Ожившие по ошибке

Сейчас его усталые, влюблённые глаза чуть успокоились — в ту самую секунду, когда он впервые услышал голос Юлии в коридоре, а в следующую — увидел её. Но наблюдать за ней сейчас было трудно: за те дни, пока Юлии не было в школе, Вова совсем не спал, и теперь реальность расплывалась перед ним. Он едва различал Юлию, и едва удерживал себя на ногах, но не отходил, не прятался, не позволял себе закрыть глаза даже на мгновение — боялся, что, если моргнёт, она снова исчезнет.

Когда он этим утром пришёл в школу с красными от недосыпа глазами, в первые секунды возвращение Скелетов показалось ему галлюцинацией, и только когда он коснулся металлической руки Скелета‑Георгия, он наконец понял: это правда, Скелеты вернулись. И вернулась ЮЛИЯ!

Но сейчас его полуоткрытые глаза и измученное лицо говорили не просто о бессонных ночах — они словно хранили в себе целую прожитую жизнь, сжатую в эти несколько дней отсутствия Юлии. Если присмотреться к нему внимательнее, можно было увидеть в его чертах что‑то от человека, спасённого из огня: в нём ещё дрожали отголоски какого-то пережитого личного ужаса, но уже пробивалась робкая радость от того, что самое страшное позади. И это было правдой: для Вовы эти ночи стали настоящим кошмаром, растянувшимся будто на вечность.

В эти ночи, он метался в постели, переворачиваясь с боку на бок, будто боролся не с одеялом, а с самой темнотой, которая сжимала его со всех сторон. Его терзала одна и та же мысль: Юлия теперь так далеко, она ушла из школы и словно растворилась в огромной, равнодушной Москве, затерялась среди миллионов огней и тысяч улиц. Только представляя это, Вова вскакивал с постели, чувствуя, как холодный пот стекает по спине, и остро, почти физически ощущал это проклятое расстояние между своим тёплым, живым телом и её металлическим силуэтом, который мог находиться в десятках километров от него.

И хотя для Вовы Юлия давно перестала быть Скелетом, а только той самой девушкой с его рисунка, и той, что возникла перед ним в буфете, парящая среди вихря белых облаков, — это не спасало от боли. Каждый раз, закрывая глаза поздно ночью, он снова видел её такой: лёгкой, невесомой, улыбающейся ему сквозь облака. Он тянул руку куда‑то в темноту, к этим призрачным облакам, отчаянно пытаясь дотянуться до неё, и в ту же секунду реальность вонзалась в него, как острый нож: Юлия ушла. Она убежала из школы, и теперь между ними лежали стены, чужие квартиры, шумные улицы и целый мир, который ощущался непреодолимым.

В такие мгновения лицо Вовы беспомощно зарывалось в подушку, и ткань впитывала не только пот, но и безмолвные просьбы, обращённые к пустоте: «Вернись. Ты нужна мне прямо сейчас». Он сжимал подушку так, что пальцы немели, потом снова метался по кровати, переворачивался с боку на бок; а иногда он бил кулаком по постели от бессилия, от того, что не мог ни добежать до неё, ни позвать, ни удержать.

Потом, снова осознавая одно и тоже, что между ним и Юлией теперь могут лежать целые километры, он всё сильнее чувствовал, как тело уже отказывает ему: дыхание сбивалось, грудь сжимала невидимая рука, и каждый час в постели превращался в пытку. Он вставал, бесцельно бродил по тёмной комнате, натыкаясь на знакомые предметы, которые в темноте казались чужими и враждебными, но тоска и это проклятое чувство разлуки лишали его сил, и он снова падал на кровать, весь обессиленный. Изредка ему удавалось задремать на полчаса, но сон был не спасением, а новым испытанием: он просыпался от кошмаров — то видел Юлию, исчезающую в толпе, то снова переживал момент, когда Черепаха‑Скелет в очередной раз прилетала ему в нос.

А затем случилось совсем странное. Вова резко проснулся от очередного короткого полусна о Юлии, снова с чувством, что её нет, которое снова ударило в грудь, лишая кислорода, и в этот момент он вдруг ощутил, что на нём будто лежит огромная черепаха; и не Черепаха‑Скелет Юлии, а настоящая черепаха, да ещё и огромная, будто больше по размеру, чем он сам. Вова лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку, и эта тяжесть черепахи давила ему на спину, на затылок, на плечи; она вдавливала его в простыню, будто хотела растворить его в матрасе, а быть может - стереть с лица земли. Вова словно чувствовал каждый миллиметр этой давящей массы, чувствовал огромный панцирь, с которым бороться бесполезно, уж тем более ему обессиленному. Вдавливаясь в простыню, Вова ощущал, будто эта черепаха соткана из его собственных мучительных мыслей о Юлии, из этой изнуряющей зависимости и ужасного чувства, что её нет рядом и уже и не может быть рядом. Чем сильнее черепаха давила его спину и затылок, тем больше Вова ощущал, что черепаха и есть виновница его нужды, его страха потерять то, чего у него и так не было; что само чувство нехватки Юлии исходит от этой огромной черепахи, которая лежит на нём и не даёт вздохнуть.

Затем Вова набрался последних сил и резко шевельнулся — и тут же, в одно мгновение, ощущение этой тяжести пропало. Оно исчезло так внезапно, будто кто‑то щёлкнул выключателем, и комната сразу стала светлее, а воздух легче. После этого Вова некоторое время сидел на краю кровати, обхватив голову руками, и пытался понять, что это было. Но разум, уставший от бесконечных поисков ответов, только кружил на месте, не находя опоры. Однако самое интересное было впереди.

Прошлой ночью состояние этой мучительной нужды в Юлии как раз дошло до своего пика, до той точки, когда тело уже не справлялось с напряжением. В какой‑то момент, снова лёжа в своих муках, Вова вдруг почувствовал, что его тело сдаётся, что вот‑вот с ним случится что‑то непоправимое. Его сердце билось так быстро, что, казалось, отсчитывало последние секунды: «Юлия должна появиться прямо сейчас, иначе нам конец». Каждая мысль о том, что она далеко, затеряна где‑то в огромной Москве, что он больше её не увидит, не прикоснётся к ней, только ускоряла этот бешеный ритм.

Тогда Вова почувствовал, что тело слабеет, начинает отключаться, будто батарейки сели, и мир вокруг медленно гаснет. И в этот момент, когда сердце билось уже не на шутку быстро, а рука снова тянулась куда‑то далеко, в воображаемые облака, где среди белых завитков будто пряталось личико Юлии, - мучения вдруг резко прекратились. Сердце Вовы вдруг успокоилось, чувство нужды испарилось. В следующую секунду его тело наполнилось чьим‑то тёплым, мягким, почти осязаемым присутствием. И наполнилось вдруг теплом и любовью. В эти секунды Вова лежал на боку, и успокоившись, закрыл глаза. Его дыхание выровнялось, стало глубже, спокойнее. Тогда внутренним взором он снова увидел огромную черепаху. Но теперь черепаха была чуть сбоку, и не давила, а словно обнимала его своими огромными лапками. Теперь она не ощущалась источником боли — она ощущалась источником той самой любви, того самого тепла, которого Вова так отчаянно жаждал. Это объятие, и нежное, и страстное, будто было тем самым, к чему он тянулся своей рукой сквозь облака. Черепаха обнимала всё крепче, и тело Вовы полностью расслабилось и сдалось, забыв даже о Юлии, и обо всём на свете. В этот миг Вове хотелось только одного — чтобы это огромное существо обнимало его ещё крепче, чтобы это чувство не исчезало. И черепаха обхватывала его всё сильнее, и разум Вовы, купаясь в этом успокоении, оставался уже совсем без мыслей. Тогда вдруг в своём сознании Вова услышал тихий, но отчётливый голос: «В тот момент, когда тебе кажется, что Юлия от тебя далеко, именно в этот момент она к тебе максимально близка. Она настолько близко, насколько это возможно: она лежит на тебе, обнимает тебя, прижимает к себе; ты ощущаешь, что Юлия бесконечно далека от тебя, в то время как она бесконечно к тебе близка».

Только эти слова пронеслись в голове Вовы, как он резко открыл глаза и резко шевельнулся — и тут же черепаха снова пропала, и все ощущения растворились. Вова лихорадочно ощупал руками постель и каждый угол, каждую складку одеяла, но никого не было, - только прохладная ткань, только тишина комнаты, только его собственное сбившееся дыхание. На лице Вовы застыл шок от того, как сильно это переживание походило на правду, как будто он на мгновение прикоснулся к какой‑то скрытой истине, которую не мог ни объяснить, ни забыть.

Он встал, быстро прошёл в ванную и брызнул в лицо холодной водой. Капли стекали по щекам, по шее, возвращая его в реальность, но даже после этого ощущение того, что только что произошло что‑то важное, не исчезало. Вернувшись в комнату, он заметил первый утренний свет, пробивавшийся сквозь занавески, и облака, плывущие по небу. Тогда он подошёл к окну, открыл его и высунул голову наружу, чтобы вдохнуть свежий утренний воздух. Приятный ветерок, пахнущий листвой ближайших деревьев, коснулся его кожи, и он чуть задержал дыхание, вбирая в себя этот запах, который вдруг показался ему запахом самой души Юлии.

Вова чуть поглядел на облака, а потом закрыл глаза, остро ощущая, как утренний свет ложится на его лицо. И тогда он задумался: огромная черепаха только что лежала рядом с ним, страстно обнимала его… и называла себя Юлией? Она сказала, что лежит на нём, а он в этот момент считает, что она где‑то далеко? Может, это обнимала его какая‑то внутренняя суть Юлии? Но почему он ощущал именно черепаху? И ведь это была настоящая черепаха, огромная, живая, а не Черепаха‑Скелет Юлии из школьных коридоров…

И так размышлял и размышлял Вова, глядя, как родная улица постепенно наполняется светом, как тени от домов становятся короче, как город просыпается, и не переставал дышать запахом ближайших ветвей, словно этот запах был нитью, связывающей его с Юлией. Его глаза, хоть и совершенно не понимали, что с ним произошло, но теперь были спокойны. Они словно прошли через ад этой бессонной ночи и вышли к свету, сохранив в себе тихую уверенность, что самое страшное уже позади.

А теперь же, стоя в школьном коридоре и глядя на то, как Скелет‑Юлия обнимает Ксюшу, Вова испытывал только тихую радость. Но он больше не мог удерживать себя здесь от головокружения. А в это же время, чуть сбоку, незаметно, за ним наблюдал Борис. На глазах у Бориса уже были очки, временные, взятые у матери, пока ему не купили новые, а на его лице, казалось, не было ни одного свободного места от пластырей. Борис объяснил в школе, что якобы, споткнувшись, здорово грохнулся на улице. Теперь оба, и Вова, и Борис, выглядели искалеченными: один — благодаря Черепахе‑Скелету, другой — благодаря Скелету‑Юлии. Но сейчас они стояли так, будто искалечены самой жизнью, до конца не понимая, за что и почему им пришлось пройти через всё это.

И теперь, этим утром, Борис наблюдал за Вовой, чувствуя, как по спине бегут мурашки от одного только вида его измученного состояния. При этом он и близко не представлял, что именно произошло с Вовой этой ночью, как и Вова близко не представлял, какую битву прошёл Борис со Скелетом-Юлией и сколько крови пролил об её металл.

И когда Вова тяжело отвернулся и, пошатываясь, зашагал в сторону туалета, чтобы там хоть на минуту остаться наедине с собой и чуть прийти в себя, Борис пошёл за ним. В туалете Борис собирался сказать Вове о том, что Юлия видела его рисунок, знает о его влюблённости, и что теперь пора подойти к ней и признаться в своих чувствах. И наплевать на то, что она Скелет, и наплевать на все мнения школы и всего мира.

Сидел Вова на грязном туалетном кафеле, облокотившись на стену, и ухо улавливало лишь знакомый звук капания воды. Но сейчас он ощущался необычно, как отсчитывание решающих секунд, будто сама судьба вела обратный отсчёт до чего-то неизбежного. Перед глазами Вовы уже плыло не так сильно, пелена головокружения понемногу рассеивалась, но вместо неё приходило что-то другое, куда более тяжёлое. С каждой секундой капание воды будто набирало громкость, разрасталось, и казалось, что оно специально даёт понять Вове: отсчёт и вправду идёт, и от него не спрятаться и не заткнуть уши. Вова закрыл глаза и попытался отстраниться, вытолкнуть этот звук из головы, - но нет, вода капала всё громче и настойчивее, и будто не снаружи и не в трубах, и даже не в ушах, а прямо в самом сознании. Постепенно Вова начал жмуриться, и даже боль в разбитых губах не мешала ему сжимать их, а вода уже звучала как гулкие удары колокола. И только в последний момент, когда уши уже не выдерживали этого нового и почти невыносимого испытания, вдруг звук исчез, будто кто-то резко повернул невидимый вентиль. В этой внезапной тишине послышался тихий, осторожный голос:

— Вов? Как ты?..

Открыв глаза, Вова увидел осторожно приближающуюся к нему фигуру Бориса. Вова не ответил, лишь слегка наклонил голову, а Борис присел рядом с ним, и так же прислонился к стене головой.

Теперь оба сидели с плечом к плечу, оба с покалеченными лицами, и стояла тишина между ними, почти осязаемая: казалось, они уже мысленно общались, передавая друг другу то, что невозможно было выразить вслух.

Затем Вова произнёс, глядя куда-то вдаль, сквозь грязные стены туалета:

— Борь, рисунок вернёшь?

И тут Борис ответил совсем спокойно, так же смотря в ту же самую даль, будто они вдвоём смотрели на один и тот же далёкий, едва различимый горизонт:

— Она у Юлии.

И в следующую секунду глаза Вовы плавно замерли, и вместе с ними замерла, казалось, сама тишина в туалете, будто превратилась в застывший лёд. Губы Вовы чуть задрожали и не смогли приоткрыться, чтобы задать тот единственный вопрос, который жёг язык, но Борису не нужно было слышать его: он прекрасно расслышал этот немой вопрос в замёрзшей тишине. Чуть вздохнув, он посмотрел на Вову, стараясь говорить так же спокойно:

— Вов, ты должен сказать ей! Она ждёт этого.

Тогда рука Вовы медленно достала из кармана помятый по краям листок. Пальцы, чуть дрожа, медленно развернули его, и на пожелтевшей бумаге проступило корявое изображение Юлии: половина лица была нарисована как череп, с резкими, угловатыми линиями, а другая половина как реальное человеческое лицо, с мягкими штрихами, будто художник боялся стереть эту хрупкую человечность одним неловким движением.

Глаза Вовы стали мокрыми; с опущенной головой, глядя на этот рисунок, он еле сдерживал свой голос и себя от подступающих слёз.

— Я столько раз пытался её нарисовать ... — слегка, будто сами слёзы кивали за него, Вова кивнул на листок в руке, как на доказательство той внутренней борьбы, которая была с ним столько дней и ночей; ведь на таких вот листках он боролся с самим собой: то разум выводил перед ним Скелета, то сердце рисовало лицо Юлии. Вова вздохнул на рисунок, произнеся: - И нарисовал в итоге.

И тогда губы Вовы чуть улыбнулись, но эта улыбка была от того, что подступающие слёзы уже не удалось сдержать, и они покатились по щекам, размывая границы между тем, что было на бумаге, и тем, что жило в его груди.

Борис смотрел на лицо Вовы, слышал его голос, и этого уже было достаточно, чтобы и у него начали подступать слёзы. Всё пережитое Вовой, его мучительная борьба и горькое, но такое честное понимание того, что он влюбился не в оболочку, не в робота-скелета, а в то, что жило внутри, охватило тело Бориса, как дрожь.

— Не вижу я в ней Скелета, — с чувством, повернув лицо к Борису, произнёс Вова, и его мокрые глаза смотрели так открыто, так беззащитно, что от этого взгляда хотелось одновременно обнять его и отвести взгляд, чтобы не мешать. — Наверно, теперь только её душу и видеть буду.

Борис не мог произнести ни слова: всё в нём дрожало от того, насколько чувства, стоявшие за этими словами, были осязаемыми и глубокими, и казалось, что одно неверное слово могло обрушить эту хрупкую исповедь.

Затем, Вова медленно встал, и в этом движении было что-то судьбоносное. Он как-то по-новому выпрямился, расправил плечи, и в этом жесте было не столько силы, сколько готовности принять последствия. Он подошёл к унитазу. В следующую секунду он медленно, но твёрдо оторвал свой листок пополам. Теперь в одной руке у него был кусок головы Юлии в виде черепа, в другой кусок головы в виде живого лица. Рука Вовы совершила следующий жест: она уверенно выкинула тот кусок бумаги, на котором была часть лица в виде черепа, - после чего Вова спустил воду.

Второй кусок листа он аккуратно сложил и убрал в карман. Повернувшись к Борису, который всё так же, почти окаменев, смотрел на него, продолжая сидеть, будто находясь под гипнозом от силы и искренности того, что только что произошло, Вова сказал твёрдо и без сомнений:

— Пусть она ждёт меня после уроков чуть подальше от двора, чтобы никто не видел.

Ах, какими полными были глазницы Юлии ... в них будто скопилось всё ожидание, вся надежда, вся та хрупкая вера, которую она изо всех сил старалась не расплескать. Это было здесь, недалеко от школы имени Пушкина, совсем близко к проезжей части, где асфальт ещё хранил дневное тепло, а воздух дрожал от гула машин и от чего-то куда более тихого, но не менее мощного — от напряжения, которое висело между Юлией и тем, что должно было вот-вот произойти.

Скелет-Юлия вместе со Скелетами Татьяной, Дмитрием и Георгием прогуливались здесь по её просьбе. Совсем недавно, перед окончанием уроков, Борис подошёл к ней и попросил подождать Вову именно тут. Он обещал, что Вова подойдёт, отведёт её в сторону и скажет то, что она сейчас жаждала услышать больше всего на свете.

И вот теперь Юлия не отрывала своих чёрных глазниц от листка в металлических пальцах — от рисунка Вовы. «Неужели это я?..» — словно шептали её глазницы. Пока она об этом спрашивала, ветер гулял сквозь её глазницы, как сама надежда; он ласкал её череп, словно подтверждая: «Да, да, это ты».

Скелеты Татьяна, Георгий и Дмитрий чувствовали, что Юлия сейчас где-то далеко, не здесь, не рядом с ними; они видели, как она старательно прячет от них какой-то листок, и что-то в этом жесте заставляло их держаться чуть поодаль и не подходить к ней вплотную. Сам ветерок, продолжая ласкать Юлию, в то же время будто вставал между Юлией и остальными Скелетами, будто не давая тем вмешаться.

Со стороны же четыре обугленных Скелета стояли у обочины, и их силуэты тонули в тенях, становясь то ли частью города, то ли его кошмаром. Их видели из окон проезжающих машин; водители, замечая эту картину, на секунду теряли нить реальности: кто-то вздрагивал, кто-то чуть сильнее сжимал руль, а один из водителей и вовсе подумал, что увидел чёрную смерть в девчачьем обличии, наверняка державшую в руке чью-то фотографию, чтобы разыскать и уничтожить.

Потом, в какой-то момент Скелет-Юлия медленно подняла свою чёрную металлическую руку с листком, и подняла так высоко, что на него наконец упал солнечный луч. В эту секунду Скелеты Татьяна, Георгий и Дмитрий, словно по воле судьбы, были так заняты своим разговором, уткнув черепа друг в друга, что не заметили этого жеста. Теперь Юлия стояла, словно памятник самой себе — или памятником чьим-то чувствам. Рисунок Вовы в этом луче сверкал так, как никогда раньше: линии, выведенные дрожащей рукой, будто налились светом, стали живыми. Чёрная рука Юлии тянулась вверх с такой силой, словно она хотела поднять этот листок над всем миром, чтобы его увидел каждый, - чтобы никто не смог сказать, что этого не было, что это неправда. И из-за этого зрелища теперь многие проезжающие машины чудом избегали аварий: водители замирали на секунду, ослеплённые одновременно солнцем и этой чёрной статуей девочки, тянущей руку к небу, - это было и пугающе, и красиво. Из одной машины детишки успели высунуть головы, чтобы рассмотреть это поближе, но тут же испуганно втянули их обратно; им показалось, что они увидели молодую ведьму из прошлого, которая вытянулась во весь рост, колдуя над природой, или, быть может, увидели памятник какой-то ведьме, которая от первого луча солнца превратилась в камень и простояла так здесь лет триста. Да уж, чего только не рождается в головах у детей.

Но Юлия действительно застыла с протянутой вверх рукой, и так, словно готова была стоять так вечно, пока рисунок сверкает, пока она видит его, пока солнечный луч никуда не делся.

Но солнечный луч всё же исчез — будто кто-то медленно опустил занавес, приглушая свет. И тогда Юлия, словно очнувшись от транса, опустила руку. Остальные Скелеты наконец оторвались от своего разговора и снова бросили взгляды вокруг, и на Юлию.

— Юль, ну ты чего нас сюда привела? — не выдержав, растерянно спросил Скелет-Дмитрий.

— Ещё ещё чуть-чуть постоим, пожалуйста. Мне так хорошо здесь, — ответила Юлия, пряча листок за металлической спиной, и в этом жесте было столько уязвимости, столько желания удержать момент ...

А в эту секунду, совсем недалеко, притаившись за ближайшей листвой, показались лица Бориса Макарова и Вовы Савельева. Они осторожно выглянули, и перед ними открылась вся картина: трое Скелетов стояли вплотную друг к другу, а чуть дальше, буквально в паре метров, стояла Юлия. Она оглядывалась вокруг намного чаще и лихорадочнее, чем остальные, и даже из-за листвы было заметно, как металлические руки и ноги Юлии легонько дрожат. Взволнованные и при этом невероятно нежные глаза Вовы тут же поймали Скелет-Юлию. А как только он заметил у неё в руках тот самый листочек, сердце его забилось так быстро, что, казалось, готово было вырваться из груди и полететь прямо к ней. Борис, заметив это, чуть улыбнулся лёгкой, успокаивающей улыбкой. Он взглянул на Вову и победно прошептал:

— Есть!

Но вместе с ускоренным сердцем ускорилось и дыхание Вовы, и он уже пытался унять дрожь, пытался найти опору, и его руки в отчаянии попытались опереться о мягкую листву; но, конечно, это не помогало, - листья гнулись, скользили, не держали.

— Вов, давай, она сейчас заметит нас, — добавил Борис, видя, как с каждым вдохом Вова пытается набраться смелости, как будто собирает её по крупицам из воздуха.

И тут же, как только Юлия бросила взгляд в сторону листвы, с невероятной скоростью и Вова и Борис опустили головы. Секунды потянулись, как резина, а потом они осторожно подняли головы:

— Фух, нет, не заметила! — выдохнул Вова.

— Вооовв, даваййййй! — сквозь зубы произнёс Борис уже прямо в ухо Вовы, пока тот пытался справиться с лёгкой дрожью в коленях. — Воооооов! — Борис бросил это уже настолько близко к уху, что Вову будто ударило током, и в груди всё сжалось от смеси страха и решимости, и он резко выпрямился, выдохнув всеми частями тела.

Но в этот же самый момент, вдруг по всей Москве раздался какой-то оглушительный звук. Он был таким резким и таким неожиданным, что сам воздух будто сгустился и подхваченный этим звуком, врезался в лица Бориса и Вовы, заставив их зажмуриться.

Борис тоже вскочил, и оба замерли у листвы, прислушиваясь, пытаясь понять, что происходит. Звук не прекращался, а напротив, с каждой секундой становился всё громче, и всё страшнее.

Скелеты тут же прижались друг к другу, будто этот звук проник в каждую дырочку на их костях, и будто парализовывал их. Теперь они стояли, сгруппировавшись, как будто пытались защитить друг друга от чего-то, чего пока ещё не могли ни увидеть, ни понять.

А потом послышались странные крики, резкие, почти истеричные, и в них послышалось много уродливого восторга:

— Ахаахаха, блин, Скелетов вижу, реально Скелетов вижу!

Это на огромной скорости ехала машина, и не просто ехала, а летела, почти разрывая воздух визгом шин и рёвом двигателя. В машине сидела группа молодых пьяных подростков. Главный из них, вцепившись в руль побелевшими пальцами, нажимал на сигнал со всей силой, развлекаясь и гогоча, представляя, как от одного его сигнала вся Москва раздвигается, уступая дорогу. Именно этот сигнал машины и был тем самым звуком. А тот, кто был за рулём, уже совсем не соображающий, полностью под властью алкоголя и собственной искажённой реальности, увидев чёрных Скелетов в одёжках и с париками, тут же решил, что они ему мерещатся; и потому он целенаправленно крутанул руль, выворачивая машину на тротуар, чтобы проверить, настоящие эти Скелеты или нет, - чтобы сбить их. Вот же веселье ...

— Реально Скелетов вижу, парни, вы тоже?! — продолжал орать подросток за рулём, и его голос, хриплый, истеричный, рвался сквозь открытое окно, смешиваясь с рёвом мотора.

И тут же дружки сзади, охваченные тем же безумием, начали в шоке и веселье и с животным смехом поддерживать его, выкрикивая, что видят то же самое, и что это самый крутой прикол в их жизни.

— Щяяяясс провериииммм! — крикнул отморозок за рулём.

Машина неслась на такой бешеной скорости, что казалось, она уже не касается асфальта, и звук сигнала, и крики, и маты — всё смешалось в один сплошной поток, который обрушился на город, на Вову, на Бориса и на Скелетов. Всё происходило за долю секунды, но эта доля растянулась в вечность.

Неподвижные глазницы Скелетов увидели, как нечто огромное, чёрное, сверкающее металлом и злобой, надвигается на них. Юлия за долю секунды вспомнила тот самый день в буфете, когда она предупреждала Вову держаться подальше от проезжей части, когда в её голосе звучала не просто осторожность, а предчувствие чего-то страшного.