра есть. Вчера на соседней улице парня забрали, он свечу одним взглядом зажёг. Нечаянно. Просто смотрел на неё, и она вспыхнула. Теперь его тоже нет.
— Спасибо, тётушка Марта, — тихо сказала Крис. — Я запомню.
Марта ещё раз перекрестила её и быстро, почти бегом, скрылась в подворотне, унося свою корзину с бельём.
Девушки двинулись дальше. Вельвет молчала, но её тенистые зверьки беспокойно метались у ног, то вытягиваясь в длинные полосы, то сжимаясь в дрожащие комки. Один из них вдруг взвился вверх и замер, прислушиваясь, и Вельвет замерла вместе с ним.
— Слышала? — наконец сказала Крис, останавливаясь у стены. — Способности просыпаются у обычных людей. Это не случайность.
— Инквизиция знает, — ответила Вельвет, и тенистые зверьки согласно качнулись. — Они готовятся. Или уже начали зачистку.
— Значит, нам нужно узнать больше. Поговорить с теми, у кого это проявилось. Или с теми, кто видел.
Они вышли на небольшую площадь, где располагался старый рынок. Но вместо привычного гомона и толчеи здесь царила напряжённая тишина. Несколько лотков с овощами и тканями стояли полупустыми. Продавцы косились на прохожих и говорили вполголоса, будто боялись, что их услышат камни.
Крис направилась к лотку, где старуха торговала сушёными травами. Старуха подняла голову, и её выцветшие глаза — мутные, как зимнее небо — узнали Крис.
— Явилась, — прошамкала она, и в голосе не было радости. — А мы уж думали, ты сгинула. Или тебя сожгли.
— Я жива, бабушка Грета, — Крис попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой и нервной. — Скажите, я слышала про кузнеца Грега и Лизку. Это правда? У людей просыпаются дары?
Грета сплюнула через плечо — три раза, как от сглаза.
— Правда, не правда... Какая теперь разница? Инквизиция говорит — это мор. Что скверна проникла в кровь простых людей. Что те, у кого проявится, прокляты.
— Но это же не так! — вырвалось у Крис, и воздух вокруг неё дрогнул. Сухой лист, лежавший у ног, подпрыгнул и закружился. — Это не проклятие! Это... это дар!
— Для кого дар, а для кого смертный приговор, — горько усмехнулась Грета, обнажив жёлтые зубы. — Ты бы шла, Крис. Нечего тебе тут светиться. Узнают, что ты вернулась, не обрадуются.
— Я ищу информацию, — упрямо сказала Крис, сжимая кулаки. — Про Лиру, огненную девушку. Про то, что случилось в Нижнем городе. Про парня с чёрными руками — Рена. Я сама с ним тут столкнулась пару дней назад, но не знала ещё тогда, кто он.
При имени Рена Грета вздрогнула и перекрестилась так быстро, что её рука мелькнула размытым пятном.
— Не поминай его всуе, — прошептала она, и глаза её стали испуганными. — Он теперь правая рука Инквизитора. Ходит по городу с ними, указывает на «заражённых». Говорят, он чует их. Как собака чует дичь. Идёт по улице, и вдруг останавливается, смотрит на кого-то, и через час за этим человеком приходят.
Вельвет шагнула вперёд, её глаза потемнели, став почти чёрными.
— Где он сейчас? — спросила она, и в голосе её прозвучала такая угроза, что Грета отшатнулась.
— А кто ж его знает? — пожала плечами старуха. — Вчера его видели у Восточных ворот. Сегодня — может, в штабе, может, ещё где. Он как тень — мелькнёт и пропадёт. Говорят, он спит в казармах Инквизиции. Говорят, ему не нужна постель, он спит стоя, как лошадь.
Из-за соседнего лотка донёсся грубый, пьяный голос:
— Эй, вы! Чего шепчетесь? Заговор против церкви?