Жатва богов

ГЛАВА 3: «УЧИТЕЛЯ»

Утро пахло морозом и мокрым деревом.

Тренировочная площадка была ничем не примечательным пятном утоптанного снега между двумя скалами. Никаких магических кругов, никаких столбов с кристаллами. Только две лавки, слегка покосившийся навес и несколько мишеней для стрельбы, уже продырявленных до состояния решета.

Кира сидела на одной из лавок, поджав ноги. Пальцы вцепились в край доски так, что костяшки побелели. Тёплый пар от её дыхания поднимался и тут же съедался холодом.

Напротив — Юлия.

Она сняла перчатки, положила их рядом. Кожа на запястьях была чуть светлее, там, где когда‑то сидели золотые браслеты. Шрамов почти не осталось — но память о них жила. Юлия протянула руки.

— Держи, — сказала она.

Кира осторожно обхватила её запястья. Кожа под пальцами была тёплой, чуть сухой. Под этой кожей — сила, которая могла обрушить гору. Или удержать её.

— Я боюсь, — честно призналась Кира.

— Отлично, — отозвалась Юлия. — Значит, будем работать по реальной ситуации.

Она закрыла глаза.

Сначала — тишина. Кира уже знала: это не значит, что ничего не происходит. Это значит, что Юлия перестраивает себя изнутри, как музыкант, настраивающий инструмент.

В следующую секунду в Кирины ладони, через кожу, как ток, пошло спокойствие.

Не то пустое, безразличное «ничего», которое она привыкла чувствовать после транквилизаторов в приютах. Другое. Тяжёлое, устойчивое, как камень под ногами. У Юлии внутри было не чистое поле — там тоже жили страхи, сомнения, вина. Но сейчас они лежали тихо, под толстым слоем чего‑то другого. Решимости? Принятия?

Кира вздохнула. Плечи чуть опустились.

— Чувствуешь? — Юлин голос был мягким, но в нём пруга.

— Да, — прошептала Кира. — Это… как сидеть в теплице, когда снаружи ветер.

— Запомни, — сказала Юлия. — Это — базовая нота. Твоя цель — не создавать её. Ты пока не умеешь. Твоя цель — удерживаться в ней, когда вокруг меняется музыка.

Кира кивнула. Пальцы на запястьях дрогнули.

Юлия поменяла внутри настройку.

В Кирины руки медленно, как вода, потекло другое — тревога. Небольшая. Как перед экзаменом, на который ты не успел выучить все билеты. Как перед тем, как открываешь чужое письмо, зная, что там может быть что угодно.

Кира вздрогнула.

— Не убегай, — сказала Юлия. — Чувствуй. Назови.

— Тревожно, — выдохнула Кира. — Как будто… как будто сейчас что‑то случится, и я не знаю, хорошее или плохое.

— Хорошо, — кивнула Юлия. — Дыши. Вдох — через нос, выдох — через рот.

Кира попыталась. Воздух был холодный, резал горло, но при каждом выдохе тревога чуть‑чуть отступала. Не исчезала. Просто становилась не такой громкой.

Юлия усилила.

Страх пришёл без стука.

Не тот, к которому Кира привыкла, — липкий, вязкий, безымянный. Другой. Чужой. В руках вдруг появилось ощущение падения — когда земля уходит из‑под ног, а сверху летит бетонная плита с золотыми глазами. Чьё‑то чужое воспоминание. В груди сжалось. В голове мелькнуло: «Он придёт. Он всегда приходит».

Кира дёрнулась, пальцы шаркнули по коже.

— Не закрывайся, — жёстко, почти командным голосом сказала Юлия. — Пропусти через себя. Чувствуй страх — и не добавляй к нему свой. Он пришёл. Он уйдёт. Ты — река, а не плотина.

«Река, а не плотина», — эхом отозвалось у Киры в голове. Река. Вода. Течение. Она вспомнила сон — ту медленную реку, которая не тянула её вниз.

Она заставила себя вдохнуть ещё раз. И ещё.

Страх не исчез. Он всё ещё сидел под кожей, как лёд. Но она вдруг увидела его… отдельно. Как чёрное пятно в воде. Можно быть рядом с ним. Можно чувствовать, как волна накатывает, поднимает, проходит через грудь — и уходит дальше.

Он пришёл. Он уйдёт.

Слёзы всё равно текли. Кира не пыталась их остановить. Они согревали щеки, смешивались с носом, падали на Юлины руки. Юлия не отдёрнула.

Прошло пять минут. Для Киры — как пять часов.

Юлия мягко отодвинулась, освобождая запястья.

— Всё, — сказала она.

Кира моргнула, вытирая лицо рукавом.

— Я… я сделала это? — в голосе была надежда и недоверие.

— Сделала, — кивнула Юлия. — Ты удержалась. Ты не накрыла нас всех своим страхом. Ты пропустила мой — и не умножила его. Это много.

Кира всхлипнула. Уголки губ дрогнули.

— А теперь, — спокойно добавила Юлия, — повторишь это ещё сто раз. А потом ещё сто.

Кира уставилась на неё, как на сумасшедшую.

— Зачем? — искренне спросила она. — Если у меня получилось… Зачем ещё?

Юлия чуть улыбнулась.

— Затем, — сказала она, — чтобы перестать считать это подвигом. Сейчас для тебя каждый такой раз — «я выжила». Это изматывает. Нам нужен навык. Как дышать. Как ходить. Ты же не гордишься каждым вдохом?

Кира задумалась. Потом покачала головой.

— Вот и здесь будет так же, — сказала Юлия. — В идеале.

Кира вздохнула. Очень глубоко.

— Ладно, — согласилась она. — Ещё сто.

— И ещё сто, — поправила Юлия.

— И ещё сто, — обречённо повторила Кира и вдруг сама усмехнулась. — Вы все тут ненормальные.

— У нас иначе не выжить, — ответила Юлия. — Пауза пять минут. Потом снова.

Дерево стонало под ударами молота, как живое.

Илья стоял по колено в снегу, без шапки — волосы и так были мокрые от пота — и забивал очередной клин в основание новой балки. В руках молоток казался продолжением тела. Движения — быстрые, точные, экономные. Каждый удар приходился туда, куда нужно, без лишней силы.

Рядом, опираясь на трость, стоял Лев.

Он не мог — и ненавидел это «не мог» — работать в том темпе, в каком привык. Нога тянула, каждая попытка сделать лишний шаг отдавалась в пояснице. Он взял на себя то, что мог: смотреть, видеть, командовать.

— Сюда ещё одну распорку, — сказал он, кивая на стык. — Если по нему ударят сверху, нагрузка уйдёт в грунт, а не в стену.

— Согласен, — кивнул Илья, не прерывая движения. — Света, помнишь, что ты говорила про эту породу? Она воду держит плохо. Нужен дренаж.

Света уже стояла рядом, прижимая к груди свой блокнот, исписанный цифрами, стрелочками и пометками вроде «мокро — плохо» и «здесь скользко». Щёки у неё были красные от мороза, на носу — капелька.

— Я тут посмотрела старые записи, — сказала она, разворачивая тетрадь. — Вот эта линия — уровень грунтовых вод весной. Если копать глубже, чем вот тут…

Она ткнула пальцем.

— …то всё потечёт в яму. Значит, дренажное поле надо делать вот здесь. А вот здесь — вообще не ставить тяжёлых опор.

Илья нахмурился, глядя на её схему.

— Ты золото, — серьёзно сказал он. — С твоим даром и моими руками мы тут такое построим, что сами охотники будут ломать себе голову, как это обойти.

— Мы и так ломаем, — буркнул Лев. — Не расслабляйся.

Он попытался сделать шаг вперёд, чтобы показать конкретное место. Нога предательски подогнулась. Трость скользнула. Земля под ним качнулась.

— Сядь, — резко сказал Илья, перехватывая его за локоть. — Сейчас же.

— Я не могу просто сидеть, — прошипел Лев, чувствуя, как стыд поднимается по горлу, как кислота.

— Можешь, — Илья удержал его, почти силой усаживая на принесённый брус. — И должен.

Он опёрся руками о колени, наклонился, чтобы быть на одном уровне с Левом.

— Смотри, — сказал он, тыкая пальцем в балку. — Дерево. Если ты будешь по нему долбить без остановки, оно треснет. Если будешь давать ему отдыхать, оно прослужит дольше. Нога — такая же балка. Ты её уже однажды перетрудил. Хочешь, чтобы в следующий раз она треснула окончательно?

Лев сжал зубы. Пальцы на трости побелели.

— Я привык работать, — глухо сказал он. — А не сидеть и смотреть, как кто‑то другой…

— Тогда давай договоримся, — перебил Илья. — Я строю. Ты командуешь. Ты видишь то, чего не вижу я — где стрелки должны стоять, где лучший сектор обстрела, где люди устали. Я вижу, где треснет балка. Вместе мы — одна конструкция. По отдельности — два инвалида.

Он сказал это спокойно, без оскорбления. Просто факт.

Лев выдохнул. Медленно.

— Договорились, — сказал он.

Илья кивнул и снова взялся за молоток.

Света, отойдя на шаг, смотрела на них обоих — инженера и солдата — и думала, что мир странно переплетает людей. Тот, кто теряет жену, теперь держит стены для других. Тот, кто считал себя только щитом, теперь учится быть мозгом.

Она открыла блокнот и добавила новую строку сбоку, между цифрами: «Слабые места видно не только в дереве».

Вечером возле Источника было тихо. Не торжественно — по‑домашнему.

Максим сидел на гладком камне, как сидел, кажется, уже сотни раз. Спина прямая, руки лежат на коленях ладонями вниз. Глаза полуприкрыты. Если бы кто‑то нарисовал его сейчас на стене, Елена, возможно, снова добавила бы лёгкое сияние.

Рядом — Семён.

Он сидел по-турецки, слегка раскачиваясь. Ладони тоже лежали на коленях. Ему сказали «медитировать», но мозг всё равно выдавал картинки: огурцы в теплице, Лика, смеющаяся над Витей, Лев, пробующий пройти без трости до складов. И где‑то на фоне — всегда — тот момент в Источнике, когда чёрнота слезла с его руки, как старая кожа.

— Максим, — наконец не выдержал он. — Ты долго ещё будешь?

— В смысле? — Максим моргнул, выныривая.

— Ну… — Семён смутился, но всё же выговорил: — Жить.

Максим поднял бровь.

— Оригинальный вопрос, — заметил он. — Особенно для вечера.

— Ты же старый, — объяснил Семён, искренне. — Очень старый.

Максим усмехнулся. Морщины у глаз углубились.

— Очень старый, — согласился он. — По твоим меркам. По своим — просто усталый.

Семён поёрзал.

— А когда ты… ну… — он запнулся, подбирая слово, — умрёшь, что с нами будет?

Вопрос был задан без драматизма. Как «а если весной опять затопит теплицу, что мы посадим». Но в груди у мальчишки явно что‑то сжалось.

Максим посмотрел на воду. В её глубине отражались они двое — размазанные, как в детском рисунке.

— Вы будете жить, — сказал он. — Вы уже умеете. Ты — умеешь.

— Это вы нас научили, — упрямо возразил Семён. — Ты. Юля. И если тебя не будет…

— Если меня не будет, — Максим легко положил ладонь ему на плечо, — вы будете делать то же самое. Только без моего ворчания.

— Я не хочу, чтобы ты умирал, — тихо сказал Семён. В голосе не было истерики. Просто факт.

— Я тоже не хочу, — признал Максим. — Но это не от нас зависит. Ты же понимаешь.

Семён кивнул. Он видел смерть. Слишком близко, слишком рано.

— Главное, — продолжил Максим, — успеть сделать то, что должен. Каждый из нас. Я… сделал. Почти.

— Что ты должен был? — спросил Семён.

Максим улыбнулся краем губ.

— Досидеть, — ответил он. — Досидеть до момента, когда придёт Ключ. Не сломаться раньше. Не сдаться. Сохранить то, что мне доверили. Передать. Я передал.

Он кивнул в сторону Юлииного домика, которого отсюда не было видно, но присутствие его ощущалось через Источник.

— А ты? — спросил он. — Что ты должен?

Семён задумался. Его мир до недавнего времени был очень прост: выжить, не замёрзнуть, не взорваться. Теперь к нему добавились теплица, «Феникс», люди, которые говорили ему «ты нужен».

— Растить, — наконец сказал он. — Не только огурцы.

Максим чуть приподнял бровь.

— Людей, — уточнил Семён. — Сад. Мир. — Он сбился, смутившись. — Елена сказала, что у меня получается. Когда я поливаю, всё растёт. Когда я… рядом, им легче. Наверное.

Максим посмотрел на него внимательно. В этом взгляде не было снисхождения. Только оценка.

— У тебя это хорошо получается, — сказал он. — Ты — не огонь. Ты — тепло. В мире, где все либо жгут, либо замораживают, это редкий дар.

Семён фыркнул.

— Дар теплокартошки, — пробормотал он.

— Дар печки, — поправил Максим. — Без печки любое великое дело превращается в изнурительный марш по сугробам. Помни об этом, когда в следующий раз будешь думать, что ты «не герой».

Семён помолчал. Потом неожиданно придвинулся ближе и прижался плечом к Максиму.

Тот не отстранился. Наоборот, положил ладонь ему на голову. Пальцы прошлись по волосам, как когда‑то по детским головам других — тех, кого он не смог спасти. В этот раз внутри не поднялась волна привычной, тупой вины. Только тихое, тёплое: «успел».

В ущелье зажигались огни.

В одном доме кто‑то ругался на протекающую крышу и тянул брезент. В другом над костром кипел котелок, и Елена рисовала на его боку смешную рожу, чтобы дети смеялись. В третьем Лика сидела с Кирой, держась за руки, и учила её дышать без того, чтобы мир рушился вокруг. На помосте Артём слушал лес, а Витя в командном пункте ругался на тупой артефакт, который никак не хотел показывать дальний фон.

А у Источника сидели старик и мальчик.

Вода светила им чуть ярче, чем остальным. Как лампа над столом, за которым кто‑то делает важную, кропотливую работу.

ГЛАВА 4: «СТАРЫЕ РАНЫ»

Ночь взорвалась криком.

Он прорезал сон, как нож тонкую ткань — высокий, рвущийся, полный такого ужаса, что у тех, кто лежал рядом, сердце остановилось на полудоходе. Крик шёл не снаружи — изнутри. Из тех мест, где прячутся кошмары.

Юлия подскочила на койке, не сразу понимая, где она. Стены, потолок, запах дыма и лекарств, ночник у двери — всё было здесь, в «Фениксе». Не у Алефа. Не в подвале «Гранита». Здесь.

Крик не прекращался.

Он качнулся, поднялся, стал шире. Юлия почувствовала, как по ущелью прокатывается волна — не звука, страха. Липкого, чужого, но в который мгновенно плюхнулись свои. Кто‑то вскрикнул в соседнем доме, опрокинув стул. Где‑то дальше хрустнуло — выронили оружие. На посту Артём на секунду потерял ориентацию, лес вокруг него превратился в стену огня.

Юлия влетела в коридор босиком.

Люди выбегали из своих комнат — кто с ножом, кто с посохом, кто с голыми руками. Глаза у всех были расширены, дыхание — рваное. В каждом взгляде — «напали», «горит», «умираем». Страх Киры ловил их самые личные картинки и поднимал на поверхность, как ил со дна.

— Где? — коротко бросила Юлия.

— Там, — Лика показала в сторону нового дома, где поселили девочку. Лицо самой Лики было белее снега, но она держалась. — Это она.

Юлия уже бежала.

Дверь была не заперта — просто прикрыта. Всё равно Юлия толкнула её так, что она стукнулась о стену.

Внутри — маленькая комната, две полки, стол, на котором недоеденная каша превратилась в холодный комочек. И Кира — свернувшаяся в углу на полу, в обнимку с одеялом, которое явно пыталась натянуть на себя до последнего.

Она не кричала сейчас. Звук сорвался, превратился в хрип. Но страх всё ещё лил из неё, как вода из пробитой трубы. Волны шли через стены, через пол, через Юлию — врезались в грудь, в живот, в затылок.

Кира дёргалась, ногти царапали камень. Глаза были открыты, но не видели комнату. Видели там.

— Кира, — сказала Юлия.

Голос утонул в шуме.

Она подошла ближе. На секунду её собственное тело отозвалось: сжались плечи, пальцы сами потянулись к шраму на запястье. Перед глазами мелькнул чужой коридор — белые стены, запах хлорки, женщина, падающая с простреленной грудью, лицо матери, искажённое ужасом.

Не твоё, сказала она себе. Её.

— Кира! — повторила Юлия, громче. — Смотри на меня!

Никакой реакции. Девочка мотала головой, как зверёк в петле. Изо рта шёл хриплый, обиженный на мир звук.

Юлия рухнула рядом на колени. Схватила её за плечи. Пальцы утонули в костях.

— Смотри на меня, — сказала она, чувствуя, как собственное сердце выбивается из ритма. — Слышишь? Я здесь.

Кира вздрогнула, но взгляд всё ещё блуждал где‑то мимо.

Юлия сделала то, чего боялась — обняла.

Прижала девочку к себе, одной рукой обхватив спину, другой — голову, как держат ребёнка, который бьётся в истерике. Волна страха ударила сильнее, ближе. Она увидела чужой сон: лестничную клетку, внизу — мужчины в масках, стволы, мать, тянущая руку к ней: «Кира, беги!» — и звук, после которого всё залило красным.

Юлия вдохнула. Даже не воздух — страх. Своим внутри встретился с чужим. На секунду захотелось заорать вместе с Кирой.

— Я здесь, — повторила она, сжимая крепче. — Я держу. Ты не одна.

Она вспомнила, как Максим в своё время держал её за руку в Ковчеге, когда она тонула в чужих голосах. Как Лев, ещё в «Золотой клетке», молча стоял рядом, когда у неё тряслись руки после ритуала.

— Дыши со мной, — сказала Юлия. — Слышишь? Раз… — она сама втянула воздух, медленно, глубоко. — …два… три…

Кира дрожала. Плечи вздрагивали. Но грудная клетка начала пытаться подстроиться под ритм. Не сразу. Сначала — короткие, истеричные вдохи, как у человека, который захлёбывается. Потом — чуть длиннее.

За дверью слышались глухие голоса. Кто‑то хотел войти. Кто‑то кого‑то удерживал.

— Не добавляй, — шептала Юлия в волосы Киры. — Пусть страх идёт. Пусть выливается. Ты — не он. Это просто волна. Она пройдёт.

Слёзы текли по обеим щекам — по девичьим и по тем, на которых давно высохли. Юлия не понимала, где чьи.

Постепенно волна стала слабее. Не исчезла — но перестала глушить всё вокруг.

Где‑то в ущелье люди перестали хвататься за оружие, стоя босыми в снегу. Кто‑то сел прямо на пол, упершись спиной в стену. Кто‑то нервно засмеялся. У кого‑то дрожали руки.

Лика, стоявшая у порога, закрыла глаза и отправила по ущелью мягкий, тёплый импульс: «Это не ваше. Спите». Страх цеплялся, но отпустил.

Кира наконец вздохнула так, как дышат живые, а не тонущие.

— Я… — прошептала она. — Я опять…

— Да, — сказала Юлия. — Опять.

Кира побледнела.

— Вы меня… вы меня прогоните? — голос сорвался. — Я… я опасна. Я… если я даже во сне…

Юлия отпустила её голову, но не отпустила руку.

— Утром поговорим, — сказала она. — Сейчас — спи.

— Я не смогу, — всхлипнула Кира.

— Сможешь, — отрезала Юлия. — Я посижу.

И посидела. До утра.

Свет над Источником был серым, как недосып.

Юлия сидела на камне, закутавшись в куртку. Руки все ещё помнили, как дрожало в них чужое тело. Голова — как звучал чужой крик. Внутри было пусто — как после большого, тяжёлого плача, который сама не позволила себе.

Рядом, на другом камне, сжавшись, как воробей, сидела Кира. Глаза — красные, ладони — сжатые в кулаки так, что ногти впились в кожу.

— Вы меня не прогоните? — повторила она. Уже третий раз.

Юлия посмотрела на воду.

Источнику было всё равно, кто над ним сидит. Для него они все были просто вибрациями. Но ей — не всё равно.

— Нет, — сказала она.

— Почему? — Кира качнулась вперёд. — Я… я опасна. Я всех пугаю. Я сама себя пугаю. Везде, где я была… — она запнулась. — Сначала в интернате, потом в лагере… они говорили: «уйди, пока из‑за тебя кому‑то не стало плохо». А вчера… — голос сорвался. — Я же сделала… всё плохо.

— Потому что я знаю, каково это — бояться себя, — спокойно ответила Юлия.

Кира резко повернула к ней голову.

— Вы? — в голосе было почти обвинение. — Вы ничего не боитесь. Когда вы… — она замялась, вспоминая сцену у Источника, — когда он… тот с золотыми глазами… когда вы кричали на него, вы… вы были… как… как…

— Как сумасшедшая, — подсказала Юлия. — Которая решила сказать богу, чтобы он проваливал.

Кира судорожно хихикнула — звук получился скорее всхлипом.

— Я боюсь, — сказала Юлия. — Каждый день. Каждую минуту. Иногда — каждую секунду.

Кира нахмурилась.

— Но вы не показываете, — упрямо сказала она.

— Это не значит, что я не чувствую, — Юлия провела пальцем по краю камня. — Я боюсь за Льва, когда он лезет туда, куда не может. За вас, когда вы спите. За то, что однажды я сделаю неправильный выбор, и кто‑то умрёт из‑за меня. Я боюсь самой себя, когда чувствую, как сила внутри шевелится и шепчет: «давай, отпусти, будет красиво».

Она посмотрела на Киру.

— Разница только в том, что я успела привыкнуть. Научилась, — она пожала плечами, — не интервью давать своему страху. Не строить ему трон. Просто отмечать: «ага, вот ты». И идти дальше.

— Как? — спросила Кира. Не как ребёнок. Как человек, который ищет инструкцию к собственной голове.

— Дышать, — повторила Юлия. — Тупо. Счёт до трёх. До пяти. До десяти. Пока грудь не перестанет сжиматься так, что кажется, будто ломаются рёбра.

Она подняла пальцы, загибая.

— Думать о том, что будет завтра, — сказала. — Не вчера. Вчера — уже всё. Мы его не перепишем. Завтра — ещё можно. Спросить себя: «если я сейчас позволю этому страху рулить, что будет завтра?» Если ответ — «ничего хорошего», значит, страху — в угол.

Кира слушала, губы прикусаны.

— И ещё, — добавила Юлия. — Помнить, что рядом есть люди, которым не всё равно. Даже когда кажется, что ты одна.

Она кивнула в сторону домов.

— Света, которая всё равно придёт с кашей, даже если ты её сто раз выкинешь, — перечисляла Юлия. — Лика, которая будет сидеть рядом, пока ты не перестанешь дрожать. Семён, который скажет, что монстры не боятся. И я, которая будет орать на тебя, если ты снова решишь уйти в лес, чтобы «никому не делать больно».

Кира опустила взгляд. Пальцы разжались.

— Я… — она сглотнула, — я не привыкла, что кому‑то не всё равно.

Юлия вздохнула.

— Привыкай, — сказала она. — Это и есть самое страшное.

На секунду Кира посмотрела на неё не как на «ту, которая кричала на богов», не как на командира, раздающего приказы. А просто как на женщину с шрамами — видимыми и нет.

Огонь в костре горел ровно. Искры взлетали, смешиваясь со снегом, и растворялись.

Илья молчал долго. Настолько долго, что некоторые уже начали шептаться, что он передумал рассказывать. Максим просто сидел напротив, глядя на него с тем терпением, которое бывает только у очень старых и очень усталых людей.

— Её звали Лена, — наконец сказал Илья.

Голоса вокруг стихли. Лишь треск дров и далёкий гул Источника.

— Мы строили дом, — он усмехнулся, вспоминая. — Нормальный такой, с неправильной крышей, потому что я сэкономил на счётчике, а она сказала: «пусть будет криво, но своё». Сами таскали кирпичи. Сами спорили, куда ставить окно. Сами ругались из‑за розеток.

Он посмотрел на своих слушателей. Кто‑то улыбался в ответ. У кого‑то поджались губы.

— Мечтали о детях, — продолжил он. — О собаке. О яблоневом садике. О жизни, где единственная проблема — какой сорт черепицы выбрать.

Виту стало странно: он никогда не думал про черепицу как про роскошь.

— Потом у неё проснулся дар, — Илья чуть повёл плечом. — Слабый. Почти смешной. Она могла чувствовать настроение растений. Знала, когда цветам нужна вода, когда овощам — удобрение. Мы смеялись. Называли это «зелёным пальцем». Она гордилась. Говорила: «Вот, я хоть кому‑то нужна, кроме тебя и кота».

Он замолчал на секунду, глядя в огонь. Пламя отражалось в глазах.

— А потом пришли они, — сказал он. — Охотники. В одинаковых куртках. В масках, у которых нет лица. Настоящие такие… профессионалы.