Я пришёл дать вам победу
— Таинство Крещения тебе предстоит, Василий, — прожигая изучающим взглядом Василия, произнёс Евсей. — С этого начнётся твоя новая жизнь. Жизнь по законам Христа. Это — духовное рождение нового человека, которое происходит по вере крещаемого. Понять тебе надо, что человек, который принимает крещение формально, напрасно приходит к таинству. Он омывается только наружно... То есть, тело погрузилось в воду и вышло из воды, а душа не спогреблась со Христом и не воскресла с Ним, и вода для таковых остаётся водою. Ты уж, Василий, прими истинно веру. Отче зла не пожелает.
* * *
... Само Таинство Крещения прошло для Василия, как в тумане. Приготовили ему загодя нательный крест на гайтане [2], белую крестильную сорочку с рукавами, пояс, простыню. В крестильню допустили лишь участников крещения. Крёстным был один Евсей. Чин крещения отец Тихон вычитал в молельне, а погружение совершили в реке. Для этого принесли сколоченные деревянные мостки, поставили их на воду в устроенной небольшой заводи, которую стремнина обходила стороной и вода в которой прогревалась дневным солнышком. На мостках отец Тихон встал на колени и Василия трижды окунул с головой в водоём. По святцам Василию дали христианское имя Василий. Наказали не снимать крестильную рубашку в течение восьми дней и на том отпустили во времянку.
Его приняли... На следующий день после крестин к Василию пришёл Евсей.
— Отче благословил постройку избы тебе. Какое место пожелаешь?
—Так, а чего думать. Здесь и поставлю, — ответил Василий. — На месте времянки можно?
— Ну от чего же нельзя... Здесь так здесь.
И закрутилось...
Листвяк [3] был заготовлен впрок ещё зимой. По зиме же сплавили его по реке, забагрили лесины на берег и разложили на поляне, которая с весны нежилась больше всего под солнышком.
Старший зодчих кликнул Устинью, жену Елизара.
— Сестра во Христе, Устинья! Ну что, сговорились мы с хозяином, — ухмыльнулся он. — «Заручную» надо испить, а не то не пойдёт стройка. С четверга и почнём.
Против примет выступить никто не смел, и в качестве хмельного откушали квас. Осушив чарки, принялись тяпать с ранней утренней зари до самой поздней вечерней. По округе разносилась дробь ударов десятка топоров, звон пил. Отче не тревожил, ни на какие другие повинности плотников и подручных мальцов не снимал. Избу надо было поставить как можно быстрее.
Когда положили два нижних бревна – два первых венца так, что где лежало бревно комлем, там навалили другое вершиной, пришёл сам Тихон и принёс квас:
— Пейте, праведники, «закладочные».
Под передним, святым углом, не спрашивая согласия Василия, Евсей заложил кусочек ладана.
— Так надо. Для святости, — пояснил он.
Василий на работе выкладывался полностью, уставал. Времянку снесли, и теперь он жил у Евсея. Приходили со стройки мужики, молились на красный угол, вечеряли и падали на лежанки без задних ног. Ни разговаривать, ни бродить по поселению даже не возникало желание. Лишь однажды, когда перед сном сидели с Евсеем на завалинке и любовались кудлатыми облаками, которые вплывали в оранжево-лиловые оттенки зари, Евсей завёл не совсем понятный разговор. Вернее сказать, это был даже не разговор, а какое-то странствие в непонятные для Василия староверские предания, что ли.
— Всуе ты трудишься, Василий. Ведаю, что молишься, а истинно ли веруешь? Спасёт ли душу твою моление? Но святый отче знает, как достичь собора избранных, в коем в радости живут праведники Божии. Будь сердцем открыт и душою чист, батюшка откроет тебе тот путь в райские светлицы ангелов земных.
— Вот как есть, ей-ей, просто сгораю от нетерпения узнать тот путь и хоть на минуту войти в эти светлицы райские.
Евсей промолчал.
С Анисией нос к носу Василий столкнулся лишь однажды. Обед плотникам готовила и приносила обычно Устинья, но в стаде захворала корова Снежка, хорошая, удоистая корова, а единственным умельцем — ветеринаром была именно Устинья. Поставив Анисью к печи, Устинья устроилась на телеге, и Ерофей повёз её на выпаса.
С кормлением плотников в этот раз Анисья чуть припозднилась. Когда мастеровые, привыкшие к тому, что Устинья накрывает на стол в одиннадцать, дружно стеклись под навес, то обнаружили «столовую» пустой. Недоумённо загалдев, они закрутили головами в поисках своей кормилицы и увидели, согнувшуюся под тяжестью туесов, Анисью.
Ярыга и Тимофей побежали к ней на встречу, приняли из её рук туеса и, весело болтая с ней о чём-то, подошли к столу.
Василий подтащил от штабеля ещё одно бревно и, придерживая рукой поясницу, распрямился. Смахнув ладонью со лба капли пота, он направился к «столовой». И вот тут, выходя из-за угла сруба, Василий и столкнулся с Анисьей.
Девушка, смутившись, шагнула в сторону, уступая дорогу.
— День добрый, Анисья, — улыбнулся Василий.
— Здравствуй, — еле слышно прошептала Анисья.
— Почитай месяц здесь живу, а поговорить с тобой всё недосуг, — сокрушённо произнёс парень. — Ведь я тебя совершенно не знаю, а жить, выходит, нам вместе предстоит.
Анисье парень понравился ещё при первой встрече. Открытое славянское лицо, глубокие, чистые, как горное озеро голубые глаза, и мощная, крупная фигура. В армии не даром Василию прицепили позывной — Плечо. Плечи у него и впрямь были широкие. Веяло от него покоряющей естественностью, добротой, уверенностью и покоем.
— Батюшка Тихон позволит — наговоримся.
Анисья смущённо прикрыла рот ладошкой и потихоньку побежала домой.
— Анисья, посуда?! — крикнул вслед Елисей.
— Потом, — не оборачиваясь и не останавливаясь, отозвалась девушка.
----------------------------------------------------
[1] Гряда — вытянутая в длину возвышенность, ряд, цепь небольших гор, холмов.
[2] Гайтан — Шнурок, используемый христианами для ношения нательного крестика
[3] Листвяк — лиственничные брёвна.
----------------------------------------------
Снежка.
… Вот и пришёл Снежкин день.
Ночью снился ей странный, красивый сон. Гуляла она на таких лугах, каких не видела ни разу. Трава на них высокая-высокая, сочная-сочная и зелёная-зелёная. А в траве той нестройным оркестром настраивались к концерту кузнечики. Где-то там, вверху, куда было тяжело задрать голову даже при призывном мычании, плескались в манящей синеве кучерявые барашки облаков. Нежные лучики солнца бережно гладили наполненную вкуснотищей травку.
Давно, ещё тогда, когда Снежка была малой несмышлёной тёлочкой, помнится, мчалась она вприпрыжку по заливному лугу, очень похожему на эти – нынешние. Как же ей было весело и беззаботно. Мать лениво отмахивалась хвостом от надоедливых слепней и задумчиво жевала сочную траву. А Снежка носилась вокруг, бодала слабеньким лобиком объёмный бок матери и радостно пела. Какое счастье – эта жизнь! Как здорово, как замечательно, что мама взяла её жить здесь, в этих травяных просторах, а Буянчика не взяла. Он так и остался маленький и мокрый лежать в яслях. А когда Снежка проснулась, Буянчика не было. Наверное, мама не захотела, чтобы он жил с ними и прогнала его. Какое-то неизвестное двуногое существо руками, приятно пахнущими маминым молоком, погладило тогда Снежку и сказало:
— Хушь ты, милушка, одыбайся. Скоро уж травка поспеет. Нарезвишьси вдосталь. Ладной коровушкой станешь.
Не понимала Снежка, что за непривычные звуки выталкивало из себя существо, но чувствовала, что не злое исходило от этого существа и ласково ткнула мокрым носом в ладонь.
Давно это было.
А сейчас она, размеренно покачивая крутым выменем, шла по заливному лугу к манящему свету.
Свет был тёплым, не слепящим и не обжигающим. Был он добрым. А там, в этой атмосфере любви и покоя, аппетитную траву жевали коровы. Мелодично перекликались колокольчики на шеях.
Вдруг из белизны навстречу Снежке выбежал Буянчик. Он остался таким же маленьким, но крепко стоял на ножках и был весел. Он не обиделся на Снежку за то, что мама взяла её жить с собой, а его – нет. Он радостный подскочил к Снежке, заулыбался:
— Здравствуй, сестрёнка! Долго ты не шла к нам.
— Здравствуй, Буянчик! — оглядываясь вокруг, произнесла Снежка.
Со всех сторон, приветливо мыча, сходились коровы и телята. Они светились от счастья. Снежка не понимала, радовались ли они тому, что она пришла к ним, или им просто было так хорошо, что грусть им была неведома. И мама тоже была здесь и нежно улыбалась своей доченьке. Где-то в дали, на краю этих изумительных лугов, ходили, лежали в травах знакомые Снежке двуногие существа. Они тоже светились и были полны счастья и покоя.
Назойливые слепни и мошка летали вокруг, но не досаждали укусами, а казалось, тоже приветствовали Снежку.
Буянчик и коровы окружили Снежку и нежно стали лизать ей глаза, нос. Тёплые струи слюней потекли по горлу. Дыхание спёрло. Что-то железное полоснуло по гортани, и слюни стали ещё горячее.
«Не бойся», — сказал Буянчик. — Мы рядом, мы с тобой. Здесь тебе будет хорошо.
Сознание замутилось. Снежка услышала ещё, как знакомый голос хозяйки произнёс:
— Благодарю тебя, голубушка, за всё, — и полетела Снежка, полетела.
Не смогла излечить Устинья Снежку.
Эпизод 5. Год 1998.
… Дремота вроде бы и ласкала рассудок, пеленой укутывала глаза, но надёжно, так, чтобы думы не дёргали струны извилин, Полянов уснуть не мог.
Он настойчиво гнал прочь нудящую, где-то в подкорке, мысль о том, что нынешний его срок на посту мэра, увы, – последний. Можно, конечно, поднатужиться и придумать какой-нибудь ход, объехать препоны закона, чтобы вновь выставить свою кандидатуру, но, положа руку на сердце, хлопоты о благополучной жизни этого его огромного мегаполиса ему порядком поднадоели. Устал Гурий Митрофанович, чего уж и говорить. Появилось необузданное желание отдыха. Вот обняла расслабленность и всё тут. И умственная, и физическая. Хотя порулить, быть обласканным почётом и вниманием, неискренним, плебейским уважением ходоков и просителей, использовать имеющиеся неограниченные возможности для личного обогащения, всё же Полянову хотелось. Он прекрасно понимал, что те, кто сейчас подлизывает ему, выстроившись в нескончаемую очередь, после оставления им поста, моментально исчезнут, и он останется один на один с тем, что успеет сейчас заготовить себе на дальнейшую жизнь. Ну ещё жена будет верной опорой. Тут тоже вопросы... Надо бы и на неё какое-нибудь направление открыть, производства запустить. Пока он в силах это сделать.
Информация из Горного Алтая была достойна его терзаний. Он резко встал с кровати и прошёл в кабинет. Номер телефона Зубова призывно чернел на листе перекидного настольного календаря.
— Извини за столь ранний звонок, Иван Семёнович! — радостно воскликнул Полянов, когда после десятого гудка на том конце провода заспанный голос прохрипел: «Зубов. Слушаю».
Ещё бы не ранний. В столице двенадцать ночи, а на Алтае четыре утра.
— Гурий Митрофанович, это Вы? — с нескрываемым подобострастием мгновенно прогнал сон Зубов.
— Я это, я. Мне нужно с тобой переговорить по очень важному делу. Когда сможешь прилететь?
Зубов на секунду замешкался с ответом, вспоминая свой рабочий график. К чёрту график. Зовёт на беседу такой человек, какие уж тут могут быть графики.
— Гурий Митрофанович, на первый рейс в Барнаул не успеваю при всём моём желании. Прилечу следующим. В обед буду.
— Встречу в аэропорту.
Зубов держал пикавшую отбой телефонную трубку и напряжённо думал: «Какая причина заставила Полянова звонить ни свет ни заря, звать к себе, да ещё обещать встретить в аэропорту? Что же надобно столичному заправиле от главы маленькой республики?
* * *
… Толпа пассажиров единым, дружным потоком вынесла Зубова в зал для встречающих. Полянова, в чём Иван Семёнович и не сомневался, не было.
«Да оно и понятно. Не царское это дело каблуки об асфальт стирать ради какого-то там руководителя маленького... малюсенького ... региона. Вероятно, в машине ждёт», — подумал Зубов и направился к выходу.
— Иван Семёнович, — раздалось рядом.
Зубов остановился. Средних лет представительный мужчина приветливо улыбнулся и, приглашая жестом пройти в VIP-зал, произнёс:
— Гурий Митрофанович ждёт Вас в кафе.
Действительно, повесив пиджак на спинку стула, в одной белоснежной рубахе, Полянов растёкся тушкой по мягким подушкам дивана и потягивал холодный сок. Стоявший рядом стол был сервирован без каких-либо изысков, но всё необходимое, и даже, может быть, чуть больше того, имелось. Заметив входившего Зубова, Гурий неожиданно легко вскочил на ноги и встретил гостя перед столом.
— Иван Семёнович, присаживайся. Откушай с дороги, а я потихоньку введу тебя в курс вопроса.
«Во, попёр галопом. Ни тебе как здоровье, как семья, работа. Сразу за горло. Эх, столица!», — поморщился в душе Зубов, но внешне виду не подал.
Есть, правда, хотелось. В самолёте поднесли так, что бы зубы помарать, только кишку растравили.
— Слыхал я, что у вас не только природа знатная, но и земли богатые, — завёл разговор Полянов. — И золотишко моют, и гора, будто очень ценного камня стоит, а, Иван Семёнович? Нам бы с тобой общими потугами жизнь свою безбедную обеспечить. Как мыслишь? Найду я здесь ребят с кошельком, а ты карту рудоносных мест добудешь. Разрешения на добычу протолкнёшь. Ну, если нужда поперёк дороги встанет, тогда и я подключусь здесь, на федеральном уровне. Ну а что? Пусть ребятишки там копошатся, роются, а нам с тобой процентики неплохие положат на печенюшки, и голова не боли. Есть возражения?
Гурий цепким взглядом впился в переносицу алтайца. А тот, решив выиграть минуту-другую, маскируясь под простачка, наполнил рюмки водкой и потянулся своей к рюмке Полянова.
«Печенюшки, как же... «Котлеты» вы трескать мастера. И ртом, и жопой» — подумал Зубов.
— Вопрос, как бы деньги сулящий, но для меня неожиданный, откровенно говоря. Давайте, Гурий Митрофанович, с прибытием пригубим.
Москвич был уверен в быстром утвердительном ответе и удивился выдержке гостя.
— Выпить оно, конечно, можно. Только за результат пить как-то приятнее, Иван Семёнович.
Зубов поскоблил ногтем за ухом.
— Карты получить я, вероятно, смогу. Есть у меня безопасный выход на нужный комитет, да и на министра тоже. Сами понимаете, светиться не охота самому. Товар щепетильный. И с подписанием разрешений, щекотливый моментик. Как-то бы обойти звучание моей персоны. Спать спокойно хочу, знаете ли.
— Никто не говорит, чтобы ты сам шёл и решал этот вопрос. Упаси Бог! Если есть варианты — подключай кого сочтёшь нужным. — замахал пухленькими ручками Гурий. — Нам важен конечный результат. А результат для нас — карта или информация.
Он на секунду задумался.
— Закину я крючок в одно государственно-бюрократическое болотце. Думаю, что черти, там рулящие, вопрос о разрешениях протолкнут.
«А нахрена тогда мне вообще этот слизняк сдался? По бумагам решать должен я, разработчики месторождений тоже мои. Карта?.. Так и с картой, при необходимости, я и сам решу.» — промелькнула мысль.
«Ладно, не такой уж я и скупердяй. Я ведь хороший. Пусть ценит. Может ещё в чём пригодится» — заглушила первую подоспевшая новая мысль.
Зубов мозговые терзания Полянова не заметил.
— Дела, как я мыслю, с большими нулями? — вопросительно посмотрел на москвича гость. — На берегу бы определиться, чтобы потом не портить отношения.
— Я считаю, что по пятаку процентов мы с тобой вправе иметь.
— Да, этого вполне будет достаточно. Наглость и жадность многих сгубили. Ну, за успех!
Домой Иван Семёнович улетел тем же вечером.
Эпизод 6. Год 1998.
Владимир Николаевич Сысоев официально числился заместителем генерального директора филиала Газпрома, но в среде местных братков ходил в авторитетах под прозвищем Сысой. Было Сысою от роду сорок лет и, несмотря на небольшой рост и некий излишек в весе, силушку борцовскую с годами он не подрастерял. Собеседники, видя его вывернутые из орбит огромные глаза, с отвращением отводили взгляд в сторону. «Пучеглазика» боялись.
Зубов решил пригласить Сысоева к себе сразу по прилёту из столицы.
Владимир Николаевич млел под ловкими руками массажистки в «подшефной» сауне, когда Колобок протянул ему телефонную трубку.
— Тебя! Ваня — три процента.
Сысой взмахом руки отправил массажистку прочь и, вытирая лицо простынёй, поднёс трубку к уху.
— Слушаю внимательно, Иван Семёнович. Трудности или радости Вас ко мне привели?
— Вопрос не местного масштаба. Жду тебя через час в «Прибрежном».
Давно таким хозяйским тоном Зубов не разговаривал. Ни тебе заискивающих нот, после которых следуют обычно просьбы помочь республике в том или ином деле, ни какого подобострастия. Даже интересно стало. Знать, действительно, чувствует масть козырную. Подъехать в кафе Сысою не западло.
Встреча прошла под хороший шашлык и настоящее «Киндзмараули». Владимир Николаевич сразу понял, чего хочет от него Ваня — «три процента». И свою выгоду он просчитал тоже сразу. Он не знал ещё, в какие цифры могут вылиться его хлопоты, но прекрасно понимал, что нулей там поболее будет, чем олимпийских колец на флаге. Москвичи на пустяки рот не разевают. Кошельки обещаются быть набитыми туго.
* * *
…Воробей целенаправленно, упрямо и с каким-то непонятным остервенением теребил своим маленьким клювиком бусинку на брошенной или утерянной кем-то сандалии. Но блестящий шарик упорно не желал отрываться от материи. Подлетела чёрная, как уголь, ворона. Воробей обиженно или возмущённо чирикнул и, вспомнив об увиденной ранее у автостанции горбушке хлеба, стремительно упорхнул прочь. Ворона опасливо обошла сандалию вокруг, попробовала осторожно толкнуть лапой и, только убедившись, что ловить её этот предмет не имеет ни малейшего желания, вцепилась клювом в бусинку.
Сысоев отбросил догоравший окурок «Парламента» в урну, стоявшую у крыльца, и вошёл в здание правительства.
Кабинет министра природных богатств и полезных ископаемых Багучакова располагался в конце коридора на третьем этаже. Приятельски кивнув охраннику, который с нескрываемым подобострастием кинулся открывать вертушку, Сысоев не спеша преодолел надраенные до блеска ступеньки. После случая, когда авторитет помог разобраться с залётными, пытавшимися отжать у мужика машину по беспределу, охранник был ему благодарен и считал теперь себя обязанным.
Владимир Николаевич, не обращая внимания на возмущённого секретаря в приёмной, вскинувшейся из-за стола и выпрыгнувшей закрыть своей внушительной грудью доступ к телу своего босса, притормозил её порыв выставленной, как тормоз, ладонью и без стука распа́хнул дверь в кабинет министра. Багучаков, изучая очередное прошение на разработку месторождения, думал, какую сумму объявить просителю за положительную резолюцию, и наказал секретарю, чтобы его не беспокоили, и поэтому очень удивился, увидев перед собой вытаращенные глаза Сысоева.
— Вы, вы кто? Как… Вы?... Нина-а!..
— Спокойно, Семён Геннадьевич, спокойно. Для возмущений повода нет. Я — Сысоев. Слыхали, я думаю?
Багучаков вышел на верхи власти из комсомольского актива, и о Сысоеве слышал лишь краем уха, а потому уставился на него с немым вопросом.
— Предложение у меня существенное и порядком денежное, — спокойно продолжил Владимир Николаевич, — но такие обсуждения положено проводить совершенно в другой обстановке. Вы же понимаете?
Сысоев многозначительно, подтрясывая тремя подбородками в сторону углов кабинета, показал пухленьким пальцем на уши.
— Если Вы не против, то мы можем прокатиться в «Киви-Лодж»? Там неплохая кухня и никто не помешает нашей беседе.
Был Багучаков по комсомольски молод душой и по-юношески же дерзок. Благополучная жизнь к тридцати восьми годам обмотала его, некогда спортивную, талию в несколько слоёв жира, и пивное брюшко наползло поверх брючного ремня. Семён в бешенном ритме прокручивал варианты «подставы». Соглашаться или нет?! Обед с человеком ещё не преступление, почему бы и не съездить на базу отдыха, тем более, что «Киви-Лодж» действительно хорошая база. Выслушать этого пучеглазика никто ему не запретит.
— Ну, извольте, и когда же? — нарочито растянуто, усердно ровняя листы служебных бумаг на столе, спросил министр.
— А моя машина у крыльца. Стол на базе накрыт. Вы не очень заняты на сей момент?
— Поедемте, — Семён Геннадьевич убрал документы в ящик стола и встал.
По дороге он напряжённо молчал, ждал, что неожиданный посетитель заведёт разговор о сути вопроса, но тот упорно болтал о пустяках. Высказался о погоде нынешним летом, помянул некоторые любимые места отдыха на Катуни, в Чемале, о своём катере на Телецком и, если уважаемый Семён Геннадьевич изъявит желание, то Владимир Николаевич может устроить незабываемую экскурсию по озеру. В скором времени показался корпус базы. Но и пройдя в зал ресторана, разместившись за богато накрытым изысканными блюдами столом, Сысоев к теме беседы так и не подступился. И только тогда, когда уже выпили на «ты», когда графин наполнили водкой «Алтай» по второму разу, мусоля потухший «Парламент», авторитет выложил:
— Есть изумительный вариант, который, как мне кажется, тебя заинтересует. Люди путёвые… Не простые… Предлагают тебе поиметь не хилый куш, Семён. Пять минут трудов, и гуляй — не чешись.
Багучаков пьяненько тряхнул головой, но совершенно трезво осознавал, что от него требуется что-то недешёвое и явно идущее в разрез с законом. Куши за пятиминутки не раздают так просто.
— О чём речь?
— А-а! — небрежно отмахнул рукой Сысой, как-будто речь идёт о чём-то несерьёзном, пустячном. — Карта нужна. О золоте. Так вроде.
Семён облапил пятернёй взмокшее вдруг лицо. Мысль истерично теребила струну совести. Поставлен на должность, чтобы охранять эти самые сведения, а тут приходят и «здрасьте, пожалуйста. Карту им!».
Крохотные остатки совести потянули из глубин порядочности невод упрёков, но «мотня» зацепилась за разлапистую корягу безудержной наживы, порвалась, и на ячее остались, застряли лишь мерзкие сопли угрызений. Но они смывались без труда, и поэтому совесть обречена была на молчание. Однако значимость своей персоны и особенно занимаемой должности терять нельзя. Цену набить — это же святое.
— Не могу я. Это служебное преступление.
— Да и то, — неожиданно легко, для Багучакова, согласился с единственным высказанным возражением министра Сысоев, — закон преступать мы не будем. Нельзя, значит — нельзя. Выпьем, Семён. Хороший ты мужик, но... взрывоопасный какой-то.
Багучаков обрадовался, что не придётся ругаться с Владимиром и застолье можно продолжить. Секунду поковырялась в голове заноза: «какой я взрывоопасный» и затухла где-то в глубине сознания.
Выползла она из кладовых памяти через три дня, когда взлетела на воздух «Тойота» министра, стоявшая у крыльца Дома правительства. Семён бегал рядом с гудящим факелом, подталкивал приехавших пожарников: «Тушите, ради Бога», и неожиданно понял, что звонит его сотовый.
— Семён Геннадьевич, что там у тебя стряслось? Машина взорвалась, что ли? Какая беда, Семё-он Геннадьевич!
— Кто это? — заорал Багучаков и осёкся.
Он понял, кто звонил. Он понял, что это было предупреждение. Он понял, что озадачились вопросом люди и впрямь не простые…
Эпизод 7. Год 1998.
… А потом, через пару дней...
Багучаков сразу сообразил, что бритоголовые мальчики на «Крузере» к кафе прибыли по его душу.
Перевернув стол со всей богатой закусью на сидевшую напротив Катерину, перекрыв им неширокий проход и отсекая тем самым «братков», Семён ринулся в другую сторону зала через центр кафе на кухню. Он судорожно перебирал в голове все варианты возможного отхода.
Служебный выход из кухни практически упирался в скалу, оставляя между стеной кафе и горой пространства метра два. Через него выносили пищевые отходы в мусорный бак, да персонал изредка выбегал в свободную минуту подымить. От выхода влево, к стоянке автомобилей, вела узенькая тропинка, которая чуть дальше начинала крутой подъём в гору. Там, за этой возвышенность, тропинка выныривала через кустарники на дорогу в аэропорт. Больно ударившись плечом о неподатливую дверь с тугой пружиной, Багучаков выскочил на улицу. Не соображая, что он делает, даже не поняв, что в лоб ему пахнуло холодное дыхание ствола «Макарова», Семён пнул бычка ниже пояса, оттолкнул моментально скорчившуюся от боли фигуру в сторону, пронёсся сайгаком через автостоянку и припустил в подъём. Пуля вырвала небольшой фонтанчик пыли прямо около ноги, но Семён не остановился. Выстрела слышно не было из-за гула проезжавших по трассе машин, однако второй фонтан взвился чуть впереди Бугачакова. «Не уйти», — стукнуло в мозгу, и Семён, загнанно дыша, опустился на камень.
— Не порядочно ведёшь себя, Семён Геннадьевич! — вылезая из джипа, встретил Сысой упрёком беглеца, которого подвели братки. — Дерёшься, бегаешь. Не дети ведь мы с тобой. Солидные люди. Ты же у нас целый министр республики. Давай и дела по - солидному решать.