Ожившие по ошибке

Вова и Борис тем временем будто вросли в асфальт, а глаза их расширились так, что, казалось, могли вместить в себя весь ужас этого мгновения. Скелеты же всё ещё не могли пошевелиться, они стояли так, будто сама судьба пригвоздила их к этому тротуару. И, не имея век, не имея возможности закрыть глаза, они видели свой конец до последней секунды.

Рука Юлии успела сделать лишь одно движение — она сунула листок с рисунком Вовы между своими костями в области грудной клетки, чуть левее, туда, где у людей бьётся сердце. И теперь, вместо сердца, в груди Юлии развевался от ветра клочок бумаги. Её металлическая грудь чуть выдвинулась вперёд вместе с листком.

В последний миг чёрные металлические пальцы Скелетов соприкоснулись. Это было последнее ощущение, последнее прикосновение, прежде чем чернота навсегда поглотила их.

И послышался жуткий, оглушительный грохот, ударив по ушам. В следующую секунду, под уродливые крики подростков, в воздух взметнулись чёрные металлические кости. Металлические руки, ноги, черепа, уже не связанные друг с другом, выпорхнули так высоко, что их увидели тысячи человек из окон своих машин, из окон домов, из витрин магазинов. Кости, как зловещий, кошмарный салют, полетели так высоко, что, казалось, кружились в самом небе. И в эти секунды, четыре голых черепа, будто улыбаясь, танцевали там, в воздухе, словно издеваясь над жизнью и смертью.

Глаза Вовы, абсолютно неподвижные и остекленевшие, видели лишь эти порхающие кости где-то высоко над городом. Видели, как они кружатся, как играют с ветром и становятся частью неба. В тот же миг перед глазами Вовы пронёсся тот самый день, который вспомнила и Юлия в свой последний миг, — день в буфете, когда он, уродливо хихикая, пожелал ей разлететься по Москве, когда громко уверял её в металлическую спину, что не будет страдать от вины, если её кости разлетятся, что он не Понтий Пилат ... Теперь эти слова вернулись к нему. И тот же самый день пронёсся перед очками Бориса — он видел его так же ясно, как видел сейчас эти летящие в небе кости, и ужас осознания сковывал его, не давая вздохнуть.

А череп Юлии глядел на Вову из самых облаков — не из тех облаков, в которых он раньше видел её своим внутренним взором, а из зловещих, тяжёлых облаков. Уже без тела, черепок Юлии улыбался ему оттуда, будто на время замерев в этом небе и в этих облаках.