Я пришёл дать вам победу
Евсей приветливо помахал здоровой рукой, и ему ответили. Четверо резво подбежали к двум берёзам, стоявшим на берегу как одна большая рогатина, и дружно стали что-то тянуть. С левого берега, на котором находились Василий с попутчиками, огромной змеёй, вздрагивая между двух берёз этой стороны, поднялся подвесной деревянный мост. Несмотря на то, что холмы были относительно пологими, поросшими травой и не каменистыми, спуск с гряды занял минут двадцать. Когда подошли к переправе, Шилов заметил, что на другом берегу их дожидается только один человек. Остальные дружненько отступили в неизвестном направлении.
— Нельзя им с тобой беседовать, — увидев в глазах Василия немой вопрос, пояснил Евсей.
На слова благодарности Евсей был скуп, но отношение к спасителю после происшествия стало братским. Обратив внимание на то, что течением у Василия сорвало и унесло кирзачи, он попросил Маркела соорудить из перемётной кожаной сумы подошвы и подвязать их сыромятью к стопам. Не любитель пустых разговоров, он с охотой беседовал с Василием на отвлечённые темы и только на щепетильные вопросы: «Зачем он похищен? Куда его ведут?» — ответа Василий не получил.
— Придёт срок, всё узнаешь. Не для лихого дела мы посланы. Благое свершили.
— Вы посланы... А вы – это кто? Я имею ввиду не Евсея и Маркела, а более широко... Вот кто... вы... такие? – допытывался Шилов, но Евсей лишь прятал в густой бороде беззлобную ухмылку.
— Чада божьи. Люди…
Несмотря на кажущуюся хрупкость и ненадёжность, мост был достаточной ширины и крепости, чтобы по нему спокойно в поводу перевели с одного берега на другой лошадей.
* * *
... Белая борода старца развевалась на уровне опоясавшего худую фигуру узкого ремешка. Она была даже не седая, а бесцветная от возраста. Изрезанное глубокими морщинами лицо, с крючковатым, тонким носом, отталкивало взгляд, но бездонные, голубые глаза притягивали своей колкостью и загадочностью. Облачён старик был по старинному. Такую одежду Василий видел только в кино и на картинах. Как будто сошёл на землю грешную один из древних волхвов. Белое длинное до пят платье. В избитых красными пятнами и буграми вен руках, старец держал отполированный, с набалдажником в виде головы марала, посох. Дожидался путников на берегу он один. Подошедший к старцу Евсей что-то кратко ему обсказал, изредка мотая головой в сторону Василия. Духовник Тихон оценивающе рассматривал доставленного в общину Шилова. Выслушав Евсея, он утвердительно кивнул и что-то ему ответил. Евсей подошёл к Василию.
— Ступай к отцу Тихону. И не юли, когда разговаривать будешь. Будь честен пред ним, как пред Господом и самим собой.
Василий пожал плечами и направился к старцу. Не доходя метра, он остановился и ради вежливости отвесил символический поклон.
— Доброго Вам дня!
Тихон словно не услышал приветствия парня, пристально всматриваясь в его глаза.
— За праведника Евсея благодарствую тебя, Василий Иванович. Веруешь ли ты в Господа Исуса нашаго, чадо? — голос у старца был низкий, но подсевший с годами до скрипа.
Шилов оглянулся по сторонам в поисках Евсея, но тот куда-то отошёл, и рядом стоял лишь серьёзный Маркел.
"Это чего тут происходит? Свидетели Иеговы хреновы. Куда вы меня припёрли?"
— Крест ношу.
— И крест кладёшь щепотью Никоновой? — подслеповато прищурился старец.
Василий, недоумевая, поискал глазами поддержку у Маркела. Тот, понимая состояние парня, с поклоном шагнул к Тихону.
— Дозволь, отче честный, молвить? Кукишем крестится, отче. Сам видел един раз.
Тихон огладил бороду и улыбнулся.
— Ништо, чадо. Ништо. Мы научим тя блюсти святость старой веры!
— Аааа, — к Шилову пришло понимание, и он даже расслабился внутренне, — так вы раскольники! Старообрядцы?! Читал про вас, как же, как же. Ни хрена себе, вот это я попал в замес! Жутко интересненько становится.
Все, стоявшие рядом — и отец Тихон, и Маркел, — отринулись от Василия, как от вспыхнувшего факела, и замотали руками, осеняя себя крестным знамением.
— Свят, свят. Не можно так говорить, чадо. Никак не можно... Ну, ништо, ништо. Образуется всё, отмолю грех твой непреднамеренный, — милостиво перекрестил Василия духовник и повернулся к подошедшему в это время Евсею и продолжавшему креститься Маркелу. — Есть в ём благость, благоверные! Чую. Есть.
Старец отвернулся и гордо вскинув лысеющую голову, посеменил мелкими, но твёрдыми, шажками к стоявшей невдалеке добротной избе. Евсей, примеряясь к ритму шагов апостола, пристроился рядышком и, что-то внушая ему, ушёл тоже. Маркел облегчённо выдохнул из себя страх за Василия и придвинулся к нему.
— Принял святый отче нашу работу, паря. По душе ты ему пришёлся, знать и нам повинностей лишних не будет ни каких. Слава те, Исусе!
— Я что-то не до конца въехал, — провожая недоумённым взглядом Тихона, протянул Шилов. — Мне кто-нибудь может поподробнее всё разжевать? Какая работа? Шандарахнуть по башке, связать, как пленника, привезти на свой хуторок в ебенях несусветных, непонятно с какими целями — это ты называешь работой? И дедушка, оказывается, ещё и мог быть недоволен? Видал ты — принял он работу... Прораб хренов... Да ни пошёл бы он...
— Свят, свят, - замолотил пальцами, вновь накладывая крестные знамения Маркел. — Да чтожить из рта твоего погань так и хлешшет беспрестанно?.. Белица Анисия у батюшки Тихона подросла. Муж ей надобен. Община наша небольшая, все возрастные оженились. Кровь мешать не можно. Вот тебя в наречённые и выкрали мы.
— Ну извини за мой русский. А чего ты от меня ожидал, в конце концов? Танцев с бубнами от радости? Ни шиша себе, — присвистнул Василий, взъерошив короткие волосы. — Без меня меня женили! Отлично! И сколько ж лет той белице? Судя по батюшке, то лет пятьдесят, как минимум.
— Два десятка. — буркнул Маркел и, не оглядываясь, пошагал к избам.
— Как это? Старик у вас что, ходок ещё тот? — догнал его солдат.
— Придёт час, она сама тебе расскажет, а может и отче откроется. Наберись терпения.
Маркел отёр о камышовую половицу сапоги и, перекрестившись, шагнул в темноту дверного проёма. Василий спешно шаркнул пару раз по камышу самодельной обувкой, и намерился пройти следом, но упёрся в ладонь Маркела:
— Погодь. Тебе времянку соорудили эвон под берёзами. — указал в сторону берега подвижник. — Не нашей ты веры, нельзя нам под одним кровом. Поживи, покамест, один. Не боись, то не надолго.
Шилов стоял, как оплёванный, у крыльца Маркеловой избы и беспомощно крутил головой по сторонам, ища хоть какой-нибудь мало-мальской поддержки без разницы от кого. Но с помощью никто не спешил. Он медленно побрёл к времянке, на которую ему указал Маркел. К небольшим окнам избушек прильнули жители общины. Любопытными взглядами они провожали Василия, словно хотели понять: «Каким ты будешь товарищем? Уживёмся ли?»
В хибару Шилов заходить не стал, что там рассматривать? Он присел на бревно, лежавшее у стены, и оценивающе огляделся. Место для поселения апостолом было выбрано изумительное.
* * *
Второй час вертел башкой Василий и всё не мог налюбоваться красотами природы.
Покрывшись густой растительностью, лиственными и хвойными деревьями, могучими кедрами, лощина раздвинула горы по сторонам на добрый километр. Речку пустила не по центру, а сместила по течению к левобережным скалам, тем самым ровную местность подставив под длительный солнечный прогрев. Небольшие полянки, которые община облюбовала под огороды и пасеку, природа мудро прикрыла со всех сторон стройным кедрачом. Не ограничивая при этом доступ солнечным лучам. Жильё строили под пахучими серёжками берёз. Сторонний глаз поселение мог бы заметить, только если бы нарочито пригляделся. Десяток добротных домов подвижников, срубленных венцами из брёвен диаметром около сорока сантиметров, блестел глазницами окон.
В течение всего времени, прошедшего с момента появления Василия на земле общины, за пределы спасительных стен домов не показалась ни одна живая душа. Он ходил по тропинкам мимо жилищ, всматривался во мрак оконных проёмов, и ухмылка не покидала его лицо. Как малые дети, заметив, что он глядит в их сторону, жители отскакивали от окон в глубь комнат. Наконец, из избы старца Тихона, смущённо прикрывая платком половину лица, вышла молодая девушка.
Видя лишь одни глаза, Василий понял, что Бог наделил девицу приятной красотой. Нет, не картинной, обструганной, а именно живой, чистой.
— Добрый день, — поправляя под ремнём гимнастёрку, склонил в приветствии голову солдат.
Девушка быстро перекрестилась и юркнула назад в сени.
«Дубизм какой-то, — хлопнул ладонью с досады по бедру Василий. — Они что, издеваются, что ли? Я что, так и буду сам с собой беседы вести? Одни прячутся, другие молчат. И сколько эта херня длиться будет? На улице никого. Евсей не появляется, Маркел, как зашёл в свою хибару, так носу и не кажет. И "трухлявый" куда-то подевался. А между прочим так-то и жрать уже хочется».
Скрипнули дверные петли, и на крыльце, словно услышав мысли Василия, забелела худая фигура старца.
— Осмотрелся чуток, воин?
Шилов отрешённо махнул рукой.
— Да ты не машись, чай не мельница, — положив скрюченную ладонь на плечо иноверца, сказал Тихон. — Пойдём, пройдёмся и поговорим.
Интонации в речи духовника изменились, в них появилось что-то от человеческого языка, с каким-то отеческим теплом.
— Сложно тебе внимать наши слова?
— ЧуднО! — согласился Шилов. — Я уж думал, что вам подобных нет давным-давно. Нет, о том, что на Алтае и не только даже есть деревни, в которых живут сплошь старообрядцы, об этом я знаю. Но вот чтобы так, отшельниками, вдали от людей, от цивилизации... Добровольно уйти в горы, осознанно лишая себя человеческих благ... Ну, Агафья Лыкова — это понятно. Она испокон веку в тайге, потому как её родители, не спрашивали у дочки, где и как она желает жить, просто ушли в леса, а Агафья, после смерти всех родных, уже по привычке продолжает оставаться в затворниках. И тут вдруг, здрасьте, — вы. Здесь, в какой-то сотне–другой кэмэ от райцентра. ЧуднО.
— Хм... Нам подобных... Ты что же, нас за прокажённых каких-то считаешь? - остановился старец и, ухмыльнувшись в бороду, обхватил пальцами руку Василия возле локтя. — От грязи мирской уходят люди. Строят, кирпичик за кирпичиком, свою Святую Русь, внутри обезумевшего от бездуховности общества. Против порчи мира люд идёт. Ведь ты не будешь спорить о том, что мир в цивилизации становится всё грязнее, всё безнравственнее... Всё гаже и страшнее... Святость духовная становится как презренный плод... Капитал стал святостью для многих... И для его умножения перед нуворишами нет никаких запретов. Ни нравственных, ни правовых, ни религиозных... А вера... Что ж, поспорить можно по всякому. Давай, присядем. Тяжко мне ноги таскать.
Они опустились на вырубленное сиденьями бревно, устроенное рядом с говорливой рекой и скрытое от сторонних глаз склонившими ветки ивами. У берега течение было спокойным, а бурлящий поток, пенными бурунами плясал ближе к середине реки, словно хотел показать, что он недоволен прибрежным затишьем.
Старец мял пальцами вытянутые ноги, приклеившись взглядом к скачущим белёсо-серым барашкам, и молчал.
— Тебе привычна современная, поповская церковь. Ты её видишь ежедённо, читаешь о ней в газетах, слушаешь проповеди служителей церкви и даже не мыслишь, что другая вера — более истинна. А ить это нечестивый патриарх Никон совратил церковь с пути праведного. Попрал нашаго Аввакума — великомученика. Спасителя Исуса Иисусом зовут; кукишем, щепотью крестятся. Аллилуйю во храме Божьем поют три раза, а не два, как по старой вере.
Василий сел на бревне так, словно оседлал скакуна, расставив ноги по обе стороны, и напряжённо посмотрел на Тихона.
— Странные вы люди — попы. Да какая разница, как Христа назвать? Сколько пальцев держать? Сколько раз хвалу петь? Ну, стоит ли из-за этого волками друг на друга глядеть и по тайге прятаться?!
— Э–э, чадо, неразумен ты. Ведь щепотью соль Иуда брал. И я - не поп. Я - несущий веру нашим общинникам.
Василий в бессловесном бешенстве воздел к небу руки.
— Боже… И что с того? Что эти два пальца? Тут — три вверху, там — три внизу. Один хрен.
Недовольно дёрнулась борода старца.
— Кто хранит уста свои, тот бережёт душу свою. Не сквернословь. Ни к лицу тебе, не твоё это.
Он степенно перекрестился и осенил крестом губы Василия.
— Большой палец, безымянный и мизинец соединяются, символизируя Святую Троицу, а указательный и великосредний, своим сложением, символизируют два естества Исуса Христа — Божественное и человеческое. Символ соединения во Христе Божества и Человечества.
Старец Тихон почертил посохом на песке, подождал, когда парень успокоится.
— Скажи, по нраву тебе храмы церковные? Красивые?
Шилов пожал плечами.
— Глупо было бы отрицать. Конечно же, нравятся. Красивые. И к чему Вы это?
— Купола золотом блестят, священники в дорогих облачениях расхаживают... Прав ли я в словах своих?
— Прав, дедушка, прав. Дальше-то что?
— А видал ли ты храмы старообрядцев?
Василий задумался. Память подсказала, что наяву ему не привелось видеть ни одной старообрядческой часовни, церкви или иного какого молельного заведения. В журналах он как-то увидел мельком информацию о храмах староверов и отметил для себя некую странность. Чем-то они отличались от привычных ему, но понять, в чём же дело, так и не смог.
— Перед вратами не стоял.
— Но видеть, однако, видел, - слегка привстав и вновь опустившись на бревно, будто разгонял застоявшуюся кровь, констатировал Тихон, — Не заметил никакой странности?.. Не буду тебя мучить, скажу. В старообрядческой церкви всё по-настоящему. В ней нет места коммерции, капиталу. Купола в золоте ты там не увидишь. Для общения с Богом не нужно золото и золотые одежды священнослужителя. У нас сияет душа, а не показушное великолепие нарядов. И мне почему-то кажется, что число прихожан в старообрядческой церкви будет расти. Именно из-за чистоты её.
Шилов сочувственно покачал головой.
- Наивные Вы, дедушка! Не пойдёт народ в вашу веру. Слишком нравы у вас строгие, а современные люди привычны к свободе, раскрепощённости. Человеку проще мимоходом забежать в церковь, поставить свечку за упокой или во здравие, заказать сорокоуст или ещё чего, и вновь дальше бежать, чем держать себя в чёрном теле, как у вас.
Старец метнул огненный взгляд на Василия. Молчание длилось минуты три. Шилов не решался потревожить праведника.
— Хошь, али не хошь, а веру нашу тебе принять нужно. — наконец продолжил разговор Тихон. — Немощь меня грызёт, да и годов я уже на девятый десяток разменял, а белицу мою замуж выдать должен успеть. И хозяином у неё быть тебе Богом положено.
Успокоившийся было Василий вновь вспыхнул.
— Ну, при чём здесь вера? Без этой вашей веры что, нельзя нам слюбиться с Анисией, если придёмся друг другу по нраву? Да и не хочу я тут от скуки дохнуть, в тайге вашей. Я цивильно жить хочу, в городе. Хату, машину, деньги, работу любимую иметь хочу... Хотел... Поймите, меня и так жизнь по тыковке шибанула кувалдой.
Василий нервно вскочил с бревна, но наткнувшись на бездонный взгляд старца, вновь сел рядом.
— Я всю жизнь мечтал стать офицером. Защитником... Поступил в Новосибирское высшее военное командное училище. Учился отлично... Но... Однажды, … дебилоид, заметил, что денежное довольствие мы стали получать какое-то усечённое. И случайно из коридора услышал телефонный разговор нашего начфина с девицей...
По скулам Шилова прокатились желваки. Лицо налилось краской.
— Обсуждал он с ней поездку в Сочи. А потом он поспешил к машине и не заметил, как обронил красивый блокнотик. Я подобрал и погнался ему передать его, да начфин уже уехал. Грешно, но заглянул в тот блокнотик и увидел я там «плюсики» напротив фамилий курсантов, у которых удержаны деньги из довольствия. И мне, дураку, нет чтобы с этим открытием к начальству сходить и всё выложить, так нет же, я принёс блокнот начфину и спросил, на каком основании он удерживает молчком у нас деньги. И главное, куда они уходят? Слово за слово, хреном по столу, перешли мы с ним на повышенные тона, а тут на крик и народ сбежался. А я не выдержал и при всех обложил урода по матушке. Крыса, говорю, ты, майор, у своих пацанов воруешь... В итоге, выперли меня с четвёртого курса... Можно было попытаться пободаться, конечно, но припомнили один инцидент на втором курсе, собрали всё до кучи и... Аттестацию, естественно, я не получил и офицером не стал. Отправили в армию. Начфина потом из училища турнули, но мне от этого легче уже не стало. Не знаю уж, как так получилось, может быть начальник училища поспособствовал, но к комбригу Иванову прямо на стол попали мои документы, и он, изучив их, вызвал к себе, выслушал и сказал: «Печальный случай. Вот что, боец, раскидываться людьми с башкой — преступно, поэтому начнём-ка мы с тобой движение по служебной лестнице с отделения. А там поглядим». И сержанта мне почти сразу присвоил. И ведь у меня могло всё сложиться, но теперь, из-за вас, я — дезертир. Понятно?
Василий в запале опять вскочил с бревна и во время рассказа бил тыльной стороной ладони о другую ладонь, считая, что с этими шлепками его аргументы будут восприниматься весомее.
— Не злись, смирись, человече! — спокойным, даже каким-то бесцветным голосом, произнёс старец. — Желаешь славы земная, зато не наследишь небесная. Гордыня тебя крутит, чадо. От лукавого всё это, от бесов.
— Какие на хрен бесы?.. Бесы... Всё равно, уйду я отсюда. Не убьёшь же ты меня? Чем удержишь?
Пар быстро вышел и Василий уже тихо закончил:
— Хрыч старый!
— Что Бог дасть! — словно не услышав последних слов Шилова выдохнул отче, — Как Бог дасть! Поживём…
С лёгким стоном старец поднялся с бревна и, сгорбившись, побрёл в поселение. Шилов царапал колючим взглядом сутулую спину духовника, словно пытался выдернуть из-под рубахи согласие старца на свой уход. Спохватился, догнал Тихона.
— А народу в селении много? Что-то, не вижу я никого…
— Душ сорок, ежели малые чада брать. А нет никого в деревне потому, что повинности справляют. Скот пасут, сено готовят, ягоды — травы собирают. На огороде порядок ведут. У нас всяк трудом охвачен. Потому как семьёй единой живём. Праздность не хвалим. Дитё малое эвон, рыбу добывают. А Стрига, беглый, знать, инженер умный, тот станцию на быстрине правит. Свет у нас в домах, что в твоём городу. Лектрический, хе – хе.
На берегу реки, укрытая от чужого глаза густыми кронами берёз, стояла избёнка венцов в пять. Стрига приладил водоливное колесо, пристегнул ременной привод и бурный поток погнал по проводам электрическую энергию в жильё.
— Что-то не замечал я, чтобы в окнах свет горел, — усомнился в правдивости слов Тихона Шилов.
— Створками закрываем, чтобы со стороны община не светилась. Мало ли какой инородец в округе бродить ненароком вздумает. А свет в ночи очень приметный. ИздалЁка видать.
Старец неожиданно остановился и упёрся кривым пальцем в грудь Василия.
— Примешь ли крепость старой веры?
— Да какая у вас вера? — усмехнулся Шилов, — мешанина одна.
— Не кощунствуй. Бога ты не ведал, а под Богом ходишь. Не искушён, это — благодать. Приму я тя в общину. Возлюбил я тя.
Шилов хлопнул ладонью по ноге.
— Вот радости — полные штаны. Говорю же Вам, не желаю гробить здесь свою молодость. Я жить хочу!
Старец замахал руками, будто останавливая слова Василия перед собой, не давая им достичь тела:
— Жить по-разному можно. Можно хвально, а можно по-бесовски.
Василий попытался вставить слово о своём видении жизни, но Тихон ткнул его посохом в плечо:
— Молчай! Хочешь почтен быть — почитай другова.
— Дедушка, — взмолился Шилов, — отпустите Вы меня, Христа ради. Не по мне это затворничество, понимаете. Мне свобода нужна. Я пользу людям приносить хочу.
За кустами послышался переклик весёлой ребятни. Общинники возвращались с работ.
— Алчущего — накорми, жаждущего — напои, нагого — одень. По нашей вере так. Богатому — поклонись в пояс, а нищему — до земли. Вот то... есть… Божья любовь! А что есть твоя польза?
Василий молчал, соображая, как сформулировать ответ.
— Здесь тоже люди. Вот и неси им пользу.
Шилов обречённо вздохнул и устало отмахнулся. «Не хотят его услышать».
— Аль белица тебе не по нраву пришлась? — проскрипел старец. — Любовь — это не понятие. Любовь — это явление. Оно доводит человеческое отношение до уровня абсолютного Добра и Истины. Пойми, человече, не бес меня толкает с белицей моей тебя обвенчать. Народу у нас мало. Живём мы замкнуто, а браки у нас запрещены помеж родственников до восьмого колена. Внемлишь ли?
Ответа не было.
— Ну и быть по сему. Пять дён кладу тебе на просветление. Очищайся! Молитвам тебя Евсей сподобит. Растолкует смысл таинств и их необходимость для спасения души. Таково оглашаю я. На субботнем тайном молении с апостолами выведу я тебя из еретиков. Быть тебе в нашей вере!
* * *
…Пять дней тянулись нудно и тоскливо. Перемещаться по территории поселения Василию не запрещали и, за прошедшие пять дней, он успел ознакомиться с каждым уголком общины. Он понял, что здесь все равны. Достаток одной семьи не отличался от достатка другой. Дома были построены одинаковые, как под копирку. Выпадали из общего ряда близнецов лишь два строения.
Одни хоромы принадлежали духовнику общины старцу Тихону, а другое вместительное помещение, с крестом на маковке, служило пустынникам молельней.
Как будто с одной мануфактуры сошли и наряды общинников. Женщины ходили в одинаковых летниках. Одежда эта едва не доходила до пят. Вдоль одежды на передней стороне сделан разрез, который застёгивался до самого горла. Как понял Василий, приличие требовало, чтобы грудь женщины была застёгнута как можно плотнее. На голове все носили белые платки, подвязанные под подбородком. О том, чтобы платье сидело хорошо, никто не думал. Талии не было: это были мешки.
Мужики ходили в рубахах-косоворотках на выпуск, подпоясавшись узенькими поясками. Рубахи были короткие и широкие. Штаны были без разрезов, с узлом, так что посредством его можно было делать их шире и уже. Однако с приходом прохладного вечера всё население общины облачалось в современные кожаные куртки. Для удобства передвижения в горах обували кроссовки. Укутанные в одинаковые платки женщины и одетые в одинаковые, лохматые бороды мужики казались Василию одноклеточными братьями и сёстрами.
Ни с кем из общинников так ни разу ему и не удалось заговорить. Едва завидев чужака, поселенцы старались скрыться в ближайшем доме или быстрыми шагами уходили в сторону. Безмолвие нарушал лишь Евсей, руку которого лекарь упаковал в настоящий гипс.
— Не пойму я вас, дядька, — рассуждал, сидя за кружкой чая в своей времянке, Василий.
— Речь у всех разная, насколько удалось мне подслушать издали. Что-то говорят напыщенно на тарабарщине старинной, и тут же начинают по-человечески изъясняться.
Апостол с лукавой улыбкой чесал деревянным гребнем кудрявую бороду.
— Люди ведь разные. И по возрасту, и по характеру. Пришлые. Каждый человек — отдельная история страны. Кто от закона бежал. Кто от забот мирских уединения искал. Кто-то радушно раскладывает свою судьбу на всеобщее обозрение, а кто-то едва-едва приоткрывает створки раковины своей жизни. Никто из наших пустынников за веру не страдал, чего уж напраслину возводить. Да и не ведали многие про эту веру. Все во Христе мы братья. Кто с чем прибился. Но, как говорят, с волками жить — по-волчьи выть. Духовник Тихон нас приютил, мы и несём его веру. А прошлая жизнь, образование, нет-нет, да с языка и срывается.
— Крамолу говоришь, — испугался Василий.
Евсей захохотал.
— Бес попутал. Но ты ведь меня не выдашь на судный огонь?
— Какой ещё огонь? — не понял Шилов.
— Раньше отступников, еретиков и грешников, всех, кто с дьяволом знался, жгли судным огнём. Привязывали к дереву, обкладывали хворостом, сеном и палили. Но у нас этого нет.
— Дурдом.
День за днём, вечер за вечером из откровенных бесед с Евсеем Василий постепенно знакомился с укладом жизни и нравами общины. Мысль о побеге упорно щекотала расшатанные нервы. Он скрупулёзно изучал возможности ухода из поселения, что на самом деле оказалось самым лёгким в его плане. Сложнее было просчитать маршрут движения. С ориентированием в горной местности у Василия были проблемы. Десяток раз он сокрушался: «Учиться надо было, а не по соревнованиям раскатывать. Олимпиец!» Бежать сейчас – неразумно. Отношения с Евсеем, да и с Маркелом тоже, помогут постепенно понять, как удобнее добраться до цивилизации. Эти мужики настоящие таёжники, которые без карт и компасов не блукают меж трёх сосен, а уверенно шагают в нужном направлении, словно перед ними лежит невидимая трасса. «Со временем они и меня научат читать тайгу», – подумал Шилов, и это, внезапно пришедшее решение, сбросило с плеч пудовые гири проблем.