Новая Эра. Зов Крови
– Работают? – переспросил Шон, прищурившись. Его рука инстинктивно потянулась к бластеру, но он одёрнул себя.
– Ну, я лично не проверял, – Рик пожал плечами. – Но сохранились записи наблюдений, сделанные первыми колонистами. Там есть описания, схемы, принципы взаимодействия. Когда мы только перебрались в Элиатею, меня потянуло в архивы – захотелось понять, что мы потеряли. Дик тогда посмеивался, говорил, что я из механика превращаюсь в библиотекаря. А я… я просто хотел знать правду. Оказалось, что многие древние технологии – не просто легенды, а вполне реальные вещи, просто мы разучились их понимать, потому что утратили связь с тем, что Хранители называли «полем сознания».
– А что делает Зеркало Эха? – спросил Кайл, мгновенно переключившись на новую тему и забыв о своей Машине. Его глаза горели не меньше, чем у Рика.
– Позволяет «увидеть» эмоциональный и информационный след, оставленный на предмете или в месте. Не просто историю, а чувства, мысли людей. Для Наставников – возможность услышать голоса прошлого, восстановить утраченные знания по отпечатку, который оставляет эмоция. Представь, что можно взять старую книгу и не просто прочесть её, а почувствовать, что испытывал автор, когда писал её. Его сомнения, его радость.
– Жуть какая, – пробормотала Кейси, поёжившись, но в её голосе не было страха, только любопытство. – Представь: заходишь в комнату, где пытали людей, а там стены кричат от боли. И ты это слышишь. Видишь.
– Хранители умели с этим работать, – ответил Рик. – Они не позволяли эмоциям захлестнуть себя. У них были ступени посвящения, долгие тренировки по ментальной защите. Иначе можно сойти с ума, утонуть в чужой боли. Это требовало огромной внутренней силы и чистоты намерений.
– И ты думаешь, всё это существует? – спросил Дик, до сих пор молча изучавший карту звёздного неба, где пульсировала метка – направление сигнала. Он не вмешивался в разговор об артефактах, но краем уха всё слушал.
– Я думаю, что Ковчег, если он существует, может быть самым главным артефактом, – Рик сделал шаг вперёд, в круг света, и все невольно посмотрели на него. – Возможно, именно там хранится то самое Ядро Наследия, о котором говорила Клера. Или даже больше. Может быть, это не просто хранилище, а ключ к пониманию того, кто мы такие и зачем пришли на Сирину. Первые колонисты знали что-то, что мы забыли. Что-то важное.
– Почему мы не заметили саму Машину и исходящий от нее сигнал раньше? – Дик перевёл взгляд на Кайла, возвращая разговор в практическое русло. – Мы прожили в замке пять лет, изучили его почти досконально. Надзор прочёсывал замок вдоль и поперёк во время нашего нахождения там, и после нашего побега. Там каждый камень обыскали по несколько раз.
– Потому что он идёт в обход всех стандартных частот, – Кайл оживился, снова тыкая в графики. – На древнем коде, основанном на квантовой запутанности и… и на чём-то ещё, что я пока не понимаю. Это как если бы сигнал шёл по параллельному измерению. Надзор не мог его перехватить, потому что не знал ключа. А ключ – это, видимо, сам Хранитель. Или его кровь. Или… ну, вы поняли. Тея. – Он посмотрел на неё с благоговением, смешанным с научным интересом. – Ты должна была активировать его своим присутствием. Или, может, твои сны…
Все взгляды снова устремились на неё. Тея почувствовала, как Шон чуть крепче сжал её пальцы под столом. Вместо страха в груди разрасталось странное, почти эйфорическое возбуждение. Сигнал. Послание. Значит, она не одна? Значит, есть кто-то ещё? Где-то там, в глубинах космоса, кто-то ждал её? Сны, мучившие её последние недели, обретали смысл. Это был не просто кошмар. Это был зов.
– Мы должны найти этот Ковчег, – твёрдо сказала она, и её голос прозвучал неожиданно громко в тишине зала. Она встала, высвобождая руку из ладони Шона, и подошла к голограмме, вглядываясь в пульсирующую метку. – Если там ответы, я обязана их получить.
– Нет, – резко возразил Дик, тоже вставая. Его кресло с глухим стуком отъехало назад. – Мы должны сначала понять, что это такое. И кто ещё может его искать. Сигнал идёт в космос. Значит, его могут принять не только друзья. Если у Дарена были сторонники за пределами Сирины, если о Ковчеге знали другие колонии, которые не вышли на связь…
– Дарен мёртв, – напомнил Шон. Его голос был спокоен, но в глазах читалась настороженность. Он тоже поднялся и встал рядом с Теей, демонстрируя, где его место.
– Но у него могли быть ученики. Последователи, о которых мы не знаем. Люди, которые разделяли его идеологию и ждали своего часа, – Дик обвёл взглядом присутствующих. – Кейси права: на юге кто-то мутит воду, используя старую символику. Не Надзора, а именно Хранителей. Искажённую, перевёрнутую, но узнаваемую. Агитаторы называют себя «Истинными Хранителями» и обещают людям вернуть «золотой век». Это не совпадение. Кто-то знает о Ковчеге. Или, по крайней мере, хочет, чтобы люди думали, будто он знает. И использует это, чтобы раскачать ситуацию.
– Тогда тем более мы должны опередить их, – Тея встала напротив брата. Её движения были резкими, решительными. – Дик, я не прошу разрешения. Я говорю тебе как факт: я пойду. Одна, если нужно. С Кайлом, если он согласится помочь. Но я не могу больше сидеть в этой золотой клетке, в этом музее собственной жизни, и ждать, пока кто-то другой решит мою судьбу. Я не экспонат. Я Посвящённая. И если мой дар – это ключ, я имею право узнать, что за дверь он открывает.
– Тея… – начал он, сделав шаг к ней, но она перебила. В её голосе зазвенел металл, тот самый, который Дик слышал только в минуты крайнего напряжения – когда она решала направить горящий флаер в стену, когда заносила клинок над Дарреллом.
– Ты сам сказал четыре года назад: я не ребёнок. Я не та маленькая девочка, которую ты учил стрелять в замке Фрайна. Я последняя из рода Хранителей. Во мне течёт кровь Клеры. И, как выяснилось, кровь Даррелла. – Она на секунду запнулась, но продолжила твёрже, глядя ему прямо в глаза. – Если есть шанс узнать правду о себе, о матери, о том, ради чего она погибла, я им воспользуюсь. И никто меня не остановит. Даже ты. Даже если ты запрёшь меня в самой надёжной камере, я найду способ сбежать. Ты же знаешь.
В комнате повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Слышно было только, как гудит система вентиляции и потрескивает голограмма. Кейси смотрела на Дика с выражением «я же говорила – бесполезно». Рик и Кайл затаили дыхание, боясь пошевелиться. Шон медленно поднялся и встал рядом с Теей, положив руку ей на плечо. Без слов, но жест был красноречивее любых речей: я с ней. Куда бы она ни пошла.
Дик долго молчал, глядя на сестру. В её серых глазах горел тот самый огонь, который он видел в ней в детстве, когда она, двенадцатилетняя, требовала научить её стрелять, когда отказывалась прятаться, когда впервые взяла в руки трость-шокер. Сейчас этот огонь стал ярче, жёстче, но не потерял своей чистоты. Она была права. Во всём права. И если он сейчас запретит, она пойдёт одна. Или с Шоном. И, скорее всего, погибнет. А если погибнет она, погибнет и часть его самого.
– Хорошо, – наконец сказал он, и в его голосе прозвучала усталая капитуляция, смешанная с уважением. – Но сначала мы летим в замок. К этой твоей Машине. Нужно получить полное сообщение, а не обрывки. Нужно убедиться, что это не ловушка. И если там есть хоть малейшая угроза для тебя – я запрещу эту экспедицию. Лично свяжу и запру в самой надёжной камере Магистрата, где даже уборку дроны делают раз в полгода. Поняла?
– Поняла, – кивнула Тея, и в уголках её губ мелькнула тень улыбки. Это была их старая игра – он всегда пытался её защитить, она всегда находила способ вырваться.
– Кайл, проведешь нас всех к Машине. – Дик перевёл взгляд на парня. – Собери всё необходимое оборудование. Самое компактное и надёжное. И возьми запасные батареи для сканеров. Если это правда передатчик, поля там могут быть мощные.
– Я готов! – Кайл аж подпрыгнул на месте, едва не сбив голограмму. – У меня уже всё упаковано! Я же знал, что вы согласитесь! У меня даже есть портативный генератор для питания сканеров в условиях повышенной радиоактивности! И термальные одеяла! И…
– Кайл, – мягко остановила его Кейси, – успеешь ещё похвастаться.
– Рик, ты остаёшься здесь. – Дик повернулся к механику. – Будешь координировать с базой, держать связь, следить за обстановкой на планете. Особенно за южными рудниками и за этими «Истинными Хранителями». Если что-то пойдёт не так – ты наш голос в Совете. И приглядывай за Кайловыми дронами, чтобы они не разнесли полгорода, пока мы в отъезде.
– Принято, – Рик кивнул, хотя в его глазах мелькнула тень разочарования от того, что он остаётся. – Присмотрю. Только вы там поосторожнее. Подземелья Фрайна не прощают глупостей. Мы с Кайлом кое-какие старые схемы нашли – там такие ловушки понатыканы, что мало не покажется.
– С этим мы справимся, – кивнул Шон.
– Кейси… – Дик посмотрел на невесту, и в его взгляде мелькнуло что-то личное, тёплое, что редко пробивалось наружу при посторонних. – Ты тоже остаёшься. Присмотришь за Советом, пока меня нет. И за Риком, чтобы он не ушёл в свои архивы с головой и не забыл поесть. И за Кайловыми дронами, и вообще за всем. Ты у нас главный специалист по наведению порядка.
– Я всегда присматриваю, – она усмехнулась, подходя и касаясь его руки. – Только ты тамне геройствуй сверх меры. Понял?
– Обещаю, – серьёзно ответил он, и в его глазах на мгновение мелькнула та самая редкая, тёплая улыбка, которую Кейси берегла как зеницу ока. – Вылетаем завтра. Всем готовиться.
Когда приказ был отдан и все разошлись по своим делам, Шон задержал Тею в коридоре. Он мягко, но настойчиво прижал её к стене, загораживая от остального мира своим телом. В его тёмных глазах, всегда таких настороженных, сейчас плескалась неприкрытая тревога, смешанная с любовью.
– Ты уверена? – спросил он тихо, почти шепотом, хотя вокруг никого не было. – Это может быть опасно. Даже не так – это наверняка опасно. Всё, что связано с Хранителями, с древними тайнами, всегда ведёт через тернии. А если там ловушка? Если этот сигнал – приманка для тебя? Для Посвящённой?
– Знаю, – она провела рукой по его щеке, заросшей трёхдневной щетиной. Кожа под пальцами была горячей, живой. – Я всё знаю, Шон. Но я больше не могу жить в неведении. Эти сны, эти голоса… Они сводят меня с ума. Каждую ночь я вижу маму. Она зовёт меня куда-то, показывает какие-то звёзды, лица… А сегодня, перед тем как Кайл вызвал нас, мне приснилось, что я стою в огромном зале, полном светящихся саркофагов, и каждый из них – это чья-то жизнь, чья-то память. И мама сказала: «Иди. Они ждут тебя. Ты должна узнать правду».
Она замолчала, переводя дыхание, и Шон увидел в её глазах не только решимость, но и страх. Глубокий, древний страх перед неизвестностью. Шон слушал, не перебивая, и в его глазах тревога постепенно сменялась пониманием. Он знал, что такое жить с призраками. Он сам четыре года носил в себе призрак родителей, пока Тея не помогла ему отпустить их.
– Если Ковчег даст ответы – я должна его найти, – твёрдо закончила она. – Должна понять, кто я. Иначе эта пустота внутри сожрёт меня. Ты же знаешь, что такое пустота. Ты сам через это прошёл.
– Тогда я с тобой, – он накрыл её ладонь своей, прижимая к щеке, целуя её пальцы. – Куда угодно. Хоть в самое пекло, хоть в чёрную дыру, хоть на край галактики. Ты же знаешь. Без тебя я снова стану пустым.
– Знаю, – улыбнулась она, и в её глазах блеснули слёзы, которые она не позволяла себе последние четыре года, стараясь быть сильной. – Потому и люблю тебя. Ты – единственное, что осталось у меня настоящего. Не долг, не память, не призраки прошлого. Ты. Живой, тёплый, мой.
Он наклонился и поцеловал её – долго, глубоко, с той молчаливой страстью, которая заменяла им тысячи слов. В этом поцелуе было всё: страх разлуки, надежда на будущее, обещание вернуться и, главное, – безоговорочное принятие. Они были двумя половинками одного целого, выкованными в огне общей боли и общей мести. И теперь, когда впереди забрезжил новый, неизведанный путь, они вступят на него вместе. Как всегда.
За панорамным окном коридора первые лучи солнца окончательно растопили утренний туман, открывая шпили Элиатеи. Город просыпался, не подозревая, что его правители готовятся к новой экспедиции в самое сердце тьмы, откуда, возможно, уже никогда не вернутся. Но Тея не думала об этом. Сейчас, в кольце рук Шона, она чувствовала только одно: она жива. И готова сражаться за эту жизнь. За правду. За будущее. Каким бы оно ни было.
Новая глава их истории начиналась.
Глава 2: Сны из плазмы
Ночь перед вылетом выдалась тревожной. Воздух в спальне, казалось, загустел, пропитался озоном и ожиданием. Тея лежала в постели, глядя в потолок, где играли призрачные тени от бесшумно скользящих за окном гравитационных платформ. Их мягкое, зеленоватое свечение на мгновение выхватывало из темноты знакомые очертания комнаты – старый шкаф, за которым они с Шоном когда-то прятали оружие, полку с книгами, которые он собирал, стопку её лётных шлемов на кресле. Шон спал рядом, его дыхание было ровным, глубоким – сказывалась усталость после долгого дня, полного сборов, проверок снаряжения и бесконечных обсуждений с Кайлом. Но Тея не могла сомкнуть глаз.
Мысли о сигнале, о Ковчеге, о странном послании из прошлого роились в голове, не давая покоя, сплетаясь в тугие, болезненные узлы. Каждое слово из расшифровки Кайла врезалось в память: «Если ты слышишь нас, значит, мы погибли, а ты – последняя…»Последняя. Это слово преследовало её последние четыре года, но сейчас оно обрело новый, зловещий смысл. Последняя не только в цепочке мести, но и в цепочке памяти. Последняя, к кому взывают голоса из прошлого. Она чувствовала это кожей – та тишина, которую она обрела после гибели Дарена, была лишь затишьем перед бурей. И буря приближалась.
Она закрыла глаза, надеясь, что усталость возьмёт своё. И провалилась в сон неожиданно, как в омут – без предупреждения, без плавного перехода, сразу в самую гущу тьмы.
Сначала была темнота. Абсолютная, непроницаемая, давящая на барабанные перепонки с такой силой, что, казалось, сейчас лопнет голова. Потом в этой темноте зажглись огни – не яркие, а пульсирующие, словно сердцебиение гигантского зверя. Они росли, приближались, и вдруг Тея поняла, что это не огни – это глаза. Сотни, тысячи глаз, смотрящих на неё из мглы. В них не было угрозы, только бесконечная, древняя усталость и вопрос: «Ты готова?»
Она хотела закричать, но голос пропал. Хотела бежать, но ноги приросли к каменному полу, который внезапно оказался под ногами – знакомый, холодный камень замка Фрайна. Глаза приближались, сливались в один огромный, пульсирующий сгусток света, и вдруг из него вырвался огонь. Не обычный, а жидкий, плазменный, текущий, как расплавленный металл. Он обрушился на неё, но не обжёг. Наоборот, он проник внутрь, заполнил каждую клетку, каждую вену, каждую извилину мозга, и Тея почувствовала, как её собственное тело перестаёт быть её собственным.
Она стала кем-то другим. Сначала женщиной с усталым, но бесконечно добрым лицом – Клерой. Она почувствовала запах её духов, тот самый, из детства – сладкий, с нотками земных цветов, которых на Сирине не было. Увидела её руки, ловко паяющие микросхемы в мастерской, услышала её тихое напевание какой-то древней мелодии. А потом Клера подняла глаза и посмотрела прямо на неё сквозь годы. «Не бойся, девочка, – прошептала она, и в голосе её была такая сила, что у Теи перехватило дыхание. – Я всегда с тобой. Мы все с тобой».
Потом образ сменился. Мужчина в лабораторном халате, с белыми, как у неё, волосами, склонился над сложным прибором, испещрённым светящимися рунами. На его лбу выступила испарина, пальцы дрожали, но в глазах горела одержимость творца. Он вводил себе в вену какую-то мутную жидкость, морщась от боли, но не останавливаясь. «Они не поймут, – прошептал он, глядя прямо на Тею сквозь время. В его взгляде не было безумия, только отчаянная решимость. – Но это единственный способ сохранить знание. Передать его дальше, когда не останется ни книг, ни голокристаллов. Ты поймёшь. Ты – последняя».
А потом – ребёнок, бегущий по бесконечному коридору, где стены были увиты пульсирующими бирюзовым светом оптоволоконными кабелями. Ребёнок смеялся, и в этом смехе было столько жизни, столько надежды, что у Теи защемило сердце. Она вдруг поняла – это был один из первых детей, родившихся на Сирине. Ребёнок, для которого этот суровый мир был единственным домом.
Лица сменяли друг друга с калейдоскопической быстротой. Старики и дети, мужчины и женщины, в странных одеждах первых колонистов и совсем нагие, счастливые и скорбящие. Она увидела Хранителя, прячущего древние свитки в тайнике, когда Надзор уже ломился в двери. Он улыбался, зная, что погибнет, но знание останется. Увидела женщину, поющую колыбельную на забытом языке младенцу в бункере во время бомбёжки. Увидела двух влюблённых, шепчущих клятвы под рыжим небом Сирины. И каждый из них, на мгновение встретившись с ней взглядом, говорил на своём языке, но смысл был един:
– Ты – последняя. Ты – ключ. Ты – дверь.
– Не бойся, девочка. Мы всегда с тобой.
– Ищи Ковчег. Там истина.
– Не дай им использовать тебя. Не дай им повторить наши ошибки.
– Ты – наша надежда. Единственная.
Голоса смешались в оглушительный хор, грозящий разорвать сознание на части, и в центре этого хора, как солнце в системе планет, зазвучал голос матери, перекрывающий все остальные:
– Тея! Проснись! Слышишь? ПРОСНИСЬ!
Она открыла глаза.
Над ней склонился Шон, его лицо было бледным, глаза расширены от тревоги, в зрачках плясали отблески ночного света из окна. Он держал её за плечи, и его пальцы, сильные и тёплые, впивались в кожу сквозь тонкую ткань ночной рубашки, возвращая в реальность, вытаскивая из того кошмара, который был одновременно и самым прекрасным, и самым ужасным, что она когда-либо видела.
– Ты кричала, – выдохнул он, и в его голосе слышалась едва сдерживаемая паника. – Я думал, у тебя приступ. Ты не дышала, а потом закричала так, что я чуть сам с кровати не свалился. Я никогда не слышал, чтобы ты так кричала.
Тея судорожно вздохнула, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, пытаясь вырваться наружу. Тело горело, будто её только что вытащили из пламени. Каждая клетка, каждая мышца пульсировала жаром. Она поднесла ладони к глазам – никаких ожогов, только лёгкое покраснение, которое быстро сходило на нет, таяло прямо на глазах. Но жар в кончиках пальцев остался – пульсирующий, странный, чужеродный. Ей показалось, или воздух вокруг её рук на мгновение дрогнул, как над раскалённым камнем, и на простыне, там, где лежали её пальцы, остались две тёмные, обугленные отметины?
– Что случилось? – спросил Шон, не отпуская её. – Тот же сон? Про глаза и огонь?
Она кивнула, не в силах говорить. В горле пересохло так, будто она проглотила горсть песка. Язык казался ватным и распухшим. Она попыталась сглотнуть, но во рту не было слюны.
Шон молча встал, налил воды из графина, стоявшего на прикроватной тумбе – простого, стеклянного, с пузырьками воздуха, застывшими в толще стенки, – и подал ей. Она пила жадно, обжигаясь холодом, и постепенно дрожь, сотрясавшая тело, утихала, отступала вглубь, пряталась до следующего раза. Он сел рядом, обнял, прижал к себе, укрывая одеялом. В его объятиях было тепло и надёжно, как в крепости, которую не взял ни один враг.
– Расскажи, – попросил он тихо, гладя её по спине. – Не молчи. Когда ты молчишь, мне становится еще страшнее. Я лучше услышу самый жуткий рассказ, чем буду гадать, что творится у тебя в голове.
Она заставила себя собраться, заставила дыхание выровняться. Рассказала всё: глаза, огонь, лица, голоса. И про мать – как та звала её. И про жар в ладонях, который не проходит даже наяву, который пульсирует в такт каким-то неведомым ритмам. И про то, как воздух вокруг пальцев дрогнул, и про отметины на простыне.
– И знаешь, – она посмотрела на свои руки, разжимая и сжимая кулаки, всё ещё боясь поверить в то, что произошло, – я узнала некоторые лица. Я их никогда не видела, но я их узнала. Тот мужчина в халате, который колол себе что-то… Он был похож на Даррелла. Только моложе. И добрее. В нём не было той жестокости, что я видела потом. И женщина, которая держала меня за руку… Она назвала меня «внучка».
Шон слушал, не перебивая, только продолжал гладить по спине – ровно, ритмично, успокаивающе. Когда она закончила, он долго молчал, глядя в стену, за которой спал ночной город.
– Это не просто кошмары, – наконец сказал он, и его голос звучал твёрдо, хотя в глазах читалась тревога. – Ты сама это понимаешь. Что-то происходит с твоим организмом. Может, последствия того падения в замке? Врачи говорили про остановку сердца, про клиническую смерть… Может, это что-то там включило? Какой-то древний механизм, который дремал в тебе?
– Или то, что я узнала о себе, – тихо добавила Тея. – О своём происхождении. О крови Хранителей. Может, это оно и есть? То самое «наследие», о котором говорила мама? Она же сама говорила, что я не просто её дочь, а результат столетий отбора.
– Рик рассказывал про ступени посвящения, – вспомнил Шон. – Про то, как у Хранителей раскрывались способности. Сначала – просто повышенная эмпатия, чувствительность к древним вещам. Потом – фотографическая память, ускоренная интуиция. А потом… – он запнулся, видимо, вспоминая точные слова Рика.
– Потом – огонь, – закончила за него Тея, глядя на свои ладони. – Я чувствую его, Шон. Он там, внутри. Он жжётся. И сегодня… мне кажется, он чуть не вырвался наружу. Я могла поджечь дом. Или тебя.
– Это не огонь, – Шон покачал головой, крепче прижимая её к себе. – Это энергия. Та самая, на которой работают артефакты Хранителей. Рик говорил, что они используют принцип «поля сознания». Что-то вроде квантового резонанса с реальностью. И если ты способна это чувствовать… значит, ты поднимаешься по ступеням. Становишься сильнее.
– Я не просила об этом, – голос Теи дрогнул, и она уткнулась лицом ему в плечо, чтобы он не видел её слёз. – Я не хочу быть ключом, дверью или последней надеждой. Я просто хочу жить. С тобой. В мире. Чтобы утром просыпаться и видеть твоё лицо, а не эти лица мёртвых. Чтобы вечером сидеть на балконе и смотреть на звёзды, не думая о том, что они зовут меня.
– Знаю, – он поцеловал её в макушку, вдыхая запах волос, смешанный с запахом гари, который всё ещё исходил от простыни. – Но мы не выбираем, кем родиться. Мы выбираем только то, как с этим жить. И я буду с тобой, что бы ни случилось. Даже если ты станешь этим… Посвящённым. Даже если от тебя начнёт исходить свет. Я никуда не денусь.
Тея задумалась. Это объясняло многое, но не всё. Почему именно сейчас, после стольких лет относительно спокойной жизни? Почему голоса активизировались после того, как Кайл нашёл сигнал? Была ли это просто реакция на внешний раздражитель, или же сам сигнал пробудил то, что должно было спать?
– Шон, – она повернулась к нему, и в её глазах, всё ещё влажных от пережитого ужаса, горела новая, холодная решимость. – Я должна сначала поговорить с Кайлом. Завтра же, с утра. Нужно расшифровать координаты до конца. Если Ковчег даст ответы, я обязана его найти. Этот сон… это было не просто видение. Это был призыв. Они просят меня прийти. Они ждут.
– Я с тобой, – он даже не спрашивал, просто констатировал факт. Это было их негласное правило последние четыре года: она решает, он следует. Но сегодня в его голосе появилась новая нотка – не просто готовность защищать, а желание понять. – Знаешь, мне иногда снится тот обрыв. Край Ветров. Я просыпаюсь в холодном поту, и единственное, что меня успокаивает, – ты рядом. Твоё дыхание, твоё тепло. Я думаю, наши сны чем-то похожи. Они не дают нам забыть, кто мы и откуда. И куда нам идти дальше. Они – наше прошлое, которое всегда с нами.
Тея посмотрела на него с новой, глубокой благодарностью. Рядом с этим человеком даже тьма казалась не такой непроглядной. Он понимал её, потому что сам нёс в себе такую же тьму.
Шон усмехнулся, притянул её ближе.
Она послушно закрыла глаза, но сон не шёл. Она чувствовала, как Шон гладит её по голове, и это успокаивало, но внутри продолжало пульсировать странное тепло – то самое, что она ощутила во сне, когда огонь проник в неё. Оно не исчезло, оно осталось, спряталось глубоко, как зверь в норе, готовый проснуться в любой момент. Она попробовала мысленно прикоснуться к нему, и оно отозвалось лёгкой, тёплой волной, разлившейся по руке. На кончиках пальцев снова вспыхнул слабый голубоватый свет, но теперь он не пугал её. Он был частью её. Как дыхание. Как сердцебиение.
Где-то вдалеке, за стенами дома, заурчал двигатель ночного дрона-доставщика. Город жил своей жизнью, не подозревая, что в одной из спален девушка с белыми волосами только что говорила с мёртвыми и прикоснулась к силе, способной изменить всё.