Нет ничего прекраснее воздуха свободы
Мысль о том, что родители наконец узнают, где она, сжала сердце Наталины тугой, сладкой болью. И где-то в глубине души повеяло воздухом свободы – так пахнет дальняя дорога, когда стоишь на пороге, ещё не зная, выйдешь ли.
Иния неотлучно сопровождала Наталину с тех пор, как муравушка появилась во дворце. Несмотря на то что принцесса быстро освоилась – познакомилась со всеми обитателями, усвоила распорядок дня и местные правила, вжилась в отведённую роль, – тоска по дому не отпускала её. Иния это понимала лучше других. Она сама когда-то была такой же пленницей, только намного младше.
Голубь стал для Наталины самым дорогим существом в этом чужом месте. Она часто выпускала его полетать, подолгу наблюдая из окна за его свободным парением. С замиранием сердца следила, как он нарезает круги над дворцовыми башнями, как его не держат ни стены, ни стража, ни императорские указы. А потом он возвращался, важно вышагивая по подоконнику и гулко воркуя, будто хвастаясь своими воздушными приключениями. В такие моменты Наталина звонко смеялась – так искренне и по-детски, что даже муравушки, копошившиеся под окном, казалось, начинали улыбаться. Теперь её надежда на свободу зависела от этого пернатого посланника. Она проводила с ним каждую свободную минуту, кормила с руки, тихо разговаривала, будто он мог понять её слова.
И наконец настал день, когда ей разрешили написать письмо и отправить его с крылатым вестником.
Наталина долго сидела над листком тонкой бумаги. Волнение вставало в горле комом, рука дрожала. Что написать? Где она? Как объяснить? Она закусила губу и вывела первое слово. Потом второе. Письмо вышло коротким, но отчаянным – крик души, запертой в клетке:
«Меня зовут Наталина. Меня похитили и хотят насильно выдать за принца Ларгиндии. Передайте королю Цвилиндарии: его дочь жива. Тот, кто доставит это послание, получит щедрую награду. Спасите меня – от вас зависит моя судьба».
Она перечитала написанное. Слишком мало, слишком сухо для той бури, что рвёт грудь. Но других слов не было. Она свернула бумажку в тонкую трубочку, перевязала шёлковой нитью. Последний поцелуй в перья – и она выпустила голубя в небо, следя, как его силуэт растворяется в дымке рассвета.
Сердце Наталины бешено колотилось, будто вот-вот вырвется из груди и устремится вслед за улетающим вестником. Этот миг стал для неё самым счастливым и волнительным с тех пор, как она оказалась во дворце императора Ларгина. Впервые за долгое время у неё появилась реальная надежда – шанс вырваться из заточения, вернуться домой, к родителям, в привычный мир.
Голубь плавно скользил в воздушном потоке, изредка оглядываясь на оставленный позади дворец. Он ещё видел принцессу, стоящую у окна, – белую фигурку на фоне золотых стен. Ему так хотелось вернуться, походить по подоконнику, получить порцию вкусных семян, дать себя погладить по головке… Но работа есть работа. Почтовый голубь выполнял своё предназначение – доставку письма. Конечно, место адресата для него было неизвестно, но принцесса искренне надеялась, что любовь, вложенная в это пернатое существо, подскажет дорогу.
Тёплый воздушный поток ласково гладил голубиные перья, словно невидимая рука проводила по мягкому серебристому оперенью. Птица наслаждалась полётом, то спокойно паря, то заходя на стремительный вираж, то пикируя вниз. Не зря голубятники могли часами наблюдать за воздушными играми своих питомцев.
С высоты открывалась безбрежная картина: яркие, контрастные края пейзажа, массивы лесов и полей заставляли любоваться этим чудом. Где-то далеко внизу муравьиные тропы вились между холмов, по дорогам ползли крошечные повозки, и вся эта суета казалась такой далёкой и неважной.
Птичье спокойствие неожиданно нарушил резкий, хлёсткий свист, пронёсшийся совсем рядом. Голубь шарахнулся в сторону и в тот же миг ощутил обжигающую боль в правом крыле. Мир кувыркнулся, перья разлетелись по сторонам. Полёт превратился в хаотичное барахтанье, уводящее его от намеченного курса. Он изо всех сил старался удержать высоту и направление, но тут, как назло, налетел сильный порыв ветра, подхватил подбитую птицу и понёс, закручивая в воздушной воронке. Ему ничего не оставалось, кроме как отдаться на волю стихии.
Бедную обессиленную птицу крутило и швыряло из стороны в сторону, словно щепку в горном потоке. Ураган усиливался: мощные раскаты грома и яркие вспышки молний сотрясали воздух. Дождь хлестал по бокам, тяжелил перья, заливал глаза. Голубь уже не мог сопротивляться – он лишь беспомощно кувыркался в вихре, то взмывая вверх, то стремительно падая вниз, теряя последние силы и надежду.
––
Глава 5. Послание из бури
В непроглядной, холодеющей тьме бушевала стихия. Вспышки ослепительных молний на миг озаряли расплывчатые силуэты вековых сосен, стоящих под потоками бесконечного ливня. Под вой разъярённого ветра эхом расходились оглушительные раскаты грома, сливаясь с пронзительным треском ломающихся ветвей. Природа сошла с ума, и в этой обезумевшей круговерти, казалось, не было спасения ни для кого.
В водовороте сорванных листьев и хвои отчаянно бился мокрый, слипшийся комочек перьев, лишь отдалённо напоминавший птицу. Силы оставили его, крылья больше не слушались – правое, простреленное, висело плетью, левое лишь беспомощно трепетало, не в силах удержать в воздухе тяжелеющее от воды тело. Голубь падал, смирившись с неизбежным концом. Сознание угасало, унося с собой последние образы: золотая клетка, нежные руки принцессы, зёрна на ладони…
Но в самом центре его маленького тельца всё ещё теплилась жизнь, отказываясь угасать.
И вдруг… о чудо! Сквозь пелену дождя и тьмы, в разрыве туч, птица заметила маленький, тусклый огонёк. Жёлтое тёплое пятно в абсолютной черноте – искра надежды, луч спасения. Он придал голубю новые, неведомые силы. Собрав последние остатки воли, встрепенувшийся посланник рванулся к свету, преодолевая яростный натиск бури одним последним, отчаянным усилием.
––
На горе, вцепившись в неё корнями, стоял дом. Неказистый, круглый, похожий на скорлупу гигантского ореха, но с окнами, в которых горел спасительный свет. Именно туда, к одинокому огоньку, и направился измученный пернатый курьер.
Удар о стекло получился глухим и отчаянным. Голубь заскрёб коготками по раме, забил крыльями – раз, другой, третий. Стекло дрожало, но не поддавалось. Силы оставляли птицу, когда внутри дома послышался шум шагов, и створка вдруг распахнулась.
Непрошеного гостя, подхваченного порывом ветра, кувырком швырнуло в дальний угол комнаты, где он и замер без движения, распластавшись на полу мокрой тряпочкой. В тот же миг окно захлопнул подоспевший муравьин, чертыхнувшись сквозь зубы и вытирая рукавом залитое дождём лицо.
Стало тихо. Лишь вспышки молний беззвучно отражались на мокром стекле, да ветер выл за стеной, обиженный, что упустил добычу. Хозяин дома огляделся и заметил в темноте бесформенную кучку перьев у стены. Он подошёл, осторожно, двумя ладонями, поднял птицу. Та была холодная, мокрая, но живая – он чувствовал, как под перьями часто-часто бьётся крошечное сердце. Муравьин уложил её на стол и принялся бережно обтирать промокшие крылья сухим полотенцем.
– Бедная ты моя… Чуть не погибла, – бормотал он, орудуя тряпицей. – Как же тебя угораздило лететь в такую погоду? Где ж твой дом, малец?
Голубь в знак благодарности слабо шевельнул головой и склонил её на ладонь спасителя. Вытирая тонкие лапки птицы, муравьин заметил крохотный, почти невесомый свёрток, привязанный к ноге. Сердце его ёкнуло – неспроста это. В такую бурю почтовых голубей не гоняют. Аккуратно, боясь повредить мокрую бумагу, он развязал послание и развернул промокший, расползшийся по краям клочок.
Чернила расплылись, большая часть букв превратилась в бесформенные синие пятна. Но кое-что всё же угадывалось. Он поднёс записку к свече, щурясь и вглядываясь в разводы:
«…лина… похищена… рин… аргиндии… передай… Цвили… Помо… йста…»
– Цвилиндария… – медленно, по слогам, прочитал муравьин. – Похищена…
Он ещё раз взглянул на голубя. Тот уже не дрожал, прикрыл глаза, убаюканный теплом и сухостью.
– Ну, дружище, – тихо сказал муравьин, – похоже, ты принёс не просто письмо. Ты принёс чью-то беду.
––
Громкий стук топоров и визг пил разносился по лесной делянке. С грохотом падали подкошенные вековые деревья, а вокруг них суетились муравьины, ловко отсекая ветки от могучих стволов. Мощные лошади-тяжеловозы выволакивали на равнину очищенные брёвна, а подбежавшие работяги закатывали их в штабеля.
Солнце клонилось к закату, и над массивом торчащих пней разнёсся металлический звон – сигнал об окончании рабочего дня. Была пятница, и муравьины собирались домой. Впереди – выходные: встреча с семьёй, прогулки, муравьиная ярмарка.
Жители Благосбурга всегда устраивали себе праздник в эти дни: концерты, спортивные состязания, лотереи, конкурсы, катания на лошадях и многое другое. На веселье собирались и стар и млад. Торговые ряды ломились от изобилия товаров – здесь можно было купить всё что угодно.
Муравьин по имени Джек поднялся по крутому склону холма и, пройдя через террасу, вошёл в просторную прихожую. Он был дома. Его встретила небольшая лохматая псина, весело подпрыгивающая на задних лапах.
– Пицца! Пицца! Ах ты, мой милый пушистик, как я по тебе соскучился! – Джек потрепал собачку за ухом, чувствуя, как напряжение рабочей недели отпускает его. – Папа принёс твоё любимое лакомство.
Он протянул собаке коробку с пиццей – с беконом, её любимую. Пицца тут же забыла о хозяине и принялась за еду, довольно повизгивая и стуча хвостом по полу.
Из столовой вышел пожилой муравьин. Взгляд у него был усталый, но тёплый.
– Джек, ты её слишком балуешь, – покачал головой старик, наблюдая за этой сценой. – Каждую пятницу она сходит с ума в ожидании этого угощения. Скоро отказываться будет от обычной еды.
– Привет, пап. Как дела? – спросил Джек, снимая рабочую куртку и вешая её на крючок у двери.
– Всё в порядке. А у тебя как, сынок? – старик вздохнул, помедлил, но всё же решился: – Опять будешь смотреть на её фотографию? Может, хватит убиваться? Прошёл уже год, как Мирабелла ушла… Её не вернёшь. Надо жить дальше, ты ещё молод. Встретишь новое счастье. Вон Сюзанна с ярмарки на тебя заглядывается…
– Знаю, пап… Но не сейчас. Мне ещё нужно время, – Джек потёр переносицу, прогоняя подступившую боль. – Тяжело её забыть… Прости.
И, не дожидаясь ответа, он поднялся по крутой лестнице на второй этаж. Старик проводил его взглядом, покачал головой и вернулся к своим делам.
Полчаса спустя Джек спустился в столовую, переодетый в домашнее, но всё такой же хмурый. За столом сидел его отец, сосредоточенно склонившийся над чем-то. Со спины не было видно, чем именно он занят. Напротив, на диване, лежала сытая и довольная Пицца и лениво наблюдала за стариком.
Собака первая заметила Джека и тут же бросилась ему под ноги, подпрыгивая, чтобы лизнуть хозяину руки.
– Пицца, Пицца, моя хорошая! – невольно рассмеялся Джек, подхватывая её на руки. Тёплый, пахнущий псиной комок в руках всегда его успокаивал. – Как же я рад тебя видеть!
Он крепко обнял собаку, слегка помяв мягкий меховой комочек, затем подошёл к столу, заинтересовавшись занятием отца. На столе, на мягкой подстилке, лежал голубь, и старик что-то аккуратно делал с его крылом, орудуя пинцетом и маленькими ножницами.
– Пап, мы что, на ужин голубятину будем? – спросил Джек, усаживаясь напротив и устраивая Пиццу у себя на коленях. Шутка вышла нервной – он сразу понял, что дело серьёзное.
– Нет, сынок, – ответил отец, не отрываясь от работы. Голос его был сосредоточенным и тихим. – Это почтовый голубь. Вчера он по ошибке залетел к нам в дом во время бури. Крыло ранено – похоже, дробь. Видишь? – он показал крошечную ранку. – Кто-то стрелял в него. Хотел подстрелить, но не для супа, как ты выразился. Для почтового голубя это может значить только одно – кто-то очень не хотел, чтобы он доставил письмо.
Он замолчал, сосредоточившись на перевязке. Джек перестал гладить Пиццу, внимательно вслушиваясь в слова отца.
– А в чём тогда проблема? – нахмурился он. – Ну, подстрелили птицу. Бывает.
– Проблема в том, – отец отложил пинцет и вздохнул, вытирая руки, – что он нёс письмо. И судя по отрывку, который удалось разобрать, информация там… важная. Очень важная.
Он подошёл к серванту, достал небольшую резную коробку, где хранил важные мелочи, и извлёк из неё испачканный чернилами, покоробившийся от воды клочок бумаги.
– Вот, посмотри сам. Я только часть смог прочитать. «Похищена», «Ларгиндия», «Цвилиндария»… и мольба о помощи.
Джек взял записку в руки, бережно, словно она была сделана из тончайшего стекла. Он забыл про ужин, про Пиццу, про усталость. Его внимание теперь целиком принадлежало этому клочку бумаги. Он вглядывался в расплывчатые буквы, пытаясь представить, кто и при каких обстоятельствах писал эти строки.
– Ларгиндия, – медленно проговорил он. – Это же империя на востоке. Далеко. А Цвилиндария… я даже не знаю, где это. Пап, ты что-нибудь слышал о ней?
– Где-то на юге, за горами, – неуверенно ответил старик. – Сказочное королевство, говорят. Богатое.
Джек молчал, вертя в пальцах записку. Пожелав отцу спокойной ночи, он поднялся в спальню и до глубокой ночи сидел над загадочным текстом, пытаясь его расшифровать, подставляя под расплывчатые пятна разные слова. В голове роились мысли: кому понадобилось стрелять в беззащитную птицу? Кого похитили? И какую цену готовы заплатить те, кто отправил это послание?
В конце концов, сражённый усталостью, он так и уснул за столом, положив голову на руки, в которых всё ещё сжимался клочок бумаги с обрывочными словами о чьей-то беде. Пицца свернулась калачиком у его ног, и во сне Джеку казалось, что он слышит далёкий, тоскливый крик о помощи, летящий сквозь бурю.
––
Глава 6. Золотая клетка
Ларгин был вдовцом. Его супруга скоропостижно скончалась при родах, оставив на его руках маленький крикливый комочек, который со временем вырос в принца Оскара. Заботу о ребёнке взяла на себя Изабелла – женщина, которую Ларгин привёз из Карагона и которая за годы стала для мальчика больше, чем просто фавориткой отца.
Изабелла никогда не пыталась заменить мать – она была умна и понимала, что это невозможно. Но она была рядом, когда Оскар болел, когда делал первые шаги, когда разбивал коленки и плакал. И Оскар платил ей благодарностью – той особой, детской, искренней, которую взрослые часто не замечают. Но когда мальчик вырос, благодарность осталась, а вот Изабелла… Изабелла стала для него просто частью дворца, привычной и незаметной, как стены или мебель.
А потом появилась Иния.
Оскар не мог объяснить, что именно привлекло его в этой тихой, скромной муравушке. Может быть, её глаза – глубокие, тёмные, в которых таилась какая-то печаль. Может быть, её голос – мягкий, спокойный, не похожий на визгливые голоса придворных красавиц. Может быть, то, как она смотрела на него – без подобострастия, без заискивания, просто как на человека.
Он ловил себя на том, что ищет её взглядом в коридорах, что придумывает поводы заговорить с ней, что ночами думает о ней, забывая о придворных развлечениях и обязанностях.
Ларгин заметил это не сразу. Но когда заметил – в душе его всколыхнулось что-то тёмное и неприятное. Иния с каждым днём всё больше напоминала ему покойную жену. Те же глаза, тот же разрез бровей, та же манера опускать голову при разговоре. Он смотрел на неё и видел призрак, который вдруг обрёл плоть.
И тогда в нём заговорила ревность. Не та, что к сыну, – та была бы понятна и даже естественна. А та, что к собственному прошлому, к тому, чего уже не вернуть и что вдруг оказалось так близко.
– Оскар должен жениться на Флорине, – сказал он однажды Изабелле, когда они остались вдвоём в его кабинете. – Это решит многие проблемы.
– Какие проблемы, Ларгуша? – спросила Изабелла, внимательно глядя на него. Она знала его слишком хорошо, чтобы не заметить, что за этими словами скрывается что-то ещё.
– Политические. Цвилиндария – богатое королевство. Союз с ними укрепит нашу империю.
– Политические, – эхом повторила Изабелла. – Конечно.
Она не стала спорить. Она знала: когда Ларгин что-то решил, переубедить его невозможно. Но в душе её поселилась тревога. Она видела, как смотрит на Инию Оскар. И видела, как смотрит на неё сам Ларгин. Исход этой истории мог быть страшным.
––
Узкая дорожка петляла между густых зарослей, и по её каменистой поверхности мерно стучали подковы двух лошадей. Иния по поручению императора сопровождала Флорину, чтобы показать ей будущий дворец – тот самый, который построили для молодожёнов на берегу озера.
Ларгин рассчитывал, что великолепие будущего дома смягчит сердце принцессы и заставит её смириться с предстоящим браком. Он не знал, что в этой поездке решится судьба не только Флорины, но и всех остальных.
Дорога вилась среди холмов, открывая то вид на озеро, то на горные вершины вдалеке. Иния ехала молча, погружённая в свои мысли. Наталина, то и дело косилась на неё, пытаясь понять, о чём та думает.
– Иния, – наконец нарушила молчание принцесса. – Я хочу сказать тебе кое-что.
– Говори, – отозвалась та, не оборачиваясь.
– Я знаю, что занимаю не своё место. Я вижу, как Оскар смотрит на тебя. Я не слепая.
Иния вздрогнула, но промолчала.
– Я не хочу выходить за него замуж, – продолжила Наталина. – Не потому, что он плохой – я его даже не знаю. А потому, что он любит тебя. А ты любишь его. Это видно за версту.
– И что ты предлагаешь? – голос Инии звучал глухо.
Наталина оглянулась по сторонам – дорога была пуста – и догнала лошадь, поравнявшись с подругой.
– Помоги мне бежать.
Иния резко обернулась, в глазах её мелькнул испуг.
– Ты понимаешь, что говоришь? Если нас поймают…
– Если нас поймают, что они сделают? – перебила Наталина. – Убьют? Посадят в темницу? Мне уже всё равно. Я не хочу жить в золотой клетке. Я хочу домой. А ты… ты получишь своего Оскара.
Иния долго молчала. Лошади шли шагом, и только стук копыт нарушал тишину.
– Ты не представляешь, о чём просишь, – наконец сказала она. – Здесь всё сложнее, чем ты думаешь. Ларгин… он не прощает тех, кто его предаёт. Если он узнает, что я помогла тебе, мне конец.
– Тогда бежим вместе, – Наталина схватила её за руку. – Бежим обе. Ты, я, Оскар – если он захочет. Мы найдём место, где нас не достанут.
– Ты говоришь как ребёнок, – горько усмехнулась Иния. – Ларгин – император. У него армия, у него шпионы по всему континенту. От него не спрячешься.
– А ты попробовать не хочешь? – Наталина смотрела на неё в упор. – Или так и проживёшь всю жизнь в клетке, глядя, как твоего любимого женят на другой?
Иния отвела взгляд. В глазах её блеснули слёзы.
– Я не знаю… – прошептала она. – Я просто не знаю, что делать.
– Подумай, – мягко сказала Наталина. – У нас ещё есть время. А сейчас… смотри, кажется, мы приехали.
Впереди, на берегу озера, открылся дворец. Он был необычайно красив – розовые мраморные стены с разноцветными прожилками упирались в позолоченную кровлю. Во всю ширину фасада выступал огромный балкон с изумрудными балясинами и золотыми перилами, под которым выстроились в ряд массивные колонны из белого мрамора. Тёмные глазницы ещё нежилых окон, обрамлённые перламутровыми наличниками, смотрели на бирюзовую гладь озера.
От вымощенной площади перед фасадом расходились узкие аллеи, по краям которых замерли фигурки сказочных существ. Голубоватые дорожки, покрытые мраморной крошкой, издали напоминали ручейки, огибавшие зелёные насаждения парка и стекавшиеся к небольшому деревянному причалу.
– Красиво, – тихо сказала Наталина. – Даже очень красиво. Знаешь, если бы всё было иначе, я бы, наверное, мечтала здесь жить.
– Если бы всё было иначе, – эхом отозвалась Иния.
Они спешились и пошли по дорожке к причалу. Вода в озере была прозрачной, почти невесомой, и в ней отражались облака, плывущие по небу. На мгновение Наталине показалось, что она снова дома, в своём саду, где она так любила мечтать у пруда.
– Иния, – сказала она вдруг. – А что, если… что, если мы не будем ждать, пока всё решится само собой? Что, если мы сами начнём действовать?
Иния посмотрела на неё долгим взглядом. В глазах её боролись страх и надежда.
– Что ты предлагаешь?
– Познакомь меня с Оскаром. По-настоящему. Не как с женихом, а как с человеком. Я хочу понять, что он за муравьин. И если он действительно любит тебя так, как ты говоришь… может быть, мы сможем договориться.
Иния удивлённо подняла брови.
– Ты хочешь…
– Я хочу, чтобы мы все были счастливы. – Наталина улыбнулась – впервые за долгое время улыбнулась по-настоящему, светло и открыто. – Я – дома. Ты – с Оскаром. А император… император пусть ищет себе другую игрушку.
– Ты сумасшедшая, – выдохнула Иния, но в голосе её звучало восхищение. – Совершенно сумасшедшая.
– Знаю, – кивнула Наталина. – Но иногда только сумасшедшим удаётся то, что кажется невозможным.
Они стояли на причале, глядя на воду, и каждая думала о своём. А где-то далеко, в императорском дворце, Ларгин уже отдавал распоряжения к свадьбе, даже не подозревая, что в его золотой клетке зреет бунт.
––
Глава 7. Томительное ожидание
Джек с трудом оторвал лицо от полированной поверхности стола. Щёки и нос затекли, расплющенные, казалось, до состояния идеальной плоскости, вровень со столешницей. Он заморгал, прогоняя остатки сна, и первое, что увидел, – тот самый клочок бумаги, всё ещё зажатый в кулаке. Значит, не приснилось. Письмо, голубь, чья-то беда – всё это было наяву.
На часах било девять. Солнце стояло уже высоко, и его лучи пробивались сквозь занавески, отбрасывая на пол длинные световые полосы, в которых плясали пылинки. Джек осторожно разжал онемевшие пальцы, расправил записку на столе и ещё раз вгляделся в расплывчатые буквы. «…лина… похищена… рин… аргиндии… передай… Цвили… Помо… йста…»
Он тяжело вздохнул. Ничего нового. Сколько ни смотри – яснее не станет.
Осторожно ступая по ступеням и балансируя, словно канатоходец после бессонной ночи, Джек спустился вниз. Дойдя до кухонной двери, он на мгновение замер, пытаясь привести себя в порядок, и тут же уловил аппетитный запах жареных оладий – тот самый, что в детстве будил его по выходным, когда мама была ещё жива. Сердце кольнуло привычной болью, но он отогнал воспоминания. «Видимо, отец уже возится у плиты», – мелькнуло у него в голове.
Лёгкий толчок – и дверь распахнулась, открыв интерьер кухни. За столом, склонившись над тарелкой, сидел отец и подкладывал очередную оладью Пицце. Собака, завидев хозяина, радостно тявкнула, но от еды не оторвалась – приоритеты есть приоритеты.
– Проходи, сынок. Видно, заморился ты за неделю, раз так долго спал, – сказал старик, бросив на Джека оценивающий взгляд. – Садись, завтрак готов. Я рискнул приготовить мамины любимые оладьи с луком. Не знаю, что получилось, но Пицце, кажется, нравится – вот уже третью доедает.
Собака, услышав своё имя, вильнула хвостом, не отрываясь от еды.
– Как ты себя чувствуешь? Вид у тебя не очень, – добавил отец, ставя перед сыном тарелку с горкой румяных оладий и кружку горячего травяного чая.
– Всё нормально, пап. Просто поздно уснул, – пробормотал Джек, опускаясь на стул и машинально принимаясь за еду. Вкус детства на мгновение отвлёк его от тяжёлых мыслей.
– Значит, и тебя это письмо озадачило? – спросил отец, присаживаясь напротив. В его голосе не было упрёка, только понимание и лёгкое беспокойство.
– Да, пап… – Джек отложил вилку. – Оно меня сильно зацепило. Не могу выкинуть из головы. Пока ясно только одно: кому-то нужна помощь. И помощь эта, судя по всему, серьёзная. Похищение, Ларгиндия… Это не шутки.
– И что ты намерен делать?
– Пока не знаю. – Джек потёр переносицу. – Но ясно, что птица прилетела к нам не случайно. Таких совпадений не бывает.