Инструкция по случайному открытию порталов

Глава 1

«Приветствую тебя, мой дорогой читатель. Моя история началась с того – и пускай тебе это покажется полнейшим абсурдом, – что зовут меня точно так же, как я закончил этот семестр: Никак. Нет, это не редкое греческое имя. Просто к концу сессии уровень моей личности стерся до состояния чистого листа. В ведомостях я еще числился как биологическая единица, но в зеркале вместо лица отражался лишь смутный знак вопроса, который к тому же очень хотел спать и немного кофе». Когда я закрыл последний зачет в Институте теоретической и прикладной физики нестабильных явлений, я испытал два мощных чувства.Радость. Чистая, как спирт в лаборатории органики. Экзамены закончились, и мир перестал пахнуть жженой проводкой и отчаянием.Подозрение. Это чувство было более фундаментальным. Наш вуз никогда не позволял студентам радоваться дольше, чем длится полураспад самого короткоживущего изотопа.Официальное название нашего заведения внушало трепет, но среди своих его называли просто: Институт странных экспериментов. А в моменты, когда из окон третьего корпуса валил фиолетовый дым – Институт сомнительных решений.На третий день заслуженного безделья меня вызвали в деканат. Декан сидел за столом, заваленным бумагами, которые имели обыкновение самопроизвольно перекладываться с места на место. Вид у него был такой, будто он решал, стоит ли выпускать меня в большой мир или лучше оставить здесь в качестве контрольной группы под круглосуточным наблюдением.– Поздравляю, – произнес он, не отрывая взгляда от графика, который больше напоминал ЭКГ испуганного зайца.– Спасибо… – осторожно ответил я. – А за что именно? За то, что выжил?– Вы направлены на практику.Сердце пропустило удар. Практика в нашем институте была сродни лотерее, где главным призом могло стать как перекладывание пыльных журналов 1954 года, так и участие в опытах, смысл которых не понимал даже сам Господь Бог, а Он, поговаривают, лично консультировал нашу кафедру космологии.– И куда же судьба забросила меня на этот раз?– Лаборатория №3.Он сказал это с таким невозмутимым видом, будто отправлял меня в библиотеку за подшивкой «Мурзилки». Хотя я прекрасно знал: в нашем корпусе были лаборатории №2 и №4, но между ними всегда находился тупик с фикусом, который подозрительно пристально следил за проходящими мимо.– А чем именно там занимаются? – решился я на уточнение.Декан наконец поднял глаза. Его взгляд был пуст и глубок, как черная дыра в бюджетном финансировании.– Наукой.Это был самый тревожный ответ. В нашем институте «заниматься наукой» означало всё что угодно: от попыток доказать, что бутерброд падает маслом вниз из-за квантовой запутанности, до вызывания дождя с помощью интегральных исчислений.– А конкретнее?– Там работает профессор Сидоров.Эта фамилия должна была прозвучать как объяснение, но она лишь подтвердила мои худшие опасения. Профессор Сидоров был легендой: говорили, что он однажды случайно синтезировал совесть, но она оказалась настолько нестабильной, что распалась через три секунды, оставив после себя лишь легкое чувство неловкости у всех присутствующих.Я поблагодарил декана и вышел в коридор, где фикус проводил меня долгим, немигающим взглядом. Уже на лестнице я осознал, что забыл задать главный вопрос: «Почему именно я?»Но отвечать было некому. Практика начиналась завтра. И именно тогда я впервые увидел Лабораторию №3 – место, где законы физики действовали исключительно по четным числам и только при наличии письменного разрешения от завхоза.

Глава 2

На следующий день я пришёл в институт раньше обычного. Не из-за приступа ответственности – просто мой мозг всю ночь генерировал сценарии один краше другого. В половине из них я уныло мыл пробирки, а в другой половине – случайно аннигилировал левое крыло здания, нажав на кнопку с надписью «Не нажимать, если вы не уверены в завтрашнем дне».Лаборатория №3 затаилась в старом крыле. Это была та часть института, где стены помнили времена, когда физику считали магией, а магов – физиками, которым просто лень заполнять отчеты.Коридор здесь был длинным, пыльным и обладал странной акустикой: шаги отдавались эхом где-то в районе будущего четверга. На дверях висели таблички, способные отбить аппетит у любого оптимиста:«Не трогать»,«Смертельно опасно»,и «Если это снова начало давать советы по личной жизни – немедленно зовите лаборанта».Я медленно миновал лабораторию №1 и лабораторию №2. И вот она – №3.Дверь выглядела подозрительно мирно. Никаких пентаграмм, никаких красных мигалок, даже замок не кусался. Я постучал.– Если вы продавец пылесосов, то учтите: наш предыдущий пылесос обрел самосознание и улетел на юг! – донеслось изнутри.Я открыл дверь и замер. Лаборатория оказалась огромной, как амбиции двоечника перед сессией. Вдоль стен громоздились шкафы с приборами, чьи названия явно состояли из одних согласных. В центре на столе, опутанный проводами, как праздничный гусь, стоял старый компьютер. Он гудел так натужно, будто пытался вручную вычислить смысл жизни и у него постоянно выходил «ноль».А посреди комнаты стоял человек в халате и с поистине декартовским сомнением гипнотизировал чайник. Самый обычный металлический чайник, который, судя по его виду, просто хотел, чтобы его оставили в покое и дали спокойно закипеть.Человек обернулся. Один его глаз за линзой очков был неприлично велик, а второй – прищурен в вечном подозрении.– Вы, должно быть, стажёр. Тот самый, которого декан обещал принести в жертву науке?– На практику, – поправил я, стараясь не смотреть на то, как чайник слегка вибрирует.– Профессор Сидоров, – он пожал мне руку, и я почувствовал легкий укол статического электричества. Или это была искра гениальности, я не разобрал.Сидоров снова переключился на чайник.– Очень важный эксперимент, – торжественно прошептал он. – Фундаментальный.Я тоже уставился на чайник. Он молчал. Я молчал. Даже компьютер, кажется, притих.– Что он делает? – не выдержал я.Профессор взял театральную паузу.– Пока – ничего. Но делает он это с поразительным упорством.Я начал подозревать, что моя практика будет состоять из попыток не сойти с ума раньше руководителя.– С чего начнём? – спросил я, нащупывая в кармане ручку.Профессор протянул мне блокнот, пахнущий озоном и старыми печеньками.– Для начала запишите сегодняшнюю дату. И точное время, когда вам показалось, что чайник на вас посмотрел.Я послушно записал.– А теперь?– А теперь, мой юный коллега, мы будем наблюдать за водой. Видите ли, по моей теории, вода в чайнике не закипает до тех пор, пока на неё смотрят. Это квантовый стыд в чистом виде. Мы должны переупрямить эту жидкость!Это был самый спокойный и тихий момент во всей моей практике. К сожалению, тогда я еще не знал, что через десять минут чайник

Глава 3

Первые двадцать минут моей практики прошли удивительно спокойно. Настолько, что я начал подозревать: либо я в раю для ленивых студентов, либо затишье перед бурей затянулось из-за бюрократических проволочек в самой Вселенной.Я сидел за столом, вцепившись в блокнот так, словно это был мой единственный спасательный круг, и наблюдал за чайником. Профессор Сидоров мерил лабораторию шагами, периодически заглядывая в свои записи и бросая на электрическую плитку взгляды, полные затаенной надежды и легкого недоверия.– Наука требует терпения, – изрек он, заметив мой вопросительный взгляд. – И иногда – жертвоприношения в виде свободного времени.– Я терпеливый, – ответил я, стараясь не зевать. – В очереди в столовую я научился ждать даже того, чего нет в меню.– Это хорошо. Иногда фундаментальные эксперименты длятся часами, а иногда – пока не закончится грант.Я снова посмотрел на чайник. Он был классическим представителем своего вида: металлический, украшенный боевыми шрамами-царапинами, с черной ручкой, которая явно повидала немало кипятка. В нем не было ничего «научного», кроме, пожалуй, слоя накипи, который сам по себе мог претендовать на статус новой формы жизни.– Простите, профессор, – осторожно начал я. – А в чем именно заключается суть нашего… хм… подвига?Сидоров замер, подбирая слова с такой тщательностью, будто они были радиоактивными изотопами.– Мы проверяем одну смелую гипотезу.– Какую?Он поправил очки, в которых отразились провода и пыль.– Что именно происходит с водой при интенсивном нагревании в условиях Лаборатории №3.Я честно записал это в блокнот. Перечитал. Вздохнул.– Разве это не… ну, программа начальной школы? Физика, седьмой класс?– О, юноша, – профессор посмотрел на меня с искренним сочувствием. – В седьмом классе вам лгали для вашего же спокойствия. Наука обожает перепроверять аксиомы, особенно когда те начинают нагло себя вести.С этим аргументом трудно было спорить. Через несколько минут чайник издал предсмертный хрип и начал тихо шуметь. Сидоров мгновенно преобразился: в его глазах вспыхнул огонек, который обычно предвещает либо Нобелевскую премию, либо эвакуацию здания.– Отлично, – прошептал он. – Объект подал голос. Процесс пошел.Я наклонился поближе.– Записывайте всё, что заметите, – скомандовал профессор. – Даже если вам покажется, что пар пахнет вчерашними новостями.– Понял. Записываю: «Вода нагревается. Шум стабильный».– Прекрасно. Продолжайте визуальный контакт. Не моргайте слишком часто – частицы этого не любят.Прошла еще минута. Внутри чайника что-то решительно забулькало.– Вода кипит, – констатировал я, чувствуя себя великим первооткрывателем очевидного.– Потрясающе! – Сидоров выглядел так, будто чайник только что заговорил на латыни.Я сделал еще одну пометку. Всё было настолько буднично, что я окончательно расслабился. «Тихая практика», – подумал я. «Буду просто смотреть, как испаряется вода и бюджетные деньги».Но тут реальность решила, что скука – это не про Лабораторию №3.Чайник… шевельнулся.Это не было обычным дрожанием от кипения. Он совершил короткий, осознанный рывок вправо. Совсем чуть-чуть, буквально на миллиметр. Я замер. Посмотрел на плитку – та стояла ровно. Посмотрел на чайник.– Профессор…– Да?– Он… он только что попытался отползти.Сидоров подошел вплотную. Мы оба, затаив дыхание, уставились на прибор. Чайник, почувствовав внимание, медленно, с достоинством повернулся вокруг своей оси еще на пару градусов.Профессор нахмурился, потирая подбородок.– Интересно. Весьма характерный поворот.– Это… это предусмотрено законами термодинамики? – мой голос немного дрогнул.Сидоров задумался.– Не совсем. Обычно посуда ведет себя более… пассивно.В этот момент чайник снова булькнул. Но звук был странным. Это не был шум пара. Это был звук, подозрительно похожий на энергичное и очень недовольное ворчание. Будто вода внутри кипела не от температуры, а от возмущения.Я дрожащей рукой вывел в блокноте: «Чайник ведет себя неадекватно. Возможно, имеет территориальные претензии к плитке».Профессор заглянул в мои записи и одобрительно кивнул.– Хорошая формулировка. Профессиональная.

Глава 4

Мы с профессором Сидоровым стояли у стола, превратившись в два памятника научному любопытству, и сверлили взглядом чайник.Он продолжал кипеть. Но звук… звук изменился. Теперь это не было уютное кухонное бульканье. Иногда оно нарастало до рева реактивного двигателя, а иногда затихало до едва слышного шепота, будто чайник затаил дыхание и подслушивал наши мысли. Казалось, он сам решал, когда ему кипеть, а когда – взять паузу на раздумья.Я дрожащей рукой вывел в блокноте: «Кипение проявляет признаки волевого акта. Объект явно что-то замышляет».Профессор прочитал запись через моё плечо, едва не задев меня своим огромным «подозрительным» глазом.– Очень точное наблюдение, – пробормотал он. – Нестабильность – это фундамент мироздания. Если что-то ведет себя предсказуемо, значит, оно либо сломано, либо притворяется.Чайник внезапно звякнул крышкой, как будто ответил профессору.Я тут же проверил плитку. Плитка стояла на столе монументально, как египетская пирамида. Никаких вибраций, никаких перекосов. Но чайник, игнорируя законы трения, снова повернулся на несколько сантиметров, плавно скользя по раскаленной поверхности.– Профессор…– Я вижу, – спокойно отозвался он, хотя в его голосе проскользнула нотка азарта коллекционера редких катастроф.– Может, стол стоит под наклоном? Или у нас тут локальная деформация пространства?Сидоров почти лег на стол, проверяя горизонт.– Стол идеально ровный. Я лично калибровал его по уровню лени наших лаборантов – это самая стабильная величина в институте.В этот момент чайник слегка подпрыгнул. Совсем чуть-чуть, на пару миллиметров, издав звук «дзынь», который обычно издает посуда, когда ей скучно.Мы оба замолчали.– Интересно, – тихо произнес профессор.– «Интересно»? – переспросил я, чувствуя, как по спине пробежал холодок. – Обычно чайники не пытаются имитировать полет.– Именно поэтому мы здесь, а не на кухне в общежитии, – отрезал он.Я снова сделал запись: «Объект проявляет признаки левитации. Возможно, он возомнил себя птицей. Или вертолетом».Профессор задумчиво кивнул.– Возможно, дело в критической массе… или в температуре.С этими словами он решительно крутанул ручку плитки на максимум.Я посмотрел на него с немым ужасом.– Вы уверены, что это хорошая идея? В инструкции к огнетушителю сказано, что так начинаются плохие новости.– В науке, мой юный друг, важно доводить эксперимент до точки кипения. Или до точки невозврата. Зависит от везения.Вода внутри чайника зашумела так, будто там начался шторм в десять баллов. Крышка задрожала, вошла в резонанс, подпрыгнула и зависла в воздухе на долю секунды, прежде чем с лязгом упасть обратно.Я начал всерьез присматриваться к тому, как быстро я смогу добежать до двери.– Профессор… а что именно мы всё-таки проверяем?Сидоров на мгновение задумался, глядя на пляшущую крышку.– Если честно, теперь мне тоже чертовски интересно это узнать.В этот момент свет в лаборатории на секунду мигнул и сменил спектр на слегка зеленоватый. Мы оба задрали головы. Лампочки мигнули еще раз и вернулись к привычному желтому цвету, но в воздухе отчетливо запахло озоном и почему-то… жасмином.– Наверное, просто старая проводка, – неуверенно предположил я.– Возможно, – ответил профессор, не сводя глаз с плитки. – А возможно, реальность просто моргнула.Чайник снова булькнул. На этот раз звук был… потусторонним. Как будто внутри кипела не только вода, но и сами законы логики.Я посмотрел на профессора. Он застыл, как охотник, увидевший динозавра в центре Москвы.– Запишите это, – скомандовал он шепотом.– Что именно? Что у нас галлюцинации?– Нет. Запишите: «Эксперимент перестает быть научным и становится захватывающим».Я едва успел поставить точку, как чайник начал светиться. Сначала это было слабое голубоватое марево, едва заметное в пыльном свете лаборатории. Но с каждой секундой оно становилось всё ярче, и я понял: наш чай заваривается по какому-то очень внеземному рецепту.

Глава 5

Сначала я решил, что это просто дефект хрусталика. Лаборатория №3 – место специфическое: здесь лампочки мигают азбукой Морзе, приборы гудят на частотах, вызывающих экзистенциальную тоску, а в углах иногда что-то щелкает с интонацией разочарованного завуча. Легко списать всё на усталость или на тот подозрительный пирожок из буфета.Но чайник продолжал светиться.Это не было яркое сияние сверхновой. Скорее внутри него кто-то включил уютный, но чертовски неуместный ночник. Мягкий голубоватый свет пробивался сквозь щели крышки и носика, придавая обычному кухонному инвентарю вид артефакта из очень бюджетного фэнтези.Я посмотрел на профессора. Профессор посмотрел на чайник. Потом мы синхронно, как в замедленной съемке, посмотрели друг на друга.– Вы это видите? – шепотом спросил я, надеясь, что он скажет «нет» и отправит меня в медпункт.– К моему глубокому научному восторгу – да, – ответил Сидоров.– Чайники в вашей лаборатории часто практикуют такое… самовыражение?Профессор на мгновение задумался, потирая переносицу.– Только если они по-настоящему талантливые. Или если в водопроводе опять подмешали тяжелую воду для отчетности.Я дрожащей рукой вывел в блокноте: «Объект излучает свет. Спектр – „неоновая депрессия“. Вероятная причина: наличие скрытых талантов или плохая карма воды».Сидоров одобрительно кивнул:– Отличная формулировка. Сухая, точная и абсолютно бессмысленная. Настоящая наука!В этот момент чайник издал звук. Это был свист, но какой-то… затянувшийся. В нем слышались нотки обиды, как будто мы обсуждали его личную жизнь прямо у него на глазах.– Он что, на нас обиделся? – я невольно сделал шаг назад.– Вряд ли, – скептически бросил профессор. – У алюминия слишком короткая память для обид.Чайник свистнул еще раз. Громче и явно с претензией.– Хотя… – добавил Сидоров, – возможно, я недооценивал эмоциональный интеллект посуды.– Может, всё-таки выключим плитку? Пока он не начал писать на нас жалобы в деканат?Профессор замахал руками так энергично, будто отгонял стаю невидимых птерозавров.– Ни в коем случае! Мы на пороге открытия!– Какого именно? Что кипяток может быть злопамятным?– Пока не уверен. Но оно совершенно точно уникальное. Посмотрите!Чайник подпрыгнул. На этот раз это был не робкий рывок, а полноценное «плие». Он оторвался от плитки на добрых пять сантиметров, завис в воздухе, медленно вращаясь, и с лязгом приземлился обратно. Крышка приоткрылась, выдохнув облачко пара в форме вопросительного знака.Я начал подозревать, что чайник готовится к чему-то масштабному. Например, к политическому убежищу в соседней лаборатории.– Профессор… а у нас есть протокол на случай, если прибор решит… ну, дезертировать?– Мы можем попытаться его догнать, – философски заметил Сидоров. – Но, судя по вектору вращения, он быстрее нас.Это был самый слабый план по сдерживанию аномалий, который я когда-либо слышал.Чайник вспыхнул ярче. Лампочки над нами затрещали. Старый компьютер в углу, который не включали со времен Карибского кризиса, внезапно выдал на экран одну-единственную надпись: «READY?».Я снова припал к блокноту: «Обстановка накаляется. Техника начинает проявлять солидарность с чайником. Уровень странности – 8 из 10».– Это уже начинает напоминать настоящую физику, – прошептал профессор, потирая руки.В этот момент чайник издал оглушительный свист, переходящий в ультразвук. Мы оба вздрогнули. Воздух вокруг стола внезапно… исказился. Стал тягучим, как кисель. Казалось, кто-то невидимый осторожно ткнул пальцем в ткань пространства, и она пошла складками.Я медленно повернулся к Сидорову.– Мне кажется, он что-то делает. Что-то очень… пространственное.Профессор завороженно смотрел на плитку, где чайник уже не просто светился, а начал медленно полурастворяться в воздухе.– Да, – выдохнул он. – Похоже на то.Я судорожно дописывал: «Эксперимент вышел из-под контроля. Логика покинула чат».Профессор посмотрел на меня и неожиданно весело улыбнулся.– Ошибка, коллега. Эксперимент только что начался.И тут чайник с грохотом захлопнул крышку. Звук был такой, будто захлопнулась дверь в другое измерение. Что, как выяснилось через секунду, было чистой правдой.

Глава 6

После громового хлопка крышкой в лаборатории повисла тишина.

Та самая зловещая тишина, которая обычно предшествует чему‑то очень, очень неправильному.

Я уставился на чайник.

Чайник, в свою очередь… ну, технически он ни на что не смотрел, но у меня было стойкое ощущение, что он присматривается ко мне.

Свет внутри него чуть прибавил яркости.

Профессор Сидоров сделал осторожный шаг вперёд.

– Очень интересно, – произнёс он.

– Очень тревожно, – уточнил я.

Профессор тактично пропустил мою научную поправку мимо ушей.

Он склонился над чайником, изучая его с видом археолога, нашедшего живого динозавра.

– Температура высокая… давление нормальное… – бормотал он себе под нос.

Я заглянул в блокнот.

– Может, запишем, что чайник… светится и подпрыгивает?

– Уже записали.

– Тогда, может, запишем, что это ненормально?

Профессор на секунду задумался.

– В науке слово «ненормально» лучше заменять на «неожиданно».

Я тяжко вздохнул и аккуратно вывел в блокноте:

«Ситуация развивается неожиданно».

В этот момент случилось сразу три события – и все одновременно.

Во‑первых, чайник снова подпрыгнул, будто решил попрактиковаться в паркуру.

Во‑вторых, лампы на потолке замигали так, словно пытались передать нам секретное послание азбукой Морзе.

И в‑третьих… шкаф у стены медленно, почти застенчиво, приоткрыл дверцу.

Сам.

Без посторонней помощи.

Я перевёл взгляд на шкаф.

Потом – на профессора.

– Это тоже часть эксперимента?

Профессор задумчиво посмотрел на шкаф.

– Нет.

– Тогда почему он открылся?

Профессор пожал плечами.

– Возможно, ему стало любопытно.

Такое объяснение меня не слишком успокоило.

Из шкафа неторопливо выполз рулон старых проводов и с тихим стуком упал на пол.

Я сделал ещё одну запись:

«Лаборатория начинает вести себя странно».

Профессор заглянул через плечо.

– Хороший журнал наблюдений.

Тем временем чайник начал издавать низкий гул.

Звучал он уже не как чайник.

Скорее как небольшой, но очень решительный трансформатор.

– Профессор…

– Да?

– Если лаборатория вдруг решит взлететь, это тоже будет «неожиданно»?

– Безусловно.

Я невольно поднял взгляд к потолку.

Просто на всякий случай.

Чайник снова пронзительно засвистел.

Воздух рядом с ним слегка дрогнул – так, будто пространство на мгновение задумалось и решило сделать маленький вдох.

Я моргнул.

– Вы это видите?

– Да, – спокойно ответил профессор.

Он снял очки, тщательно протёр их, снова надел и посмотрел ещё раз.

– Да, – подтвердил он. – Всё ещё вижу.

У меня начало складываться ощущение, что наша учебная практика плавно выходит за рамки стандартной программы.

В этот миг старый компьютер в углу неожиданно ожил.

Экран вспыхнул ядовитым зелёным светом.

На нём появилось сообщение:

«НЕИЗВЕСТНЫЙ ПРОЦЕСС ОБНАРУЖЕН»

Я посмотрел на профессора.

– Мы что‑то запустили?

– Мы кипятили воду.

Компьютер, казалось, задумался на секунду.

А затем вывел:

«ОЧЕНЬ ПЛОХАЯ ИДЕЯ»

Мы с профессором синхронно повернулись к чайнику.

Тот громко свистнул.

И воздух рядом с ним вдруг слегка провалился внутрь – совсем чуть‑чуть, будто пространство сделало крошечный шаг назад.

Я медленно закрыл блокнот.

– Профессор…

– Да?

– Мне кажется, наша практика становится… практичнее.

Профессор задумчиво кивнул.

– Согласен.

Он посмотрел на чайник и тихо добавил:

– Пожалуй, стоит продолжать наблюдение.

Это были слова человека, который искренне любит науку.

И совершенно не боится последствий.

Глава 7

После того как воздух рядом с чайником словно «сделал вдох», мы с профессором замерли и молча уставились на стол.

В науке порой наступают такие моменты: никто не понимает, что происходит, но все старательно делают вид, будто так и было задумано. Именно такой момент мы сейчас и переживали.

Чайник продолжал тихо гудеть, а свет внутри него стал ещё ярче – теперь он напоминал какой‑то подозрительный ночник, который явно что‑то замышляет.

– Профессор… – осторожно начал я.– Да?– А что именно мы сейчас наблюдаем?

Профессор внимательно осмотрел чайник, потом стол, потом пространство рядом с чайником – оно теперь слегка колыхалось, будто прозрачное желе.

– Очень хороший вопрос, – наконец произнёс он.– И?..– Пока не уверен.

Я записал в блокнот:«Научная ситуация остаётся неясной».

Профессор одобрительно кивнул:– Отлично. Всегда начинайте с честности.

В этот момент на столе рядом с чайником исчез карандаш. Просто… исчез. Ещё секунду назад он лежал там – я даже собирался им писать. А теперь его не было.

Мы оба уставились на пустое место.

– Вы это видели? – спросил я.– Да, – ответил профессор. Он на секунду задумался. – Интересно.– Интересно?!– Очень.

Я сделал ещё одну запись:«Карандаш пропал».

Профессор заглянул в блокнот:– Важно фиксировать потери.

И тут карандаш вернулся. Он появился на столе с тихим «пух» – но уже в другом месте.

Мы снова замолчали.

– Профессор…– Да?– Я начинаю подозревать, что карандаш куда‑то сходил.– Возможно, он просто передумал лежать там, – поправил очки профессор.

Чайник громко булькнул. Воздух рядом с ним задрожал сильнее – теперь это выглядело так, будто в центре лаборатории медленно материализуется… что‑то. Пока ещё непонятно что.

Я посмотрел на блокнот, потом на чайник, потом снова на блокнот и написал:«Карандаши начинают путешествовать».

Профессор прочитал запись и одобрительно хмыкнул:– Отличное начало научной карьеры.

В этот момент стул у стены слегка сдвинулся. Сам.