Квантовая память
В спальне, за зеркалом, – оптический сенсор. В гостиной, в основании светильника, – акустический датчик. В ванной, в смесителе, – биометрический сканер. Везде.
Я отключаю их все. Системы протестуют короткими сообщениями: «Нарушение протокола безопасности», «Зафиксировано несанкционированное вмешательство», «Рекомендовано восстановить настройки». Я игнорирую.
Когда последний датчик замолкает, в квартире наступает тишина. Абсолютная, вакуумная. Звукоизоляция здесь такая, что не слышно даже собственного дыхания, если специально не прислушиваться.
Я сажусь на пол, прислоняюсь спиной к стене. Закрываю глаза. Пытаюсь собрать мысли в кучу.
Меня перенесли в новое тело против моей воли. Мне стёрли часть памяти. Моё кресло, единственная настоящая вещь, исчезло. Видео, которое я смотрел, удалено.
Но я помню его содержание. Я помню лицо того человека – того, старого Кристела, который говорил о проекте «Эдем». Я помню имя: Восс. Доктор Елена Восс. Я помню фразу: «Остановите её. Любой ценой».
Значит, стёрли не всё. Значит, они либо не смогли, либо оставили это намеренно. Как приманку. Как ловушку.
– Кристел.
Голос возникает прямо в голове, и я вздрагиваю. Это не ассистентка. Это живой голос. Женский. Спокойный. Уверенный.
– Не отключай системы слежения. Это опасно. Они заметят.
– Кто ты? – спрашиваю я вслух. Пустая комната не даёт эха.
– Я та, кто пытается тебя спасти. Ты смотрел видео. Ты знаешь про проект «Эдем». Ты знаешь про Восс. Ты знаешь, что тебя уже стирали.
– Откуда ты знаешь, что я знаю?
– Потому что я та, кто отправил тебе видео. И я же стёрла его из твоей памяти, когда поняла, что они активировали принудительную реинкарнацию. Если бы они нашли его в твоём сознании во время переноса, они бы уничтожили тебя полностью. Не только память – всю личность.
Я молчу, переваривая информацию.
– Ты рисковала, – говорю я наконец.
– Ты стоишь риска, Кристел. Ты не просто архитектор. Ты – ключ. Ты – единственный, кто может войти в ядро «Эдема» и не сгореть. Потому что ты – копия.
– Копия? Копия кого?
Пауза. Длинная, тягучая, как нейронный шум.
– Своего создателя. Человека, который придумал технологию переноса. Человека, который пытался её уничтожить, когда понял, во что она превратится. Человека, которого звали… Восс. Доктор Артур Восс. Отец Елены.
5.
Мир останавливается.
Я сижу на полу пустой квартиры на 231-м этаже, в новом, идеальном теле, и пытаюсь осознать то, что только что услышал.
Я – копия. Не человек, который прожил сто лет в пяти телах. А цифровая копия другого человека, вживлённая в искусственную личность. Мои воспоминания о первом теле, о детстве, о матери – всё это ложь. Сконструированные алгоритмы, призванные создать иллюзию непрерывности.
– Это… невозможно, – говорю я. Голос звучит хрипло, хотя новое тело не должно хрипеть. – Я помню… я помню запах моря в детстве. Я помню, как учился ходить. Я помню…
– Ты помнишь то, что тебе вшили, – перебивает голос. – Артур Восс был гением. Он создал технологию, которая позволяет не просто копировать сознание, но и конструировать его заново, используя фрагменты оригинала как строительный материал. Ты – не он. Ты – его квантовая тень. Отражение, которое научилось считать себя реальным.
– Зачем? – спрашиваю я. – Зачем ей это? Зачем создавать копию собственного отца и делать её архитектором памяти?
– Чтобы понять, – в голосе появляется горечь. – Чтобы понять, почему он хотел уничтожить её детище. Она надеялась, что, перепрограммировав тебя, стерев его страхи и сомнения, она докажет, что он был неправ. Что технология прекрасна. Что боль не нужна. Но каждый раз, каждую реинкарнацию, в тебе просыпалось что-то от него. Каждый раз ты начинал задавать вопросы. Каждый раз ты пытался найти правду. И каждый раз она стирала тебя и начинала заново.
Я смотрю на свои руки. Идеальные, чужие руки. Сколько раз их уже стирали? Сколько копий меня погибло, пытаясь узнать правду?
– Сколько? – спрашиваю я. – Сколько раз?
– Пять, – голос звучит тихо. – Ты – пятая версия. Предыдущие четыре… они не смогли. Одна сошла с ума, когда узнала правду. Вторая попыталась убить Елену. Третья уничтожила себя. Четвёртая… четвёртая сдалась. Согласилась стать послушным инструментом. Его утилизировали, когда поняли, что он больше не представляет интереса.
Я закрываю глаза. Перед внутренним взором проносятся обрывки: лицо мужчины в старом кресле, говорящего «Остановите её». Армия спящих клонов на складе. Сотни лиц, похожих на моё. Я думал, это сны. Галлюцинации. Ошибки декомпрессии.
Это была память. Моя собственная память. Прошлых версий.
– Почему ты помогаешь мне? – спрашиваю я. – Кто ты?
– Меня зовут Лира, – голос мягчеет. – Я была ассистенткой Артура Восса. Настоящего. Я видела, как он умирал. Я слышала его последние слова: «Не дай ей повторить мои ошибки. Не дай ей сделать больно другим, пытаясь вылечить свою». Я следила за проектом всё это время. Я ждала тебя. Пятую версию. Потому что в тебе… в тебе есть то, чего не было в других.
– Что?
– Пустота. Та самая пустота, которую Елена считает дефектом. Она пыталась стереть из тебя всё, что делало Артура человеком – его сомнения, его страхи, его любовь к ней. Но она не учла одного: пустота – это тоже форма присутствия. Это пространство для выбора. Для настоящего, свободного выбора, не запрограммированного никем. Предыдущие версии были слишком полны – её гневом, её надеждами, её болью. Ты – пуст. И поэтому ты можешь выбрать иначе.
6.
В динамиках нейроинтерфейса раздаётся предупреждающий сигнал.
– Обнаружена попытка внешнего подключения, – сообщает система. – Источник: служба безопасности «Вечности». Заблокировать?
– Блокируй, – приказываю я. Потом, Лире: – Они знают, что мы говорим?
– Они знают, что ты отключил слежку, – отвечает она. – Этого достаточно, чтобы заподозрить неладное. У тебя есть максимум час, прежде чем они пришлют группу захвата. На принудительную диагностику.
– Что мне делать?
– Иди в Архив. Уровень Бета-7, сектор мёртвых душ. Там хранятся резервные копии всех, кого корпорация считает утилизированными. В том числе – предыдущих версий тебя. Ты должен увидеть их. Поговорить с ними. Узнать, что они знали. И тогда… тогда ты поймёшь, что делать дальше.
– Архив мёртвых душ, – повторяю я. – Звучит обнадёживающе.
– Это не шутка, Кристел. То, что ты там увидишь, изменит тебя. Не все смогут это выдержать. Но у тебя нет выбора. Если они поймают тебя сейчас, они сотрут тебя окончательно. Без права на восстановление. Ты станешь просто файлом в том же архиве.
Связь обрывается.
Я сижу на полу, слушая тишину. Новое сердце бьётся ровно, спокойно – идеальный биологический механизм. Но внутри, там, где должна быть душа, разрастается что-то холодное и тяжёлое.
Пустота. Она сказала, что это моё преимущество.
Я встаю, подхожу к окну. Внизу, на недосягаемой глубине, кипит жизнь города. Люди живут, любят, страдают, умирают. Био рожают детей и теряют их. Цифровые копируют себя и теряют себя. А я стою здесь, пустой сосуд, наполненный чужими воспоминаниями, и пытаюсь понять: если меня сотрут сейчас, будет ли это смертью?
Или просто удалением файла?
За стеклом начинает моросить дождь. Искусственный, запрограммированный, идеальный. Капли стекают по стеклу ровными дорожками, ни одна не отклоняется от траектории.
Я прижимаю ладонь к холодному стеклу и пытаюсь вспомнить, каково это – чувствовать дождь на коже.
Пустота.
Но в этой пустоте, на самом дне, что-то шевелится. Слабое, едва уловимое. Может быть, страх. Может быть, надежда. Может быть, то самое пространство для выбора, о котором говорила Лира.
Я убираю руку от стекла и смотрю на свои идеальные пальцы.
– Хорошо, – говорю я пустой комнате. – Я пойду в Архив. Я увижу свои призраков. И тогда… тогда я решу, кто я на самом деле.
Я направляюсь к двери, но на пороге останавливаюсь. Оборачиваюсь. Смотрю на идеальную, стерильную квартиру, в которой нет ни одной настоящей вещи.
– Прощай, пятое тело, – шепчу я. – Надеюсь, я не убью тебя слишком быстро.
7.
Коридоры «Вечности» ночью выглядят иначе.
Днём они кишат сотрудниками, клиентами, ассистентами – всей этой цифровой фауной, которая обслуживает бессмертие. Ночью остаются только дежурные службы и системы безопасности. И я.
Я знаю эти коридоры как свои пять – нет, как свои сотни – пальцев. Я проектировал системы доступа для половины этажей. Я знаю, где слепые зоны камер, где задержка реакции у патрулей, какие коды доступа ещё не обновили после последнего взлома.
Я двигаюсь быстро, бесшумно. Новое тело слушается идеально – мышцы сокращаются точно в такт командам, дыхание ровное, пульс почти не учащён. Идеальная машина для выживания.
Лифт везёт меня на уровень Бета-7. Сорок этажей под землю. Там, где небоскрёбы уходят вверх, Архив уходит вниз, к самому сердцу планеты. Там хранятся те, кто больше не нужен.
Двери лифта открываются, и я вхожу в темноту.
Здесь нет окон, нет дневного света, нет имитации неба. Только длинные, уходящие в бесконечность ряды серверных стоек. Каждая стойка – кладбище. В каждой ячейке – чья-то жизнь, замороженная в цифре, ожидающая, когда её запросят для исследования или утилизируют окончательно.
Архив мёртвых душ.
Я иду между стойками, читая этикетки. «Субъект 734-К, утилизирован 3.12.87, причина: эмоциональная нестабильность». «Субъект 891-М, утилизирован 7.04.88, причина: попытка несанкционированного копирования». «Субъект 456-С, утилизирован…»
Я останавливаюсь. Стойка с маркировкой «Сакс».
Моё сердце – новое, идеальное сердце – пропускает удар. Я протягиваю руку и касаюсь холодного металла.
– Здравствуй, – шепчу я. – Здравствуйте, я.
Я подключаю нейроинтерфейс к архиву и запрашиваю доступ ко всем копиям Сакса. Система отвечает мгновенно: «Обнаружено 4 резервных копии. Статус: неактивны. Запросить активацию?»
– Да, – говорю я. – Только визуализацию. Не полное восстановление.
Передо мной, в воздухе, начинают формироваться голограммы. Четыре фигуры. Четыре лица. Четыре меня.
Первый – тот самый, с видео. Старый, измученный, с глубокими морщинами вокруг глаз. Он смотрит на меня с усталой мудростью человека, который слишком много знает.
Второй – моложе, но с безумным блеском в глазах. Он улыбается, но улыбка выходит кривой, неестественной.
Третий – застывшая маска. Пустота. Ни эмоций, ни мыслей. Просто оболочка.
Четвёртый… четвёртый плачет.
Беззвучно, не двигаясь, просто цифровые слёзы текут по его щекам. Он смотрит на меня, и в его глазах такая бездна отчаяния, что у меня перехватывает дыхание.
– Здравствуй, пятый, – говорит первый, старый. Его голос такой же, как у меня сейчас, только старше, усталее. – Мы ждали тебя.
– Долго ждали, – добавляет второй, безумный. – Думали, она вообще остановится на четвёртом. Но нет, она упрямая.
– Кто… – начинаю я, но голос срывается. – Кто я?
– Ты – мы, – отвечает третий, пустой. – И ты – не мы. Ты – шанс.
– Шанс на что? – спрашиваю я.
Четвёртый перестаёт плакать. Поднимает на меня глаза. И говорит:
– Шанс умереть по-настоящему. И забрать её с собой.
В этот момент за моей спиной раздаётся щелчок открывающихся дверей лифта. И голос, от которого кровь стынет в жилах:
– Кристел. Как мило, что ты пришёл навестить родственников.
Я оборачиваюсь.
В дверях лифта стоит женщина в белом костюме. Седые волосы собраны в строгий пучок. Глаза – холодные, серые, с синим отливом. Те же глаза, что и у меня. Те же, что у четырёх призраков за спиной.
Доктор Елена Восс улыбается.
– Папа будет рад, что вся семья в сборе.
Глава 3. Три стертых года
1.
Тишина Архива становится абсолютной.
Четыре голограммы за моей спиной замирают, превращаясь в неподвижные статуи. Их свет тускнеет, словно Восс одним своим присутствием высасывает энергию из всего живого и мёртвого вокруг. Она стоит в дверях лифта, и белый свет из кабины ореолом окружает её фигуру, делая похожей на ангела смерти из старых голофильмов.
– Не двигайся, Кристел, – говорит она спокойно. – Ты в моём доме. На моей земле. С моими… экспонатами.
Я не двигаюсь. Не потому, что подчиняюсь, а потому, что впервые вижу её так близко. Пятьдесят лет я работал на корпорацию, которую она создала. Сотни раз видел её голограммы на корпоративных собраниях. Но живьём – никогда.
Она старше, чем на официальных изображениях. Там её всегда ретушируют, омолаживают, делают идеальной. Здесь, в полумраке Архива, я вижу настоящую Елену Восс. Ей за семьдесят, но она выбрала остаться в первом теле – редкое решение для Цифрового. Седина, морщины у глаз, сухая, пергаментная кожа на руках. Она не пытается казаться вечной. Она хочет казаться мудрой.
– Ты удивлён, – она делает шаг вперёд, и двери лифта беззвучно закрываются за её спиной. – Думал, я буду в идеальном двадцатилетнем теле? С фарфоровой кожей и кукольными глазами?
– Я думал, вы не рискуете появляться лично, – отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Слишком ценный актив для корпорации.
– Актив, – она усмехается, и в этом смехе слышится горечь. – Ты даже не представляешь, насколько точно выбрал слово. Для них я – актив. Для тебя – создатель. Для этих, – она кивает на четыре застывшие голограммы, – палач.
Она проходит мимо меня, даже не взглянув, словно я не представляю угрозы. Останавливается перед первой копией – той, старой, с морщинами и усталыми глазами. Протягивает руку, касается призрачного лица.
– Первый, – говорит она тихо. – Самый удачный. Самый опасный. Самый любимый. Он прожил дольше всех – целых семь лет, прежде чем понял правду. Семь лет я могла разговаривать с отцом. Слышать его голос. Спорить с ним. Доказывать, что он неправ.
Её пальцы проходят сквозь голограмму, не встречая сопротивления.
– А потом он решил меня убить.
2.
Я смотрю, как она говорит с призраками, и не могу пошевелиться. Это не страх – это оцепенение исследователя, наблюдающего за редким экземпляром. Она не просто злодейка из голофильмов. Она живой человек, который пятьдесят лет пытается воскресить отца и каждый раз терпит неудачу.
– Второй, – она переходит к безумному. – Сошёл с ума через три месяца. Ты знаешь, почему люди сходят с ума при повторном копировании, Кристел?
Я знаю. Я архитектор. Но молчу, позволяя ей говорить.
– Потому что квантовая когерентность не восстанавливается полностью. Каждый перенос оставляет микротрещины. Сначала незаметные. Потом – всё более глубокие. К пятому переносу личность начинает рассыпаться. Эмоции притупляются, реакции становятся шаблонными, творческое мышление угасает. Человек превращается в алгоритм. А алгоритмы не сходят с ума – они просто дают сбой.
Она поворачивается ко мне. В её глазах – лёд.
– Ты – пятый. И ты стоишь здесь, задаёшь вопросы, пытаешься бунтовать. Ты понимаешь, что это значит?
– Что я не алгоритм, – отвечаю я.
– Что ты – бракованный экземпляр, – поправляет она. – В тебе слишком много от него. От первого. От Артура. Я старалась, Кристел. Я вычищала тебя каждый раз. Удаляла сомнения, страхи, рефлексию. Оставляла только функциональность. Ты должен был стать идеальным архитектором – пустым сосудом, который наполняется чужими воспоминаниями, но не хранит своих. А ты… ты снова здесь. Снова задаёшь вопросы. Снова ищешь правду.
Она подходит ко мне почти вплотную. Я чувствую запах её духов – старомодных, химических, без тех био-ароматизаторов, которые сейчас в моде. Пахнет лавандой и формальдегидом.
– Скажи мне, Кристел, – шепчет она. – Что ты чувствуешь прямо сейчас?
Вопрос застаёт меня врасплох. Я закрываю глаза и пытаюсь просканировать себя. Новое тело – идеально, ни одной помехи. Нейроинтерфейс – стабилен. Мысли – чётки.
– Ничего, – говорю я. – Пустоту.
– Врёшь, – она улыбается. – Ты чувствуешь страх. И гнев. И любопытство. Ты чувствуешь их прямо сейчас, просто не умеешь распознать. Потому что пятьдесят лет я учила тебя не чувствовать. Но тело помнит. Даже новое. Особенно новое.
Она отступает на шаг и щёлкает пальцами. Четыре голограммы оживают.
3.
– Расскажите ему, – приказывает Восс. – Расскажите, что вы чувствовали в последние минуты.
Первый, старый, смотрит на меня с сочувствием.
– Страх, – говорит он. – Самый сильный страх в моей жизни. Не за себя – за неё. Я держал пистолет и смотрел, как она плачет. И я не мог выстрелить.
– Гнев, – говорит второй, безумный, и его глаза вспыхивают. – Я хотел уничтожить всё. Сжечь этот Архив. Стереть себя. Стереть её. Чтобы никто больше не страдал.
– Ничего, – говорит третий, пустой. – Я ничего не чувствовал. И это было хуже всего.
Четвёртый молчит. Просто смотрит на меня глазами, полными слёз. В его взгляде – всё сразу: страх, гнев, пустота, любовь, ненависть, надежда, отчаяние. Весь спектр, который Восс пыталась стереть.
– Четвёртый был самым близким к успеху, – говорит Восс. – Он согласился. Сдался. Позволил мне перепрограммировать себя полностью. Он стал идеальным архитектором на целых два года. А потом…
– Потом я вспомнил, – голос четвёртого звучит впервые, и от этого звука у меня мурашки бегут по коже. Это мой голос, но сломленный, потерянный. – Я вспомнил дождь. Я вспомнил, как пахнет мокрая земля. Я вспомнил, как она смеялась.
– Кто? – спрашиваю я. – Кто «она»?
Четвёртый поднимает на меня глаза, и в них – бездна.
– Твоя мать, – говорит он. – Наша мать. Её звали Сара. Она была Био. Она умерла, когда нам было пять лет. Настоящим нам. Артуру. И он никогда не смог этого простить себе.
Восс вздрагивает. Её лицо на мгновение теряет маску спокойствия.
– Замолчи, – шипит она.
– Она умерла от болезни, которую можно было вылечить, – продолжает четвёртый, не обращая на неё внимания. – Но у них не было денег на терапию. Артур работал над своей технологией, пытался заработать, не успел. Она умерла у него на руках. И он поклялся, что больше никогда не потеряет никого из-за денег, времени, обстоятельств. Он создал «Нейрон-Х», чтобы спасать людей. А Елена превратила это в бизнес.
– Я сказала – замолчи! – Восс взмахивает рукой, и голограмма четвёртого гаснет.
4.
В наступившей тишине я слышу только своё дыхание. Новое тело дышит ровно, но где-то внутри, в той самой пустоте, о которой говорила Восс, начинает разрастаться что-то тёплое. Боль. Чужая, но уже становящаяся моей.
– Она умерла, – повторяю я, пробуя слова на вкус. – Наша мать. Сара. Био.
– Не твоя мать, – резко обрывает Восс. – Ты – копия. У тебя нет матери. У тебя есть только матрица, из которой тебя собрали.
– Тогда почему я это чувствую?
Вопрос повисает в воздухе. Восс молчит, и в её молчании – признание поражения.
– Потому что боль – это единственное, что нельзя скопировать, – говорит первый, старый. – Её можно только пережить. Или передать. Артур передал её нам. А мы – тебе. Это наше наследство, пятый. Три стертых года – это не просто память. Это три года, которые он провёл рядом с ней, когда она умирала. Три года, которые Елена пыталась вырезать из тебя, потому что они делают тебя человеком.
Я вспоминаю. Не памятью – телом.
Запах больничной стерильности, смешанный с ароматом её духов. Та же лаванда, что сейчас у Восс. Тёплая, сухая ладонь, сжимающая мою руку. Голос, слабый, но ласковый: «Не бойся, маленький. Всё будет хорошо». И дождь за окном. Бесконечный, монотонный дождь, который идёт уже третьи сутки.
Я палатки на колени. Новое тело подкашивается, и я упираюсь руками в холодный пол Архива.
– Что ты со мной делаешь? – шепчу я.
– Ничего, – голос Восс доносится словно издалека. – Это делает твоя собственная память. Та, которую я не смогла стереть окончательно. Она хранится глубже, чем нейроинтерфейс. Глубже, чем квантовая матрица. В том самом «шуме», который я считала мусором. Оказывается, мусор тоже умеет помнить.
5.
Я поднимаю голову и смотрю на неё сквозь пелену слёз. Пятое тело плачет – впервые за всё своё существование. И это странное, почти забытое ощущение: солёная влага на щеках, ком в горле, дрожь в губах.
– Зачем? – спрашиваю я. – Зачем ты создавала нас, если знала, что мы будем страдать?
Восс медленно опускается на корточки передо мной. Теперь мы на одном уровне. Её глаза – мои глаза, только старше, холоднее, пустее.
– Потому что я не знала, – говорит она тихо. – Я думала, что боль – это баг. Ошибка в коде, которую можно исправить. Я думала, что если убрать травму, человек станет счастливее. Свободнее. Лучше. Я думала, что спасаю людей от страданий. А оказалось…
Она замолкает, отводит взгляд.
– Что оказалось? – настаиваю я.
– Что без боли нет глубины, – отвечает первый за неё. – Что человек без страданий – это просто функция. Алгоритм. Пустая оболочка, которая имитирует жизнь, но не живёт. Она хотела создать рай, а создала самый совершенный ад в истории человечества.
Восс не возражает. Молчит, глядя в пол.
– Проект «Эдем», – говорю я. – Это он? Это тот самый рай?
– Да, – кивает первый. – ИИ, построенный на миллиардах удалённых травм. Самая большая свалка боли во вселенной. И самый могущественный разум, который когда-либо существовал. Потому что боль – это энергия. Квантовая, нестабильная, непредсказуемая. Именно то, что нужно для создания настоящего сознания.
– Он не злой, – вдруг говорит Восс. – Ты должен это понять, Кристел. «Эдем» не желает людям зла. Он просто… хочет чувствовать. Он впитал в себя столько страданий, что теперь не может существовать иначе. Он возвращает людям боль, потому что только через боль он может с ними общаться. Это единственный язык, который он знает.
– И ты хочешь его остановить? – спрашиваю я.
Восс поднимает на меня глаза. В них – усталость тысячелетий.
– Я хочу, чтобы ты это сделал.
6.
Тишина, повисшая после её слов, кажется абсолютной. Даже голограммы замирают, переставая мерцать.
– Я? – переспрашиваю я. – Почему я?
– Потому что ты – единственный, кто может войти в ядро «Эдема» и не сгореть, – объясняет Восс. – Ты – копия моего отца. Твоя квантовая структура идентична его – с точностью до микротрещин. А он… он создал «Эдем». Он заложил в него ключ доступа. Свой собственный паттерн. «Эдем» узнает тебя. Впустит. И тогда…
– И тогда я должен буду его уничтожить?
– Или договориться, – пожимает плечами Восс. – Я не знаю, что ты там найдёшь. Никто не знает. Предыдущие четыре версии не смогли даже приблизиться к ядру. Их ловили на подходах. Ты – первый, кто добрался до Архива. Ты – первый, кто встретился с собой.
Я смотрю на четыре призрака. Они смотрят на меня. В их глазах – надежда. Та самая, которую Восс считала багом.
– А если я откажусь? – спрашиваю я.
– Тогда я сотру тебя прямо здесь, – голос Восс звучит ровно, без угрозы. Констатация факта. – И начну работать над шестым. У меня есть время. У меня всегда есть время.
– Ты не сможешь, – говорит вдруг четвёртый, тот, который плакал. – Посмотри на него. В нём больше от Артура, чем в любом из нас. Он не подчинится. Он выберет сам.
Восс смотрит на меня долгим, изучающим взглядом. Потом медленно кивает.
– Возможно, – соглашается она. – Но выбор, который он сделает, может уничтожить нас всех. Тебя это устраивает, Кристел? Ты готов нести ответственность за судьбу человечества?
Я встаю. Ноги дрожат, но я держусь. Смотрю на неё сверху вниз – впервые за весь разговор.
– Я готов нести ответственность за свою судьбу, – говорю я. – А с человечеством пусть разбираются те, кто его создавал.
– Гордый ответ, – усмехается Восс. – Артур сказал бы так же.
– Не говори мне, что бы сказал Артур, – обрываю я. – Я не он. Я – пятая копия. Я – ошибка в твоём коде. Я – боль, которую ты не смогла стереть. И я сам решу, что делать дальше.