Нет ничего прекраснее воздуха свободы

Глава 8. Родник жизни

Впереди были долгожданные выходные. Выходя с речного парома, уставшие муравьины-лесорубы разбредались по домам. На этот раз Джек отказался от традиционной кружки пива с друзьями в местной таверне. Сухо попрощавшись, он быстрым шагом заспешил по извилистой тропинке, ведущей к высокому тёмному холму на окраине городка.

Тропа петляла среди кустов орешника, и с каждым шагом тяжесть рабочей недели спадала с плеч, уступая место другому грузу – тому, что он нёс в себе последние дни. Письмо. Принцесса. Чужая беда, которая почему-то стала его собственной.

Дом Джека стоял на самой вершине холма. Его жилище напоминало скорлупу гигантского грецкого ореха, по неведомой причине закатившегося на самую макушку. Круглые оконца, похожие на глаза Пиццы, приветливо поблёскивали в лучах заходящего солнца, разрезая отблесками сгущавшуюся вечернюю мглу. С одной стороны дом окружали высокие сосны, выстроившиеся ровными рядами, словно стражники на посту. С другой – раскинулась большая плоская терраса с деревянными перилами, откуда открывался вид на весь Благосбург.

Ещё издали Джек увидел её. Пицца сидела у калитки, навострив уши и вглядываясь в темноту. Она всегда чуяла его за милю. Рядом, в таком же ожидании, неспешно прогуливался пожилой муравьин, то и дело поглядывая на тропу.

Стоило Джеку появиться из-за поворота, как собака восторженно залаяла и кинулась навстречу, виляя всем телом так, что задние лапы, казалось, вот-вот оторвутся от земли. Джек, предвкушая эту встречу, заранее достал из сумки коробку с пиццей.

– Пицца, Пицца, моя хорошая! – он присел на корточки, и собака тут же принялась вылизывать его лицо, руки, всё, до чего могла дотянуться. Её радость была такой искренней, такой безоглядной, что на мгновение все тревоги отступили.

– Ну всё, всё, – засмеялся Джек, ставя перед ней коробку. – Держи, проказница.

Пицца с визгом набросилась на угощение, и Джек наконец выпрямился, подходя к отцу.

– Привет, пап.

– Привет, сынок. – Старик обнял его, и в этом коротком жесте было столько тепла, что у Джека защипало в глазах. – Заждались мы тебя. Пицца с самого утра калитку гипнотизирует.

– Я знаю. Прости, задержался.

– Работа есть работа, – отец махнул рукой. – Идём в дом, я там кое-что приготовил.

– Пап, постой. – Джек взял его за руку. – Тот голубь… он как?

Старик обернулся, и в его глазах мелькнуло понимание.

– А ты зайди, сам посмотри.

Они вошли в дом. В столовой горел свет, пахло свежезаваренным чаем и ещё чем-то знакомым с детства – мамиными оладьями, хотя мамы не было уже много лет. На столе, на мягкой подстилке, сидел голубь. Джек замер на пороге.

Птица выглядела иначе. Не тот жалкий, комочек перьев, что залетел к ним в бурю. Голубь был чист, оперение блестело, крылья аккуратно сложены. Он сидел спокойно, с достоинством, и смотрел на вошедших своими умными глазами-бусинками.

– Совсем поправился, – сказал отец, подходя к столу и осторожно беря птицу в руки. – Смотри, крыло зажило. Я каждый день мазью травяной смазывал, как бабка Марта учила. И кормил отборным зерном. Теперь это не просто голубь – красавец.

Джек осторожно протянул руку. Голубь склонил голову набок, словно изучая его, потом позволил прикоснуться к перьям. Они были мягкими, тёплыми, живыми.

– Какой ты… – прошептал Джек. – Настоящий.

– Он и есть настоящий, – усмехнулся отец. – Ты садись, поешь. Оладьи на столе, чайник горячий.

Джек опустился на стул, но к еде не притронулся. Он смотрел на голубя, и мысли его неслись куда-то далеко, в ту неизвестную страну, откуда прилетела эта птица. Где сейчас та, что написала письмо? Жива ли? Ждёт ли?

– Джек. – Голос отца вернул его к реальности. – Ты меня слышишь?

– А? Да, пап, прости.

Старик сел напротив. В его руках тоже была кружка с чаем, но он не пил – смотрел на сына поверх очков тем особенным взглядом, который Джек помнил с детства. Так отец смотрел, когда собирался говорить о чём-то важном.

– Я тут думал последние дни, – начал старик негромко. – Всё смотрел на этого голубя и думал. Ты знаешь, сынок, жизнь – странная штука. Иногда она посылает нам знаки, а мы их не замечаем. А иногда – бьёт прямо по голове, чтоб уж наверняка.

– Ты о чём, пап?

– О тебе. – Отец отставил кружку. – Джек, ты после Мирабеллы сам не свой ходишь. Я понимаю, горе – оно не проходит быстро. Год – это срок, но не для такого, как ты. Ты у меня в отца пошёл – всё в себе носишь, наружу не выпускаешь. Работа-дом, дом-работа. Пустота, тоска, ни радости, ни цели.

Джек хотел возразить, но отец остановил его жестом.

– Не перебивай. Я не для того говорю, чтобы тебя жалеть или стыдить. Я к тому, что этот голубь, это письмо – может, оно не просто так к нам прилетело. Может, это тот самый знак. Шанс.

– Какой шанс?

– Шанс снова почувствовать себя живым. – Старик помолчал, потом добавил тише: – Ты заслуживаешь счастья, Джек. Мирабелла бы не хотела, чтобы ты похоронил себя заживо.

Джек молчал. В горле стоял ком, который невозможно было проглотить. Он смотрел на свои руки – мозолистые, сильные, но такие беспомощные перед лицом чужого горя. И своего тоже.

– Я не знаю, пап, – наконец выдохнул он. – Всё это так странно. Принцесса, похищение, Ларгиндия… Я даже не знаю, где это. Может, это чья-то глупая шутка? Может, письмо поддельное?

– Может, – согласился отец. – А может, и нет. Но если это правда, если там действительно кто-то ждёт помощи, а мы пройдём мимо – как мы потом с этим жить будем? Ты как?

Джек поднял глаза. В них стояла та самая решимость, которую старик так хотел увидеть.

– Я поеду, пап. Если голубь вернётся с ответом – я поеду.

– Я знал, что ты так скажешь. – Старик улыбнулся, и морщины на его лице стали глубже, но глаза светились теплом. – Потому что я в твои годы поступил бы так же. Это у нас семейное – лезть в чужие беды.

– Точно, – усмехнулся Джек.

– А теперь давай ешь. – Отец пододвинул к нему тарелку с оладьями. – А то Пицца всё стащит. Она только и ждёт, когда ты отвернёшься.

Собака, услышав своё имя, виновато вильнула хвостом, но от миски не отошла. Джек рассмеялся – впервые за долгое время рассмеялся по-настоящему, легко и свободно.

––

После ужина он поднялся на террасу. Ночь уже опустилась на Благосбург, зажигая внизу редкие огоньки. Где-то вдалеке ухала сова, пахло скошенной травой и речной свежестью. Джек глубоко вдохнул и почувствовал, как в груди разливается странное, давно забытое тепло.

Он был нужен. Кому-то там, далеко.

Наутро он первым делом вынес пернатого друга на террасу, чтобы покормить его там. Голубь быстро привык к новому наставнику – теперь это был его дом. Он уже не дичился, брал корм с руки и даже позволял гладить себя по голове, довольно жмурясь.

Каждое утро, перед уходом на лесопилку, Джек выпускал птицу в полёт. Рана зажила, и крыло нужно было разрабатывать. Сначала голубь летал неуверенно, делал короткие круги и быстро возвращался. Но с каждым разом он становился сильнее, смелее, дольше задерживался в небе. С каждым разом Джек всё пристальнее вглядывался в его полёт, чувствуя, как внутри нарастает тревога и нетерпение.

«Если птица держится в воздухе так уверенно, пора отпускать её в обратный путь, – размышлял Джек, наблюдая за голубем, который парил высоко над холмом. – Пока он ещё не забыл дорогу домой, пока помнит, откуда прилетел».

Пока голубь кружил в небе, распугивая местных воробьёв, Джек сидел за столом на террасе и сочинял ответное послание. Он перебрал десяток вариантов – от официально-сухих до эмоциональных. В конце концов остановился на коротком, но ёмком тексте, который передавал главное: он здесь, он готов помочь, он ждёт вестей.

Он не сомневался, что ответ прилетит на тех же крыльях, и готовился покинуть родной дом, чтобы прийти на помощь. В мешок уже были сложены сухой паёк, тёплая одежда, оружие и боеприпасы.

Однако сейчас главная роль отводилась пернатому почтальону – вся тяжесть миссии ложилась на крылья этого летучего гонца. От того, найдёт ли он дорогу назад, зависело всё.

Вылет был назначен на воскресное утро. Послание, аккуратно свёрнутое в трубочку и перевязанное тонкой нитью, уже лежало на столе, дожидаясь своего часа.

––

Глава 9. Посланник судьбы

Несколько дней тренировочных полётов – и вот настал решающий старт. Воскресное утро встретило их прохладой и прозрачной синевой неба, на котором не было ни облачка. Солнце только поднялось над горизонтом, окрашивая верхушки деревьев в золотисто-розовый цвет, и роса ещё блестела на траве алмазной россыпью.

В воздухе витало трепетное ожидание, смешанное с надеждой и сомнениями. Всё было готово, оставался последний шаг. Возможно, на другом конце континента это письмо станет связующим звеном в чьей-то судьбе. А может… у них и вправду всё получится.

Странно, но самым спокойным в этот напряжённый момент был главный участник – голубь. Птица степенно расхаживала по перилам террасы, воркуя под нос, будто твердя себе: «Я долечу, я долечу, я долечу…» Иногда она останавливалась, косила глазом на Джека и снова принималась за своё монотонное бормотание. Перья её блестели на солнце, на шее переливался изумрудный отлив – птица была в отличной форме после нескольких дней отдыха и хорошего корма.

Джек подошёл к ограждению, бережно взял её в ладони. Сердце птицы колотилось часто-часто, но она не вырывалась, доверяя человеку, который спас ей жизнь. Он ещё раз проверил, надёжно ли закреплено письмо на тонкой лапке, поправил шёлковую ниточку, которой оно было привязано. Пальцы его чуть дрожали – от волнения, от холода утреннего воздуха, от важности момента.

– Ну, дружище, – прошептал он, глядя птице в глаза. – Теперь всё зависит от тебя. Найди дорогу. Пожалуйста.

Голубь моргнул, склонил голову набок, будто понимая каждое слово.

Джек глубоко вздохнул, вышел на открытую площадку террасы, поднял руки высоко над головой и, широко взмахнув ими, подбросил птицу ввысь:

– Лети, малыш! Лети и возвращайся!

Под звук хлопающих крыльев Пицца, дремавшая в углу террасы, мгновенно вскочила и рванула вдогонку, процарапав когтями деревянный пол и оставив на нём глубокие борозды. Но, замерши у самого края, лишь продолжила провожать улетающего гонца неугомонным лаем, который звенел в утреннем воздухе, как прощальный колокольчик.

Крылья с шелестом разрезали прохладный воздух, унося голубя в бирюзовую даль. Он набирал высоту уверенно, мощно, словно чувствуя важность своей миссии. Сначала его ещё можно было разглядеть – тёмную точку на фоне светлеющего неба. Потом точка становилась всё меньше и меньше, пока совсем не растворилась в сиянии восходящего солнца.

Джек ещё долго стоял на краю террасы, задрав голову и мысленно провожая посланника. Ему казалось, что он всё ещё видит его там, высоко-высоко, хотя небо было уже совершенно чистым. Очнулся, только когда Пицца дёрнула его за штанину и жалобно заскулила – мол, хватит стоять, пойдём в дом, здесь холодно.

– Ладно, ладно, идём… – пробормотал он, подхватывая собаку на руки, и последовал за отцом, уже скрывшимся в глубине дома.

––

За завтраком царила тишина, нарушаемая только звоном ложек, потрескиванием дров в печи и довольным чавканьем Пиццы, которой сегодня перепало особенно много лакомств со стола. Старый муравьин поглядывал на сына поверх очков, но молчал, давая ему время собраться с мыслями. Наконец, не выдержав затянувшегося молчания, он отложил ложку и спросил:

– Джек, ты и вправду думаешь, что это письмо долетит до адресата? До той самой принцессы, если она вообще существует?

– Не знаю, пап. – Джек отодвинул тарелку. – Но хочется верить. Очень хочется.

Старик снял очки, протёр их и снова водрузил на нос. Этот жест Джек знал с детства – когда отец собирался говорить о чём-то важном.

– Сынок, я понимаю, что эта история тебя зацепила. – Голос его звучал мягко, без тени осуждения. – И понимаю почему. Ты после Мирабеллы сам не свой ходишь. Работа-дом, дом-работа. Пустота, тоска, ни радости, ни цели. И тут вдруг письмо, чужая беда, возможность кого-то спасти… Я же вижу, как у тебя глаза загорелись впервые за год.

Он помолчал, поглаживая Пиццу, которая тут же подставила голову под ласковую руку.

– И вчера я тебе говорил – может, это и правда шанс. Шанс снова почувствовать себя живым, отвлечься от самобичевания, перестать винить себя в том, что случилось. Ты заслуживаешь счастья, Джек. Мирабелла бы не хотела, чтобы ты похоронил себя заживо.

Джек поднял глаза на отца, но промолчал.

– Но, Джек… – голос старика стал твёрже. – Одно дело – отвлечься, найти новую цель, перестать убиваться по прошлому. И совсем другое – ввязаться в историю, о которой ты ничего не знаешь. Похищение, Ларгиндия, чужие интриги… Это тебе не на ярмарке с Сюзанной потанцевать, которая на тебя заглядывается уже полгода. Это опасно. По-настоящему опасно.

– Я понимаю, пап.

– Понимаешь ли? – старик покачал головой. – Ты видишь в этом письме знак, судьбу, благородное приключение. А я вижу риск. Ты солдат бывший, это правда. Я сам тебя учил и стрелять, и в разведку ходить. Но война давно кончилась. Ты отвык. Расслабился. А там, если всё это правда, люди серьёзные. Которые стреляют в почтовых голубей, чтобы те не доставили весть. Которые крадут принцесс и держат их в клетках. Ты представляешь, с кем можешь столкнуться?

Джек молчал, глядя в тарелку с остывшей едой.

– Я не говорю – не делай, – продолжил отец. – Ты взрослый муравьин, тебе решать. Я только прошу: подумай хорошо. Не потому что я боюсь за тебя, хотя, конечно, боюсь, ты мой единственный сын, а потому что такие решения наскоком не принимают. Взвесь всё. Если голубь вернётся с ответом – тогда и будешь решать. А пока… не накручивай себя раньше времени. Не строй воздушных замков.

Он помолчал, потом добавил тише:

– Я просто не хочу, чтобы ты снова разбился, Джек. Ты едва оправился после Мирабеллы. Если эта история кончится плохо… я не знаю, выдержишь ли ты ещё один удар.

Джек поднял глаза. В них была благодарность, смешанная с упрямством.

– Спасибо, пап. Я… я правда подумаю. Обещаю. Но если голубь вернётся… если будет ответ… я должен буду поехать. Понимаешь? Должен.

Старик долго смотрел на сына, потом вздохнул.

– Понимаю. Потому что я в твои годы поступил бы так же. – Он усмехнулся в усы. – Видно, это у нас семейное – лезть в чужие беды.

– Точно, – улыбнулся Джек впервые за утро.

– А теперь давай доедай, – строго сказал отец, пододвигая к нему тарелку. – А то Пицца всё стащит. Она только и ждёт, когда ты отвернёшься. Я её знаю.

Собака, услышав своё имя, виновато вильнула хвостом и попыталась сделать вид, что она вообще ни при чём и ничего не ждёт. Но глаза её были прикованы к оставшемуся на тарелке кусочку колбасы.

– Иди сюда, плутовка, – Джек пододвинул ей угощение. – Заслужила. Ты у меня лучший сторож.

Пицца довольно зачавкала, а Джек принялся за еду, чувствуя, как тепло отцовской заботы разливается в груди.

––

После завтрака он снова вышел на террасу. Солнце поднялось уже высоко, день обещал быть тёплым. Внизу, у подножия холма, раскинулся Благосбург – его маленькие домики, извилистые улочки, зелень садов. Всё как всегда. Но сам Джек чувствовал себя иначе.

Мысли его снова вернулись к голубю, к письму, к принцессе, о которой он ничего не знал, но которой уже был готов помочь. Он представил её – тоненькую, светловолосую, с большими испуганными глазами. Представил, как она сидит в заточении и смотрит в небо, надеясь на чудо.

– Я не подведу тебя, – тихо сказал он в пустоту. – Если ты ответишь – я приду.

Пицца, сидевшая у его ног, тявкнула, будто соглашаясь.

Джек погладил её по голове и снова устремил взгляд в небо – туда, где скрылся его пернатый посланник. Теперь оставалось только ждать. Ждать и надеяться. Что птица найдёт дорогу. Что письмо попадёт в нужные руки. Что судьба даст ему шанс.

А пока – ждать. Самое трудное.

––

Глава 10. Последняя надежда

Пропавшую принцессу уже почти перестали оплакивать – все решили, что она погибла в когтях дикого зверя. Траур во дворце давно закончился, жизнь вошла в привычное русло, и только в двух сердцах теплилась надежда – в сердце королевы и в сердце детектива, который не привык сдаваться.

Каждый вечер королева приходила в опочивальню к супругу, садилась у его постели и тихо напевала задорную песенку про толстого муравьина Джона, который неудачно сходил на рыбалку. Эту песенку всегда распевала их дочь, весело приплясывая и хлопая в ладоши.

«Наш Джони на рыбалку к озеру пришёл,

Укромное местечко на бережку нашёл,

Под кустиком, в рядок, вкусняшки разложил,

Но только вот про удочку совсем толстяк забыл.

Тишина! Тишина! Джони ловит окуня!

Поплавок исчез в воде… Ух! В животе заохало!»

Когда-то зрелище было завораживающим: принцесса так лихо отплясывала, что даже сдержанные слуги едва сдерживали улыбки. Король с королевой смеялись до слёз и хлопали в ладоши. В эти мгновения покои наполнялись светом.

Теперь же король лишь слабо улыбался сквозь морок болезни, по его исхудавшим щекам катились слёзы, а затем он погружался в тяжёлый сон под тихое напевание. Его здоровье, подкошенное исчезновением дочери, таяло с каждым днём. Придворные лекари только разводили руками – тело не болело, но дух угасал.

Королева же, аккуратно поправив одеяло, выходила из спальни и направлялась в главную башню. С высоты птичьего полёта она всматривалась в подёрнутый вечерней дымкой горизонт, надеясь увидеть знак – хоть что-то, что подтвердит: её девочка жива. Ветер трепал её седеющие волосы, но она не замечала холода. Она ждала. Ждала каждый вечер, каждый день, каждую минуту.

Её не отпускал образ следов на песке – последнее, что осталось от Наталины. Она видела их собственными глазами в тот страшный день: маленькие, изящные отпечатки босых ног, кружащиеся в вальсе, и потом – полоса, словно что-то тяжёлое волокли к лесу. Она запомнила каждую деталь, каждую складочку на песке. И потому королева втайне от всех наняла детектива – старого, видавшего виды муравьина по имени Туаро.

Туаро был известен во всём континенте. Говорили, что он находил тех, кого найти невозможно, что у него нюх на правду, как у ищейки на след. Королева отдала ему почти все свои личные сбережения, лишь бы он согласился взяться за это дело. И Туаро взялся. Но от него давно не было вестей, и тишина становилась всё невыносимее.

––

Детектив Туаро мысленно составлял отчёт, сидя в дешёвой таверне на окраине Ларгиндии. Два месяца он колесил по континенту, выискивая ниточки, которые могли бы привести к пропавшей принцессе. Ниточки обрывались одна за другой. Свидетели молчали, или их запугивали, или они действительно ничего не знали. Следы вели в тупик, и каждый раз, когда ему казалось, что он близок к разгадке, истина ускользала, как вода сквозь пальцы.

Теперь, в последнем пункте своего маршрута – далёкой Ларгиндии, – он почти смирился. Оставалось формально опросить местных и можно было возвращаться с горьким заключением: следов принцессы не найдено, и, скорее всего, она действительно стала жертвой дикого зверя. Или, что ещё хуже, её похитили, но найти уже не удастся никогда.

Он остановился в пригороде у императорской резиденции, где как раз кипела ярмарка. Шум толпы, крики торговцев и запахи пряностей оглушали после долгой дороги. В поисках тишины и, главное, информации Туаро зашёл в небольшую таверну на окраине площади.

Заняв столик в углу, откуда был виден весь зал, он заказал чашку цветочного чая и кусок пирога. Миловидная пожилая муравушка-хозяйка принесла заказ, и детектив, как бы между прочим, поинтересовался, кто здесь самый осведомлённый человек. Та, не задумываясь, кивнула на весёлого муравьина в красном колпаке, с курительной трубкой в зубах и объёмистым животом, который колыхался при каждом смехе.

Тот сидел в компании, игравшей в странную игру. Шестеро участников перебирали костяные пластинки с символами, выкрикивая что-то непонятное. Туаро, любитель головоломок, заинтересовался: игроки набирали фишки, определяли очередь хода, а затем с азартом прикладывали их друг к другу, стараясь избавиться от своих фишек первыми.

Решив, что лучший способ разговорить человека – это разделить его досуг, Туаро попросил разрешения присоединиться. Муравьин в колпаке – его звали Винсенто – охотно объяснил правила и подвинулся, давая место. Детектив представился вымышленным именем и упомянул, что приехал на ярмарку из любопытства, что он торговец редкими диковинками.

Это было ошибкой. Его мгновенно окружили другие посетители, наперебой расхваливавшие свои товары. Туаро уже пожалел о сказанном, но его выручил новый знакомый.

– Эх, оставьте гостя в покое! – качнул головой Винсенто, раскуривая погасшую трубку. – Дайте муравьину отдохнуть с дороги. Лучше взгляните-ка на мою коллекцию бабочек! Я привёз её специально для ярмарки. Не желаете полюбоваться, уважаемый?