Пламенная кровь. Акт 1
Большего знать мне и не надо. Я отворачиваюсь к окошку, решив наконец помолчать. Меня трусит от собственной беспомощности: я ничего не знаю об окружающем мире и о своих способностях. В свои шестнадцать я даже не умею толком держать меч, а про стрельбу из лука вообще молчу. Интересно, как с таким набором я собираюсь дать отпор Избирателям, чтобы убежать из столицы вместе с братом. Спустя долгие часы – очень долгие, я думала, что умру от голода и усталости – колесница, минуя заросли каменных домов, подъезжает к раскидистому особняку из темной кладки. Он стоял посреди полей, чьи границы очерчивал лазурный горизонт. Я хмурюсь, когда рассматриваю мрачные темно-фиолетовые, почти черные стены, понимая, что этот дом совсем не похож на дома в Лире. Поместье было в два этажа, угольная крыша загорожена башенками и острыми шпилями. Когда мы вышли из колесницы, я заметила скромные домики с деревянными крышами, натыканные вдоль полей в ряд. И все же, они казались прочнее домов в Хауле, пускай несложно догадаться, что жили здесь в край бедные люди, без золота, тканей, и лишнего ломтя хлеба.
– Поместье Хо́рватов. Сенатор Баул Хорват потомок древнего рода, что держит власть в городе Восход, построенном на востоке королевства. Правление городом он передал в руки своему младшему брату, милорду Нилу Хорвату, а сам подался в сенаторы, получив в столице богатую землю. На его ферме растут крупы, овощи, фрукты. Еще недалеко отсюда имеются загоны с животными, – Джуллиан нерасторопно вещает, так, будто я на помолвочных смотринах. Замечаю невысокие колонны у входа; когда мы подошли ближе, они приняли очертания скульптур, сделанных в виде солнечных ангелов, что держали широкий козырек второго этажа над входными дверьми.
Оборачиваюсь назад и вижу золотые поля пшеницы, на которых работают крестьяне – их было больше, чем семян в подсолнухе. Видимо, они все подчиняются отцу Августина. Меня пробирает дрожь от осознания, насколько велик титул семьи Хорватов. Он был не просто богат, его отец сенатор, в руках которого столько земли, что на ней можно построить отдельный город. В изумлении таращусь в лицо Августа, но он хмуро смотрит на двери, раздраженно ожидая, когда мы войдем в дом.
– Сенатор Хорват получил мое послание, но я буду вынужден повториться, – ровно произносит Август, когда мы наконец проходим вовнутрь. Удивительно, но никто не придерживает нам двери и не спешит встречать молодых господ – в поместье Баула Хорвата оказалось не так много слуг.
Мы стояли в гостиной в ожидании отца Августина. Я оглядывала просторную комнату, отмечая, что внутри поместье не более радостное, чем снаружи: лениво обвожу взглядом черные изящные кресла с изогнутыми спинками, стены из темного дерева с серебряными вставками в виде узора веток ивы – богато, но скромно. Камин из белого камня выделяется своей девственной белизной. Впереди – прямая лестница, откуда спускался сам сенатор Хорват: полноватый, высокий мужчина, одетый в черное, как все его поместье.
– Господин сенатор, – парни хором кланяются, но в этот раз я не отстаю.
Я поднимаю глаза и сталкиваюсь со взглядом сенатора. Его взгляд похож на замерзшее море; теперь я понимаю, от кого Август наследовал эту черту – смотреть на людей с отталкивающим холодом. Если глаза юноши напоминали густой туман, то глаза Баула выглядели точно корочка льда покрывшая озеро поздней зимой.
– Неужто я вижу родного сына в своем доме. Какая честь. Это и есть та девушка, которую ты просил приютить на моей земле? – говорит мужчина стальным тоном, и Август молча кивает. Баул Хорват не изучает меня, и казалось, ему было достаточно посмотреть на меня единожды, и то вскользь. Он указывает на кресло, приглашая сесть, и я, стараясь не медлить, следую за белыми плащами, игнорируя легкое головокружение.
– Почему ты решил привести ее сюда, а не в свое поместье? – с отцовской строгостью спрашивает сенатор, изредка косясь в мое уставшее лицо. Боюсь даже предположить, как плохо я выгляжу.
– В Белом квартале ей будет небезопасно, – кратко отвечает Август, и меня накрывает облегчение от осознания, что мы будем спать не под одной крышей. Хотя, так было бы проще его убить.
– Ты так уверен, что я не извещу о ней других сенаторов? – с незаметной ухмылкой, выглядывающей из густой бороды, спрашивает Хорват старший и внимательно следит за лицом сына.
– Уверен, – все также немногословно отвечает тот.
– Мне льстит твое доверие, сын, – Хорват пожимает плечами, и казалось, краткий допрос окончен – но мерзлые голубые глаза сенатора говорили об обратном. Он внимательно смотрел в лицо сына, словно они общаются с ним в мыслях, – Карен, – вдруг говорит Баул, смотря за мою спину. Возле прохода в горницу показалась немолодая женщина, одетая в увесистое коричневое платье с белым фартуком, – отведи нашу гостю в купальню и подай ей чистые одежды, – служанка послушно подходит ко мне и протягивает руку, обтянутую морщинистой и по старчески дряблой кожей, – мы с сыном переговорим наверху, надеюсь у тебя, Джуллиан, еще остались неотложные дела.
– Разумеется, сенатор, – хохотнул блондин, медленно поднимаясь с дивана, – меня ожидает другой сенатор во дворце.
Служанка по имени Карен уводит меня наверх, и последнее, что я вижу: как Джуллиан вальяжной походкой покидает поместье, и как оба Хорвата неспешно топают по лестнице вверх.
***
Баул Хорват потирает подбородок, спрятанный за короткой бородой. Его светлые глаза направлены на сына, что сидел в кресле напротив него – их разделял дубовый стол и один толстый книжный том. Кабинет сенатора был полон пергамента и старого оружия, которое годилось скорее в коллекцию, чем на поле боя. Висящий над камином меч томно поблескивал мутной сталью, лежащий в прозрачной витрине арбалет покрылся толстым слоем пыли. Стены дома отца давили на Августина, и с каждым проведенным внутри мрачной коробки мгновением, ему давалось сложнее делать вздохи. Когда они беседовали на первом этаже, воспоминания колючей проволокой впивались в мозг. Он не мог не смотреть на лестницу, под которой шли едва заметные очертания тайной двери в подвал. В нем когда-то была заточена его мать. Он снова осекся о стены подвала – они нарисовались в голове без его ведома. Август с трудом увернулся от голоса матери, ударивший ему по вискам, когда он шел по ступеням. Ее дух давно покинул поместье, но призраки прошлого торчали из каждого кирпича, и Августин плотно сжимал челюсти, прогоняя призраков прочь. Он жмурится, когда всплывает ведение, в котором мать расчесывает свои рыжие локоны.
– Так значит ты намерен использовать эту девушку в своих великих планах? – низкий тон сенатора возвращает парня обратно в кабинет.
– Почти, – Август тянется за чашкой горячей ягодной настойки. Она остыла, но парень все равно спешил смочить пересохшие губы, – ее зовут Лея Хайворд. Пока ей неведомо то, за что я хочу бороться, но уверен, мы с ней мыслим одинаково. Вскоре она преисполнится моими благородными идеями, и вместе мы сможем изменить древние порядки в королевстве.
Отец усмехается и качает головой. Эти благородные идеи не дают ему покоя вот уже десять лет. Поначалу он думал, что годы наделят сына мудростью, вычистив разум от юношеской жажды справедливости, но Августу уже исполнилось двадцать три, а эта жажда с возрастом становится только сильнее. Украдкой отец слышал о том, что сын обрастает дружбой с военными: простыми солдатами и офицерами, не столь почетными, но среди прочих имен он слышал имя Дарлина Рифера, именитого воина. Уже тогда Баул понял, что Августин ни за что не отступит, а вести о его дружбе с военными были скверным знаком. Тяжелые руки сенатора скреплены в замок на округлом животе, скрывающемся за плотной тканью черной туники.
– Моя длинная жизнь научила меня одному – все, что золотом блестит в твоих глазах, ржавчиной отдает в чужих, – взор Баула строг, если смотреть на него в ответ, можно порезаться. Он не стремился к спору, лишь давал почву для раздумий, как делал всегда. Он знал, о чем пылает сердца сына, и его решительность порой напоминала Баулу самого себя в молодости. Когда он смотрел на сына, не мог не видеть в его лице свое отражение.
– Моя цель мила далеко не каждому, – согласился Август, и его взгляд вдруг ожесточился, – думаю, ты сыграл большую роль в ее появлении.
Баул ни повел даже бровью, пускай слова сына его задели. Он смиренно выдохнул и почти незаметно напряг челюсть. Сенатор понимал, что детство Августа оставило на нем неизгладимый след, и понимал, что этот след больше напоминает шрам. Ему не хватит всей жизни, чтобы искупить свои грехи, так считал Баул Хорват.
– Та девушка, Лея, она юна и невинна. Кажется, она совсем не понимает, что к чему. Тебе придется постараться заставить ее помогать тебе.
– Наши отношения пока складываются не лучшим образом, – Август облокотился о спинку кресла, постукивая пальцами по деревянному подлокотнику, – она желает мне смерти. Я с ней крайне строг. Но только так я обучу ее дисциплине. Вскоре она поменяет свое мнение, – Август медленно выдохнул, прикрыв глаза. Медленный пульс отбивал ритм в горле, – она… она та, кого я искал. Человек, за которым я гнался последние восемь лет, человек, чье существование считалось безумной легендой, сейчас омывается в твоей купальне, отец.
Последние слова были сказаны шепотом. Тогда сенатор начинал осознавать, о чем говорит сын – но до последнего не желал признавать, что это случилось. То, что Август искал с пятнадцати лет, то, о чем слышал с рождения от матери, и то, из-за чего вступил в отряд Избирателей. Баул Хорват не верил, что сказки, о которых он слышал от Лидии Хорват, оказались правдой.
Они были похожи с сыном во многом – холодными глазами, холодным непреступным сердцем и холодной раненой душой. Но было нечто, что огромной пропастью разделяло их – это стремление к переменам, которое двигало младшим, и которое пугало старшего.
Глава 6
Босыми ногами я встала на холодный каменный пол и осмотрелась вокруг в полной растерянности. Служанка по имени Карен оставила меня одну наедине с бадьей, задутыми и затвердевшими свечами, остывающей кристально-чистой водой. Купальня в доме сенатора сильно отличалась от той каморки с корытом, в котором я привыкла мыться: здесь был и очаг, чтобы не мерзнуть, и целая полка с травами для принятия ванны, и большое зашторенное окно. Карен дала мне в руки щетку, кувшин, полотенце и указала на полную до краев емкость размером с двух взрослых людей. От воды шел полупрозрачный пар. Я забралась в бадью, и моя кожа сразу покраснела от высокой температуры, вода почти обжигала мое грязное тело. Я почувствовала себя вареной морковью в котелке супа на костре. Старательно прохожусь щеткой вдоль рук, пока от меня кусками отваливается засохшая грязь – ее было так много, словно я провела ночь не в темнице, а в свинарнике. Прежде зеркально чистая вода стала мутной, будто я плавала в болоте. Оставшись в одиночестве и в тишине, я не заметила, как начала тонуть в переживаниях, и даже кипяток, щипающий кожу, был не в силах меня отвлечь. Меня шатало от одной мысли к другой. Я думала о своей связи с огнем и пыталась выдавить из себя пару искр сейчас, пока никто не видит – тщетно. Потом беспокоилась за Кая, представляя, как его шею сдавливает ободок металла с длинной цепью – мне казалось, что Пламенных во дворце держат, как псов. Думала о родителях, у которых сбылось страшное пророчество— они потеряли двух детей. Ради нас с Каем они полжизни прятались в Хауле, и все для того, чтобы я испортила их старания одной оплошностью. Наверное, они сидят за столом на нашей крохотной кухне и оплакивают брата, а может, они нещадно винили меня в своих потерях, и были в том правы. Я привела Августа в наш дом, позволила ему остаться на пару суток, и в глубине души желала, чтобы он оставался с нами подольше.
Мокрые волосы прилипли к спине, когда я поднялась из бадьи и аккуратно спустилась на пол. По выпуклым мурашкам, набежавших на мое тело из-за резкого холода, покатились тяжелые капли. Я тщательно вытираюсь полотенцем, пытаясь согреться и подсохнуть, после чего ищу повязку на глаз. Копошусь в красной юбке сарафана – случайно задеваюсь о воспоминания о маме, в котором она принесла мне это платье – а после встряхиваю одежку, надеясь, что повязка выпрыгнет на пол, но ее нигде не видно. На стуле возле входа, где я оставила одежду, тоже. Испугано озаряюсь по сторонам, понимая, что лучше выйду голой, чем останусь с открытым золотым глазом. Я поднимаю взгляд и сталкиваюсь с собственным отражением в зеркале напротив; оттуда на меня выглядывает мокрая испуганная девчонка с разноцветными глазами. Я редко вижу себя без повязки. Дрожащими пальцами убираю влажные пряди и внимательно смотрю то на зеленый глаз, то на желтый, и разглядываю их с такими интересом, будто вижу впервые. Стоит солнечному блику просочится в щель штор, глаз зажигается золотом, и я тут же накрываю его ладонью. Отшатнувшись, туго заматываюсь полотенцем и сажусь на пол, раздумывая, как мне выйти из купальни без повязки. Может, я смогу бродить по коридорам с закрытыми глазами?
– Ваша одежда, – служанка, что раннее привела меня в купальню, держала в руках скромное платьице из льняной ткани с завязками на груди, наподобие того, что носили другие крестьянки. Она замирает на месте, когда видит меня, забившуюся в угол, и удивленно ахает, когда натыкается на мою желтую радужку. Ее тонкие брови кривятся, и губы нервно шевелятся в попытках что-то сказать. Я снова накрываю рукой глаз и отвожу лицо в сторону, надеясь спрятаться от ее взора – заметив мое смущение, служанка встрепенулась. Она сделала пару неуверенных шагов в сторону столика и оставила на нем сложенное стопкой платье, прежде чем подойти к стулу, на котором я оставила свою одежду – она встряхивает рубиновую юбку, из которой, очень кстати, выпадает повязка. Но почему это не могло произойти минутой раньше? Служанка неаккуратно крутит платье в руках и недовольно покачивает головой. Пока я надеваю повязку, краем уха слышу ее шепот – «Это нужно выбросить», бормочет женщина, и я замираю. Повязка выпадает из моих рук, так и не успев лечь на лицо.
– Нет! – резко кричу я, понимая, что она задумала избавиться от подаренного мамой платья. Мои брови подлетают к верху, когда я осознаю, что не услышав я вовремя ее шепот, это могло бы произойти, – прошу, не выкидывайте его!
– Оно очень грязное, нет смысла его отмывать, – она говорила сердито, пока ее взгляд был прикован к моему золотому глазу. Не могу ничего поделать с тем, что противная дрожь проходится по горлу к губам.
– Я отстираю его, – говорю сквозь всхлип, и первая слезинка дорожкой тянется к подбородку, – прошу, только не это платье.
Служанка хмурится, а после равнодушно пожимает плечами. Сложив мой сарафан стопкой, она оставила его рядом с новым платьем. Мне стало неловко за свои детские слезы, и представляю, в каком недоумении пребывает эта женщина. Она медленно топает к выходу, поглядывая на меня через плечо и видя, как я снова забиваюсь в угол, укутанная в полотенце. Сквозь пелену подступивших слез смотрю на неряшливо свисающую красную юбку: при свете дня грязные пятна и плешь на бархате заметны куда четче, чем в темнице. Насыщенный алый под слоем пыли, что въелась в ворсинки юбки, побледнел на пару тонов. Но мне все равно – я буду стирать его до тех пор, пока к нему не вернется прежний парадный вид.
Служанка остановилась на пороге, столкнувшись с нежданным гостем. Я заметила, как она зашевелилась в неловком поклоне и дала человеку пройти в купальню – Августин без стеснения зашел в комнату, рыская серыми глазами в поисках, видимо, меня, и удивился, когда нашел меня в углу, сжатую до размера мизинца. Последний час он провел с отцом в его кабинете, но я надеялась, что они задержатся там подольше. Он стоял в белой форме, в которой привез меня в поместье; на его поясе весели ножны, те самые, которые я разглядывала в поселении. Из них торчала рукоять меча, что Август всунул мне тогда в руки с предложением убить его. Август завис, разглядывая мои разноцветные глаза, но без того шока, с каким на них смотрела служанка. Парень нагнулся, придвигаясь ближе ко мне, совсем не беспокоясь о том, что я голая. Шаткое положение спасало только полотенце.
– Так вот что ты прячешь за повязкой, – спокойно проговорил тот без всякого удивления. Но вдруг его брови сдвинулись к переносице, и Августин угрюмо посмотрел на выход из купальни, – давно ты так сидишь? – его длинный палец указал на дверь, пока в сердитых глазах мрачнел туман, – она видела твои глаза?
Все, что я делаю – молча киваю. Камень подо мной нагрелся, и его холод больше не кусал оголенные ноги. Август удрученно вздохнул, свесив голову, и устало провел ладонью по лицу, а потом встал на ноги и пошел к выходу из купальни. Я любопытно вытянула лицо, услышав, что он подозвал служанку. То, как он произнес ее имя – Карен – заставило меня поежиться. Он завел ее в купальню, придерживая за плечи – женщина растеряно смотрела по сторонам, изредка задевая непонимающим взглядом мое лицо. Враждебный блеск металла сверкнул, когда Август достал меч из ножны – и я взвизгнула, когда Избиратель полоснул им по шее служанки. Женщина сдавлено вскрикнула, в ее распахнутых глазах застыл ужас, морщинистые ладони схватились за дыру в глотке. Из приоткрытых губ забрюзжали сгустки крови, и несколько капель струей вылетели на каменную плиту, когда она испустила последний вздох. Фартук с рюшами смочили багровые ручьи. Женщина свалилась на колени, а после упала в ноги Августа, запачкав его штанины красным. Меня затрусило, когда ее мертвые глаза уставились на меня. Вязкая лужа крови тянулась к моим ногам, отчего я едва снова не вскрикнула. Спрятав лицо в ладонях, я с ужасом понимаю – эта женщина не могла себе представить, что умрет сегодня на пороге купальни.
– Никто не должен знать про тебя. Никто не должен видеть твои глаза, – Август цедил сквозь сжатые зубы, но его лицо оставалось спокойным, словно он не видит трупа возле своих ботинок, будто только мне мерещится ее вспоротая глотка. Август снял с рук перчатки, заляпанные кровью, и сбросил на пол. Он подошел к бадье, где я купалась, и окунул в воду меч, смывая со стали липкие пятна. Мутная вода окрасилась бледно-красным.
Я смотрела в белый плащ, выводя взглядом золотой полумесяц – пускай он был мне ненавистен, но лучше пялится на плащ, чем на истекающий в крови труп. Меня покачивало всякий раз, как я случайно задевала взглядом синеющее лицо служанки. Запах трав на полке растворился в мерзком кровавом зловоние. Ненависть к этому человеку мешалась со страхом – казалось, что мое тело будет валяться рядом с мертвой служанкой, стоит ему отмыть лезвие. Я вздрогнула, когда он с шумным лязгом отправил меч в ножны, а после он пошел к выходу, перешагивая лужу крови, даже не поведя бровью. Он покинул купальню, оставив меня наедине с мертвой женщиной и смрадом, витающим вокруг нее в воздухе.
***
Интересно, когда Алакин соизволит явиться – сенатор всегда опаздывал, отчего Джуллиан раздражался, но все же терпеливо и послушно ждал. Избиратель развалился на мягком кресле перед письменным столом, захламленным пергаментом, и скучающе обводил взглядом дубовые просторы кабинета. Во дворце было принято вешать сливовые шторы, но у Алакина они были красные, и они тяжелыми мешками волочились у арки, ведущей на открытый балкон. Джуллиан склонил голову в бок, рассматривая запылившийся круглый стол в углу комнаты, на котором остались чаши с недопитым вином. Видно, принц Георг заглядывал прошлым днем к сенатору. Бревна в камине мягко тлели после вечерней топки – Джуллиан убедился, что сенатор беседовал с принцем, когда заметил оставленный на камине перстень. Принц часто дергал кольца, когда вел напряженные беседы, и не замечал, как снимает их с пальцев. Казалось, украшениями наследника был усыпан весь дворец.
Над камином висел большой портрет, и Джуллиан ухмыльнулся, любуясь нежным лицом героини. На полотне была нарисована Женевьева, единственная и горячо любимая дочь сенатора. Горячо любима она была порой и в объятиях Джуллиана, пока не отправилась в школу для девушек на юг. Парень не помнит, чему ее обучали – он помнит только ее сладкие губы, которые он целовал от скуки, и свои слащавые обещания о помолвке.
Он снова перевел взгляд на письменный стол. Алакин всегда был окружен беспорядком – но и занят он был больше, чем другие сенаторы, хотя бы тем, что обхаживал королевскую семью. За последние двадцать пять лет службы он успел завоевать симпатии всего двора – всех, кроме разве что Джуллиана, пускай тот служил ему верой и правдой. То, что Джуллиан прихвостень Алакина, известно только им двум. Их объединяла нелюбовь к Пламенным людям – благодаря ненависти к рыжеголовым они быстро нашли общий язык несколько лет назад. Тогда, к слову, Алакин тоже не отличался своевременностью. Джуллиан служил ему взамен на обещание, что как только они покончат с существованием Пламенных, он позволит ему снять белый плащ и облачиться в доспехи. В придачу он обещал ему войско, так, чтобы преданность Джуллиана не увядала подобно бревнам в камине. Так их союз и сложился, сплоченный лишь выгодой, но никак не искренней дружбой. Искренняя дружба объединяла Джуллиана с Хорватами, но, увы, они в этой слезливой войне за одаренных остались по разным сторонам баррикад.
– Король прибыл в замок, а вместе с ним и уйма хлопот, – деревянная дверь громко врезалась в стену, и недовольное бурчание Алакина ворвалось вместе со сквозняком, от которого затрепетали шторы. Сенатор был высок и жилист, выглядел моложе своих лет, на голове свисали каштановые волосы, поделенные ровным пробором точно по середине. Бордовый камзол с торчащим из-под него жилетом, расшитым золотом, подпрыгивал на теле, пока сенатор мчался к письменному столу, вовсе не замечая скучающего Джуллиана. Сенатор скрывал острый нос в пергаменте, за которым выглядывал еще десяток листов, и Избиратель наблюдал, как мелькают меж страниц хмурые брови. Алакин встрепенулся, когда наткнулся на белокурую макушку гостя, которого сам позвал в свой кабинет еще утром, – Ах да, Джуллиан.
– Сенатор Уолтер сообщил, что вы меня звали, – натянуто улыбаясь напоминает тот, а после откидывается на спинку кресла, – не думал, что мы так скоро встретимся с вами после того, как вы направили меня в Хаул. Ваше внимание мне льстит, но я бы предпочел хотя бы иногда отдыхать.
– А как же итоги? – опасно улыбаясь протянул Алакин, блеснув темно-синими глазами, – мы не подвели итоги. Вы вывезли оттуда Пламенного, но, как мне известно, поселение не тронули. Я просил его разрушить. То, что тебе удалось избежать свидания с нечистью, которая обитает в Черном лесу, еще не значит, что тебе повезет дважды. Разве тебе хочется возвращаться туда, чтобы доделать незаконченную работу?
Джуллиан пожимает плечами и с наигранной задумчивостью смотрит на деревянный плинтус, искусно изрезанный узором.
– Понимаете, я просто не вижу смысла в том, чтобы сносить это поселение. Пусть еще постоит, а там посмотрим, – Джуллиан нагло улыбается и прекрасно понимает, как сильно раздражает своей нахальностью сенатора. Синий глаз Алакина незаметно дернулся.
– Я все равно тебя отправлю туда вместе с твоими белогрудыми друзьями, но кто знает, как много Избирателей помрет в следующем походе, – пролепетал сенатор, намекая на смерть Гоба, но даже не представляя, насколько ужасна была его кончина. Джуллиан наплел ему что-то про разъяренного крестьянина, что зарубил бедолагу топором, и умолчал о встрече с Леей, которая сожгла Гоба заживо, – Впрочем, не суть дело. Возможно, тебе крупно повезет, и поселение наконец-то падет под гнетом нечисти. Главное, что Пламенный во дворце. Я приказал ему намешивать отраву для короля Воранда – так забавно было видеть его напуганное личико в тот момент, – Алакин смеется со своих слов, так, будто рассказал уморительную шутку, и Джуллиан фальшиво улыбается ему в ответ. Он почувствовал, как злоба припекла грудь от упоминания Пламенного, но та мигом улетучилась через открытый балкон.
– Как быстро вы взялись за дело. Кончина короля Воранда, безусловно, вам на руку. Но, с другой стороны, наш старик податлив, а его сын, возможно, станет упрямиться, как только его голову украсит корона. Такие украшения, обычно, оглушают людей к советам. Не боитесь потерять все свое влияние с приходом принца Георга ко власти? – ненавязчиво промолвил Джуллиан, закидывая ногу на ногу. Судьба короля ему была так же безразлична, как судьба Алакина, и потому он задал вопрос без всякого беспокойства. Алакин хмыкает, его синие глаза блестят, когда алые шторы разлетаются, пропуская толщу солнечного света. Он склоняет голову в бок и с изумлением смотрит на своего приемника, гадая, прикидывается он глупцом или является таковым.