След Всполоха
И когда глаза с потрескавшимися зрачками вот-вот должны были вырваться из глазниц, перед ними возникла узкая полоска света. Пётр ударился в это место, тем последним, что оставалось – своей сутью. И, осознавая, что всё телесное разрушилось в пыль, он наконец-то обрёл свободу.
Сознание… Единственное, что сохранилось после прохождения тоннеля. Воспарив, Пётр представил себе человеческое тело, лёгкое и прозрачное, и оно немедленно возникло в воздухе. Точка переместилась к телу и вошла в него через отверстие в центре лба. Он приподнялся над каменным полом и огляделся. Посреди пещеры лежал чёрный камень, тот самый, на котором долгие годы покоился птеродактиль. С правой стороны камня Пётр заметил трещину и сразу осознал, как он сюда попал. Мысль, что он оказался действующим лицом своих же галлюцинаций, его не беспокоила.
Пронзив своды пещеры, он вылетел на свободу. Поднявшись к облакам, Пётр заметил, для чего он прибыл сюда – Разум, который засеивался в подходящее для развития тело, и собирался, когда приходило время сбора урожая. Разум, противопоставляющий себя необъятности и стремящийся с нею слиться.
Пётр мысленно устремился к ущелью, такому знакомому по предыдущим снам, и тут же оказался над ним. Он чувствовал энергетические вихри, и всё, что он понимал и ощущал, проходило сквозь его прозрачное тело. Наверное, так воспринимает хрупкая ранимая душа флюиды, излучаемые мозгом.
Пётр видел, как Йоки, сидящие на траве и внимающие Голосу, внезапно исчезли. На краю пропасти стоял одинокий Йоки. Он двинулся вперёд, но не упал, а продолжал идти прямо по воздуху. Невдалеке другой неожиданно раздвоился, его красный двойник с похотливым взглядом создал жёлтого с аурой печали. Третья копия, наполненная зелёным свечением, олицетворяющая спокойствие, породила синюю, сосредоточенную на Возвышенном. А когда возникло фиолетовое излучение, то двойники пропали, и всё началось сначала.
На другом краю скал могучий вихрь поднял в поднебесье каменный обломок утёса и с шумом бросил в океан. Падая, многотонная глыба рассы́палась на мелкие частицы; около самой воды ураганный ветер подхватил их. Они застыли, образуя замысловатые узоры, и, направленные могучей силой, вновь разделились…
Маленький мальчик, стоя на вершине скалы, забавлялся, притягивая облака и сгущая их в тучи. Он поднимался ввысь сияющим лучом и, превращаясь в ветер, отгонял тучи к океану, заставляя проливаться их бешеным водяным потоком. А когда в небе появился огромный птеродактиль, изрыгающий пламя из зубастой пасти, то ветерок догнал его и обратился в маленького Йоки. Он весело смеялся, крепко держась за чешую на спине чудовища. Ящер, повернув голову, тоже улыбнулся мальчику, а потом исчез, и Йоки, падая в океан, продолжал смеяться.
Солнце прикоснулось к горизонту, собираясь покинуть эту сторону планеты. Пётр увидел, что все Йоки, живущие в ущелье, собрались на ровной площадке и, сложив вместе ладони, застыли в молчании. Они стояли до тех пор, пока не исчез последний луч Светила Дающего Жизнь, и небо пронзилось светом звёзд. Тогда Обладающие Знанием, всё также молча, разошлись по своим жилищам отдыхать и накапливать энергию к следующему дню.
Всё это Пётр воспринимал без удивления. Его сознание расширилось, и происходящее спокойно заняло в нём предназначенное место. Он подумал, что уже всё увидел и понял, как вдруг его потянуло вверх. Это произошло против ЕГО воли, потому что воля здесь, не имела никакого значения.
Пётр почувствовал себя игрушкой, которую подбрасывает ребёнок, и начинает пеленать, обращаясь, как с живой. Пётр проскочил заоблачную дымку, ворвавшись в космическую безграничность.
Он прошёл сквозь энергию, окружённый причудливыми образами, сообщающимися между собой на Божественном уровне. И, сопровождаемый лучом, углубился в пустоту Вселенной.
Оставляя позади себя звёзды и целые скопления созвездий, он замечал, как от некоторых из них исходят такие же лучи, направленные к только им известной точке. Пётр пронзал Галактики и Метагалактики, и чем ближе он приближался к центру Вселенной, тем медленнее становился поток энергии и усиливалось свечение.
Пётр увидел огромный потрескавшийся будильник, в котором вместо стрелок были удлинённые Метагалактики, а цифры заменялись огромными «чёрными дырами», каждая из которых стремилась втянуть стрелки в своё чрево. Стрелки извивались и вместо себя вталкивали в ненасытные утробы цифр всё, что попадалось на пути. Зачарованный этой картиной, Пётр застыл, позабыв обо всём, и не заметил, как оказался возле большой стрелки. Она подхватила Петра и резко бросила его в ближайшую «чёрную дыру», всосавшую одновременно несколько планет и одну маленькую звёздочку. Стрелка, воспользовавшись этим, проскочила дальше.
Петра втянуло, расплющило, разорвало на куски, соединило с каким-то Разумным творением иного мира, прибавило несколько щупалец и выплюнуло в пустоту. Пётр закрыл от ужаса глаза, а когда открыл, то оказался в палате. Всё было хорошо и спокойно. За окном тополь раскачивал голыми ветками, маленький воробей стучал клювом о раму. Но что-то было не так. Пётр осмотрелся и… увидел. На кровати, в его пижаме, спал старый будильник с облупившимся корпусом. А сам он висел на стене вверх ногами и, равномерно покачивалась из стороны в сторону, выстукивал такое привычное: «тик-так, тик-так, тик-так…
Пётр проснулся и поймал себя, на радостной улыбке. «Это сон, – подумал он, оглядывая свои большие, со вздувшимися венами руки. – Это опять только сон…
Впервые за целый месяц лечения Пётр захотел горячего душистого чая, такого, какой он пил дома. Великолепный, бодрящий напиток из напитков. Молодцевато спрыгнув с койки, Пётр присел раз десять, удивляясь лёгкости тела. Насвистывая, Пётр умылся, тщательно заправил постель и выглянул в коридор, хитро прищурив глаз. За столом восседал взлохмаченный Василий, склонившись над фолиантом неимоверной толщины.
Пётр подсел сбоку, потянул вниз бороду, крякнул. Василий оторвал взгляд от книги.
– Ты чего вылез? – посмотрел он на часы. – Рано ещё… Иди спать.
– Да я… того… – Пётр потёр переносицу. – Чайку бы горячего. Хочется… Давно не пил.
– Чайку? – изумился Василий.
Санитар достал из стола стеклянную банку, пачку заварки и кипятильник.
– Сходи, воды принеси. – Попросил Василий. – На кухню не ходи, там ещё закрыто.
Пётр кивнул и умчался за водой…
Заварили чай, разлили в лёгкие пластиковые стаканчики.
– А ты чего читаешь? – отхлёбывая, спросил Пётр.
Подобревший Василий бережно погладил книгу.
– Учусь я… – тихо сообщил он. – В медицинском институте, заочно.
Пётр кивнул в знак одобрения.
– Хорошее дело, хорошее. А будешь кем?
– Известно кем… Людей лечить буду. От болезней всяких, лекарства придумывать новые. Чтобы все болезни сразу отходили от человека… – похоже, Василий оседлал любимого конька.
– Вон снова какой-то вирус обнаружили, не слышал?
Пётр мотнул головой.
– Даже описали симптомы. Вызывает безумство… – Василий осёкся, поняв, что сказал лишнее. – В общем, по телевизору показывали.
Пётр отставил пустой стаканчик.
– Я телевизоров не смотрю, – заявил он.
– А чего? – удивился Василий. – Между прочим, успокаивает хорошо. У нас цветной стоит, на втором этаже, за библиотекой. Четыре программы. Рекомендую настоятельно, – и, понизив голос, – Эльза Владимировна очень любит, если телевизор смотрят…
Пётр придвинулся поближе.
– А он и сейчас показывает? Посмотреть там, чего можно?
Василий захлопнул книгу, выключил лампу.
– Пойдём…
Пётр двинулся за ним, крайне заинтересованный. Дома на телевизионные страсти не хватало времени, да и со слов Настёны, смотреть там вовсе нечего. Хотя сама она часами просиживала около телевизора и иногда пересказывала наиболее важные (с женской точки зрения) передачи, события и кое-какие фильмы.
Так, на середине жизненного пути в существование Петра ворвалось телевидение: новостями, художественными фильмами и научными передачами. В-последних Пётр (вспоминая двух соседей по палате) пытался найти что-нибудь, что слышал от учёных. Иногда кто-нибудь настойчиво навязывал свою трактовку той или иной главы из Библии. Например, один мужичок из секты твердил о своей миссии на Земле, ниспосланной ему Всевышним, но болтал такую несусветицу, что Петру приходилось переключать телевизор на другой канал.
Во время ночных дежурств Василия Пётр приходил на вахту, и они подолгу беседовали. Пётр рассказывал о сновидениях, не забывая упоминать, что они вот уже месяц, как не посещают его. А тот поведал про свою жизнь, правда, скуповато: его расположенность к Петру заключалась в том, что пациент выздоравливал. Может, не настолько быстро, как хотелось, но разговоры, этому способствовали. Дошло до того, что Василий стал поручать мелкие обязанности Петру, которые тот выполнял с полной ответственностью, – соскучился человек по работе.
Став почитателем «голубого экрана», он вновь испытал пустоту в груди. Но это была не та безысходность, преследовавшая его после первых, непонятных сновидений, а тревога и необъяснимое чувство опасности.
А началось всё с прискорбного известия о митрополите, который приезжал в Лысогорск. Совершая церковную миссию в Оптину Пустынь, владыка и сопровождавшие его духовные лица погибли самым странным образом. Подробности были опущены, но сообщалось, что произошло это сразу же после молебна.
В тот же день вечерние новости известили о таинственном исчезновении тибетских монахов. Правда, Пётр, опечаленный смертью митрополита, невнимательно слушал сообщение, однако, из более подробного репортажа с места событий стало ясно, что люди эти играли определённую роль в духовном развитии человечества. И надо же, пропали, все до единого. Выдвигалось множество гипотез – от похищения до ухода в специально подготовленные пещеры под землёй, но ни одна из них не подтвердилась.
В течение трёх недель каждый информационный выпуск почти наполовину состоял из репортажей со всех уголков мира о вооружённых конфликтах.
В иной день диктор сообщал о сотнях, тысячах раненых и убитых, что очень расстраивало Петра. Одно время он пытался переключиться на чтение книг, но «телевизионка», будто искусительница, манила к себе. И Пётр снова проскакивал мимо библиотеки, устраиваясь в излюбленном кресле напротив экрана.
А сообщения становились все более невероятными и выходили под общим названием «Сенсация дня» в каждом выпуске новостей.
…в Южной Америке, в результате чудовищной силы землетрясения, произошёл гигантский разлом земной поверхности от Атлантики до Тихого океана. Материк разделился на две части. Количество жертв катастрофы и наводнения уточняется. Ущерб оценить невозможно.
…ООН не прекращает работу круглые сутки. Создаются специальные комитеты спасения. Комментарии специалистов, в лучшем случае сводились к одному: мол, не паникуйте, сохраняйте спокойствие, катаклизмы в природе были, есть и будут.
На фоне этого почти никем не замеченной прошла информация, что митрополит и не умирал вовсе, а куда-то уехал со всеми старцами из Оптиной Пустыни. Однако и эту версию опровергли, придумали новую, ещё более запутав Петра.
Дальше события развивались, словно в кошмарном сне. Да что там сон!
…на Австралию обрушилось невиданной мощи цунами. Невероятно, но волна сформировалась в непосредственной близости от материка, за короткое время, и предсказать катастрофу никто не успел. Разрушив кромку побережья, волна смыла всё на своём пути, преодолела Индийский океан, и уже слабенькой полутораметровой волной достигла восточного побережья Африки. Корабли морских сил США, включая авианосец, крейсеры сопровождения и миноносцы, патрулировавшие в этой части океана, исчезли. Ядерное и химическое оружие эскадры отравило по меньшей мере третью часть океана.
Подобного человечество не знало.
Затем последовали сообщения из островных и прибрежных стран, их население охватила паника, которой сопутствовали убийства, грабежи, мародёрство…
А тут ещё повысилась солнечная активность: на землю обрушилась невиданная доселе засуха.
Стало страшно. И ничем происходящее объяснить было невозможно.
Телевизор работал круглосуточно, и чтобы смотреть его постоянно, – нужно было быть очень хладнокровным человеком.
Пётр стал именно таким. Он как бы участвовал в событиях, но одновременно находился в отрешённости.
В самой лечебнице некоторые больные стали попросту буйными. Одной палаты не хватало. Выделили вторую, рядом. Но вскоре и она переполнилась. Всё внимание персонала было приковано к ним. А лёгкие больные переводились на щадящий режим лечения. К слову, Эльза Владимировна нашла состояние Петра удовлетворительным и готовила пациента к выписке.
Во вторник, 23 марта диктор появился на экране в солнцезащитных очках и стал гундосить о вирусе, про который уже упоминал Василий.
А именно: в районе стран Персидского залива был обнаружен некий вирус (английское название Пётр не понял, но по-русски звучало как вирус, вызывающий «саморазрушение начала человеческой активности») с инкубационным периодом в сто пятьдесят дней, следствием которого, по многочисленным наблюдениям, являлась зеркальная лепра. Этот вирус намного страшнее СПИДа, вызывающего всего-то подавление иммунной системы, поскольку человек заражённый (а передавался он пристальным взглядом), не то чтобы сходил с ума, но мог запросто убить, искалечить самым садистским образом любого, в том числе и себя. Это походило, скорее, на полное уничтожение инстинкта самосохранения и вообще всякого страха перед чем-либо. В качестве защиты рекомендовали носить тёмные очки, избегать всяческих контактов с людьми с пристальным взглядом. По правде говоря, эти советы напоминали совет кролику, который, увидев льва, должен перейти на другую сторону улицы. Эпидемия вируса распространялась «с быстротой взгляда». И неизвестно, что может её остановить.
В мире воцарился хаос…
Вечером поступило много новых больных. Никто, кроме персонала, не видел, что это за больные. Но просочились слухи об опасности прибывших. Все они были в смирительных рубашках и с чёрными повязками на глазах. Остальное можно было только домысливать. Новеньких разместили во втором блоке, а к двери поставили дежурного в чёрных очках.
Ритм отлаженной жизни нарушился. Пётр полез было за разъяснениями к Василию, но тот, пребывая в возбуждённом состоянии, отмахнулся и сказал, что тебя, мол, вообще, пора отсюда ногой под зад. Закалённый кошмарными снами кочегар не обиделся и удалился в «телевизионку». Однако с экрана неслась такая ахинея, что слушать её вообще стало невозможно. Собравшись прогуляться, Пётр направился к двери, где его перехватила Эльза Владимировна, любезно предложившая проследовать за ней.
Через некоторое время Пётр топал по рыхлому мокрому снегу в сторону районного центра, неся под мышкой справку о пройденном курсе лечения. Любуясь весенним солнцем, он неторопливо отмерял километры, с каждым шагом отдаляясь от пережитых тревог и беспокойства, приближаясь к обновлённой, если не сказать новой жизни. И пока надеялся, что жизнь эта принесёт ещё много радостного и хорошего. Пока…
Глава 8
В субботу, после бани Пётр с Анастасией ждали гостей. Выздоровление мужа Настя расценивала, как Божью милость и, пройдясь по всем домашним загашникам, накрыла стол отменно. В центре среди разносолов – капусты с морковью, огурчиков, яблок, помидоров, сельдерея – возвышались две литровые бутылки первача, заморённого лавровым листом, и наливки: вишнёвая, малиновая, смородиновая.
Пришло человек пятнадцать и подходили ещё – этих не считали, просто раздвигались, освобождая места, да подставляли лафитнички с тарелками.
В начале, как и полагается, разговор шёл о хозяевах, – хвалили. Второй темой была болезнь Петра, – поругивали. Спрашивали все по очереди, выпытывая подробности жизни Петра в «санатории». Пётр, едва пригубивший наливку, смущался и рассказывал о нелёгкой доле, выпавшей врачам лечащим душевнобольных. Более всего превозносил он Василия, и все поняли, что Эльза Владимировна далеко не самая важная персона. Пётр горячился, доказывая обратное, но гости уже преодолели первую стадию опьянения и требовали музыки.
Достали гармонь с колокольчиками (редкий экземпляр). Бабы затянули плясовые частушки. Пётр, обидевшись, выпил один за одним, несколько стопарей первачка, закусывая мочёной «антоновкой», и уставился на Матвея Ивановича.
– Вот скажи мне, Матвей, – обратился он к фельдшеру, – ты в Бога веришь?
– Чего? – не понял тот.
– В Бога, говорю, веришь? – Переспросил кочегар.
– Ну конечно, верю. – Отмахнулся Матвеич. – Тебе-то чего.
– А как ты в него веришь? – Пётр сжал его руку.
– Как, как. Верю, и всё!.. – Рассердился фельдшер. – Слушай, Петь, ты бы спросил у попа нашего, а? Он, так сказать, лицо духовное и всё тебе расскажет…
Пётр отпустил фельдшера, вздохнул и одним глотком осушил рюмку с наливкой. Подсел, вернувшийся с перекура, Яков Акакиевич. Обнял, дыша табаком и щекоча усами ухо Петра.
– Ну ты чё, Петь, загрустил-то! Нельзя нам теперича грустить, – он отстранился и взялся за бутыль с малиновкой, но передумал, разлил беленькой. – Давай за выздоровление!
– Давай, – согласился Пётр.
Выпили, закусили салатом.
– Хороший у тебя самогон Настенька делает, – чавкая, заключил ветеринар.
– Ага… – отозвался Пётр. – Слышь, Акакич, ты телевизор смотришь?
– Не-а, – добродушно пробасил Яков Акакиевич. – Некогда. Да и вообще со скотом что-то непонятное творится, холера ему вбок. Эпидемия какая-то, вроде чумы. Сегодня, вона, снова две тёлки взбесились, пришлось того… – он крякнул.
– И давно это? – насторожился Пётр.
– Чего давно? – Не понял Яков.
– Бесятся, давно, эти? – Пётр указал в сторону скотного двора.
– Ага… – кивнул Акакич.
Ветеринар хотел ещё что-то сказать, но здесь подскочила Мария Тимофеевна и потянула танцевать.
Пётр поискал глазами отца Николая. Попа нигде не было, очевидно, уже ушёл. Не пристало батюшке при народе много пить. И хозяин дома ещё опрокинул стаканчик, занюхивая. Хмельные мысли посетили отяжелевшую голову. «Вот и напился», – облегчённо подумал Пётр, словно всю жизнь мечтал об этом. А гости все плясали, чуть не проламывая половицы. Пили и закусывали, кто как хочет – гулянка достигла своей вершины.
Пётр краем глаза заметил, что сбоку подходит Настя, держа в руках чугунок.
– Напился, что ли, уже?! – Возбуждённо шепнула она, поставив посудину на край стола.
– Да нет, Настён, что ты! – ответил супруг. Взгляд он на жене сосредоточить так и не смог.
– Чего нет-то? Иди – подыши свежим воздухом.
Пётр кивнул, попытался встать, но у него ничего не получилось.
– И правда, напился… – улыбнулся он. – Настён, помоги, а. Спать уложи. Устал я сегодня, устал.
Он уткнулся в её живот, крепко закрыв глаза.
– Пётр, не дури, – Настя обняла мужа, поглядывая на гостей. – Слышишь, айда уложу, что ли… Петь, не засыпай. – Она потрясла мужа за плечо.
– Встаю, встаю… Встаю и иду спать…
С помощью мужиков Петра отнесли в спальню, раздели и уложили. Настя, заботливо поправляя одеяло, погладила мужа по голове и нечаянно наткнулась на седую прядь. Она вздохнула, вспомнив молодого Петра, и необъяснимая жалость то ли к себе, то ли к супругу, охватила её. Отмахнувшись от наваждения, Настя выключила свет, но ещё раз оглянулась на мужа, будто хотела навечно запечатлеть в памяти…
* * *Утро выдалось ясное, чистое. Солнце, выкатившись из-за горизонта, подтапливало съёжившийся на крышах снег. Оголённая земля парила и уже подсыхала. Вдалеке тревожно кричали грачи. Пётр, включил телевизор и снова нырнул под одеяло. Слегка кружилась голова, сушило горло, слабая тошнота волнами подкатывала изнутри.
Экран оставался тёмным. Пётр поднялся и в сомнении топтался рядом: то ли поваляться ещё, то ли заняться хозяйством. Неожиданно из кухни раздался пронзительный визг Насти:
– А-а-а! Крыса!!
Пётр, забежав в жаркое, пропитанное запахом чеснока и куриного бульона помещение, наткнулся на Настю, округлившимися глазами смотревшую под тумбочку, где находилась раковина с умывальником.
– Там… – показывала она пальцем.
Пётр схватил кочергу и зашурудил под тумбочкой, разгоняя по сторонам ошмётки пыли и мусора. Мурка, выгнув дугой спину и прижав уши, свирепо урчала.
– Да нет там никого, – сказал Пётр, поднимаясь с колен.
– Как нет?! – дрожащим голосом возразила Настя. – Вот такая проскочила, – она показала, каких размеров была крыса, – еле пролезла…
– Откуда выскочила-то? – недоверчиво спросил супруг, не понимая, как вообще может существовать такая крыса.
– Из-за печки, вон оттуда… Как хрюкнет… – Настёна поджала губы.
– Ага… – улыбнулся Пётр, заглядывая за печь. – Может, она мычала, а не хрюкала?
Дыра действительно была. Большая дыра, можно сказать, огромная – в три кулака.
– Да… И, правда, нора… – Пётр почесал голову, прикидывая, чем можно заделать лазейку. – Плохо дело, если крысы завелись…
– Петь, бузины надо. – Настя тронула мужа за плечо. – Если крысы завелись, их бузиной отпугивают. Разложишь веточки по углам, – они и уйдут. Не по ним запах…
– Бузины? – переспросил Пётр. – Где ж её сейчас взять? Рано ещё, сухая вся она, соку не набрала… Может, спросить у кого?
– Да ты что! – вскрикнула Настя. – Растрезвонят по всей округе, – крысы завелись! Сходи, наломай хоть какой-нибудь, всё пахнуть будет.
Петру не хотелось никуда ходить, даже хорошая погода не соблазняла.
– Настя, давай завтра. Сейчас дырку заделаю, а завтра схожу. Сколько хочешь принесу!
– «Давай завтра»! – передразнила Настя. – А они ночью ещё нор понаделают, перегрызут все, что можно и тобой в придачу закусят. Побойся Бога, сходи! – резко повысила она голос.
Пётр отступил на шаг назад: за всю их семейную жизнь, не случалось, чтобы на него кричала жена.
– Чего встал-то! Собирайся живее! Ой, лихо ты лихо, крысы его не беспокоят, надо же!
Пётр и обидеться не успел, как Настя села на стул и заплакала. Прямо хоть из дома беги…
– Настён, схожу я сейчас… – бормотнул Пётр, одевая старый ватник на голое тело. – Ну не плачь, велика беда, что ли, я мигом… – и выскочил за дверь.
Впопыхах вместо топора он взял ржавую лопату. Истерика жены испугала Петра, выбила из равновесия. Углубившись в сосняк, Пётр, сам не зная зачем, принялся ожесточённо копать на бугорке. Где-то в глубине него отдавалась эхом фраза Насти: «бузины надо… бузины надо», но он упрямо копал здесь, со скрипом вонзая лопату, нажимая на неё ногой в резиновой галоше. Пот ручьями заливал лицо, струился по спине, капал в свежевырытую яму. И когда бессознательная ярость стала утихать, лопата наткнулась на сосуд необычной формы. Пётр остановился, только сейчас обратив внимание на участившееся дыхание. Он наклонился и принялся рассматривать предмет. Лопата так и осталась косо торчать в бесформенном углублении, где виднелись обрубленные корешки.
«Приди всадник, имеющий лук», – произнёс Пётр вслух. Откуда взялись эти слова, объяснить было невозможно. Они просто появились в сознании. Пальцы сложились в фигуру, которую он видел на иконах в церкви, где Иисус Христос благословлял смотревших на Него, и которой католики до сих пор осеняют себя крёстным знамением. Руки потянулись к сосуду, пройдя сквозь стенки, проникли вглубь. И сосуд оплавился, словно его окунули в тысячеградусное пламя, стекая на землю прозрачными каплями. Перед лицом Петра возник столб света, переливавшийся неземными оттенками. Постепенно он превратился в нечто, напоминающее тех созданий, кои совсем недавно являлись к Петру в кошмарных снах. Пётр опустился на колени и воскликнул: «Боже! Боже! Избавь меня»…
Но его прервал голос.
– Ты исполнил это, человек! Как же долго я ждал!
Фигура пошатнулась, раздулась до необъятных размеров и ярким смерчем взметнулась в небеса.
Пётр закрыл глаза, а когда открыл, то перед ним, скрестив ноги, восседал волосатый Йоки и блаженно улыбался.
– Кто ты? – прошептал Пётр, боясь, что безумие снова овладеет им.
– Я? Я джинн. – Спокойно ответило существо.
– Кто???
– Джинн, – собеседник зевнул. – Я являлся тебе во снах как а-Джи…
– Но ведь сны – это сны! – воскликнул Пётр. – Такого не бывает в реальности!..
– Ты знаешь, что такое реальность?.. – улыбка сошла с лица джинна.
Пётр замялся.
– Не произноси слов, значения которых ты не понимаешь.
– Реальность – это я, Солнце, цветы, деревья… Это всё то, что привычно…
– А я? – перебил джинн. – Я привычен? А если нет, то, значит, не существую? – улыбка вновь коснулась его лица.
– Да… То есть… Я не знаю.
– Вот видишь. Мы вернулись к началу, – джинну, видимо, доставляло удовольствие разговаривать с кем-то, кроме себя. – Я, например, думаю, что я более реален, чем дом или плоть. Всего этого скоро не будет, – он махнул рукой, – а я останусь. Значит, я больше, нежели реальность.