Эхо Апейрона. Книга первая

ГЛАВА 2. Уроки тишины

Ойкумена. Девять лет спустя

Если бы мне задали вопрос, что же произошло после Падения, я бы не стала отвечать сразу. Особенно сейчас, когда меня держали в комнате с мягкими стенами и ждали, пока мои глаза перестанут светиться.

Во-первых — потому что нависшую над городом Луну не увидел бы только слепой: эта громадина висела так близко, что при взгляде на нее замирало дыхание и развивалась трипофобия. Я в жизни не видела такое скопление отверстий в одном месте.

Во-вторых — теперь нужно тщательно выбирать слова и хорошо понимать, что и кому ты говоришь: мне еще не настолько надоела относительно спокойная жизнь, чтобы привлекать к своей персоне ненужное внимание.

И главное — все, кто был за пределами Ойкумены, погибли.

Приближение Аркоса к Земле привело к катастрофическим последствиям. Вода с планеты устремилась к нему, словно бульдозер, смывая все на своем пути. Трудно представить, каково это — видеть волну высотой три километра над головой. Мы тоже этого не видели, находясь в убежище, но я уверена, что прибрежные города исчезли за считанные часы.

Спящие веками вулканы пробудились один за другим, вызывая «вулканическую зиму». Небо затянуло пеплом, и тьма опустилась на планету.

За три недели произошли все ужасы, о которых мы читали в учебниках географии или видели в фильмах: отказ электроэнергии, радиация, падение атмосферного давления, ядовитые дожди.

В живых остались только жители Ойкумены.

Почему?

На этот вопрос сложно дать однозначный ответ. Слова будут похожи на консервы, которые нам выдавали в убежище. Они сохранили жалкое подобие вкуса, а суть осталась лишь в воспоминаниях — ржавых обрывках, которые до сих пор глубоко режут душу.

Нас не учили добывать огонь или искать воду. Нас учили сдаваться. И позже я осознала, что это был главный урок новой жизни.

Представьте бетонную коробку. Нет, не комнату. Именно коробку, — без окон, с потолком, по которому бесконечно ползли трубы и мерцали желтые лампочки, тонущие в глубокой темноте. Ее рассчитали на пятьсот человек.

Нас было восемьсот.

— Быстро, Кис, за мной! — тетя Райли тащила меня, пробираясь сквозь лес спин и вытянутых рук. Люди стонали, как раненые звери, и их стоны сливались в один низкий, пугающий гул. Глаза у всех были огромными и белыми, будто они выцвели от ужаса.

Райли нашла нам место у дальней стены, где пахло ржавчиной и сыростью. Она поставила наш чёрный рюкзак, сняла свой жилет и очертила им на пыльном полу квадрат.

— Вот, — выдохнула она. — Наша территория. Видишь границу?

Я растерянно кивнула.

— Не выходи за нее без меня. Никогда.

На пыльном, сером бетоне лежал её жилет, очертив неровный прямоугольник. Мой новый мир состоял из нескольких шагов: два вперёд и два — назад, а вселенная сократилась до размеров собачьей будки. Я медленно опустилась на этот жилет, ощутив под собой его холодную, мокрую ткань. Поджала ноги, обхватив колени руками. Хотела спрятаться, стать маленькой-маленькой, чтобы вписаться в эти новые рамки.

На левой ноге был тёплый, шершавый ботинок. На правой – только колючий мокрый носок. Я вытянула ногу, разглядывая грязные полоски. Где второй?

Я обернулась, вглядываясь в хаос: мелькающие ноги в тапочках, кроссовках, просто босые. Мужские туфли с грязными носками. Детские сандалики. Серое море, которое колыхалось, гудело, но не приносило мне моего маленького, коричневого ботинка. Он исчез. Растворился в этом человеческом потоке. Моя первая безвозвратная потеря, которая случилась в первые полчаса.

– Райли, – я дотронулась до ее руки. – Я ботинок потеряла.

Она даже не повернулась. Стояла спиной ко мне, спиной прикрывая наш квадрат, и смотрела в толпу.

– Ничего, – выдохнула она в пространство. – Потом найдётся.

Я знала, что не найдётся. И она знала. Это была наша первая совместная ложь в новом мире.

Позже, когда первые сутки растянулись в жёлтую от аварийного света вечность, я изучила законы нашей новой геометрии. Если вытянуть ноги, ты залезешь в чужой квадрат и тебя оттолкнут. Если лечь, над тобой нависают чужие спины.

Оставалось только сидеть, привалившись спиной к холодной стене, и наблюдать, как по потолку тянутся трубы. Жёлтые лампочки тонули в темноте, отбрасывая дрожащие тени. Они мерцали в такт далекому рёву генераторов.

Время в бункере измерялось не часами, а скрипом тележки, запахом немытых тел и угасанием надежды.

Раз в день, когда тусклые лампы мигали, знаменуя «утро», в дальнем конце бункера открывалась дверь и входили двое. Их лица были скрыты за серыми защитными костюмами, респираторами и тёмными очками. Они двигались механически, как марионетки, одинаковые и безликие. Один из них толкал тележку с аккуратными пирамидками из консервных банок с надписью «Суточный паек». Рядом, в отдельной коробке, лежали шоколадные батончики в серебристой обертке. Это была единственная сладость в мире, который превратился в серую, безвкусную пустоту.

Очередь собиралась мгновенно. Люди стояли молча, опустив головы и не глядя друг на друга. Дети больше не плакали, взрослые не спорили. Все понимали: если сегодня не получишь паёк, завтра тебе его уже не выдадут.

Но однажды тишина оборвалась.

Я стояла в очереди, держась за руку Райли. Её пальцы были холодными, но хватка — крепкой. Вдруг впереди нас закричал мужчина. Он бросился к тележке, сбив с ног женщину с ребёнком — мальчик упал, ободрав колени, но не издал ни звука.Мать помогла ему подняться, прижала к себе и зашептала что-то быстро-быстро, не сводя глаз с мужчины, который держал в руках их паёк.

— Посмотрите на него! — мужчина указал на мальчика, который стоял рядом с матерью. — Ему дают целую банку! Ему! А мне, взрослому человеку, который работал, строил этот город, — только половину?!

Он потряс банкой перед лицом женщины.

— Твой ребенок съест это за день, а мне на что жить?! — выкрикнул он.

Женщина молчала. Она сильнее прижала мальчика, заслоняя собой. Затем медленно протянула руку, не глядя мужчине в глаза.

— Отдайте, — тихо попросила она. — Это порция сына.

— Отдать? Больше ничего тебе не дать? — мужчина оскалился. — Почему он получает столько же, сколько я? Он же ничего не делает! Он просто жрет и спит!

Он швырнул банку на пол. Жестянка с грохотом ударилась о бетон и со звоном покатилась под ноги толпе. Кто-то в очереди ахнул.

— Верните! — закричала женщина. — Это наше!

— Ваше? — мужчина шагнул к ней. — А что ты сделала, чтобы это заслужить? Рожала? А я — работал. Я строил этот город! А теперь я должен дохнуть с голоду, потому что какая-то баба с прицепом получает столько же, сколько и я?!

— Не трогай её! — крикнул кто-то из очереди.

— А ты заткнись! — мужчина обернулся, распугивая окружающих перекошенным лицом. — Все вы тут… сидите, жрёте, а нас, кто работал…

Он не успел закончить свою речь.

Из темноты вышли ликторы — черные фигуры в зеркальных шлемах. Они молча схватили мужчину за руки и оттащили в сторону. Послышались глухие удары. Мужчина замолчал.

Женщина опустилась на колени, подобрала банку и прижала её к груди. Мальчик беззвучно плакал, уткнувшись ей в живот, а она гладила его по голове, шепча что-то быстро, взволнованно.

— Следующий, — произнёс человек в сером костюме.

Очередь двинулась вперёд, как ни в чём не бывало.

Райли прижала меня к себе. Я чувствовала её частое, испуганное сердцебиение.

— Смотри на меня, Кис-кис, — прошептала она. — Только на меня.

Я смотрела на неё, но всё равно видела, как люди вокруг стоят с опущенными головами. Никто не обернулся, не посмотрел туда, куда увели мужчину. Мы все научились не смотреть.

В тот же день, когда мы вернулись на наше место, к нам подошли двое парней. Лиц я почти не запомнила, но руки врезались в память: грязные, с длинными ногтями, тянущиеся к нашему пайку — банке с кашей и батончику, который я ещё не успела открыть.

— Слушай, отдай по-хорошему. У нас растущие организмы, нам нужней, — сказал один, впиваясь взглядом в батончик.

Райли встала между нами. Худая, бледная, она всё же не отступила. Я видела, как дрожали ее руки, сжатые в кулаки.

— Уходите, — сказала она тихим, твердым голосом.

Тот, что пониже, усмехнулся и шагнул ближе.

— Ты чего, мать? Мы же по-хорошему…

— Я сказала: уходите.

Другой парень шагнул к Райли, встав почти вплотную и грозно нависая над ней. Попытался дотянуться до меня, но я успела встать за спину Райли, спрятав батончик в карман.

— Убери свои поганые руки и вали отсюда, — прошипела она сквозь зубы.

— Ух, какая дерзкая, — громила присвистнул.

— И что ты сделаешь?

— Закричу. Придут ликторы, и вас вышвырнут отсюда. Больше вы ничего не получите. Никогда.

Громила замер, уставившись на неё, но Райли не отвела взгляд, продолжая смотреть с вызовом. Я не знала, что будет, если они решат ударить, — удара не последовало. Возможно, что-то в глазах тети его остановило, а может, он просто не хотел привлекать внимания.

Громила сплюнул на пол.

— Смотри, не пожалей, — бросил коротышка, уходя. Второй пошёл за ним, даже не оглянувшись.

Райли медленно опустилась рядом со мной. Я видела, как трясутся её руки, когда она разломила батончик пополам.

— Ешь, — сказала она. — Быстро.

Я взяла свою половину — та была теплой и мягкой от её пальцев.

— А ты? — спросила я.

— Я не голодная, Кис-кис, — тихо ответила тетя.

— Ты врешь, — сказала я.

— Ешь, Кис-кис, — Райли отвернулась, пытаясь скрыть слезы. — Не заставляй меня уговаривать.

Я быстро поняла: в этом мире выживает не сила. Выживает тот, кто умеет ждать, кто привык скрывать слабость, кто глотает слёзы вместе с кашей, чтобы никто не заметил.

По ночам, когда Райли спала, я лежала с открытыми глазами, прислушиваясь к звукам, которые пугали меня больше, чем темнота.

Плач тех, кто потерял надежду, доносился отовсюду: справа, слева, из-под земли. Я не плакала — боялась, что если позволю слезе скатиться по щеке, то не смогу остановиться. Но стеклянный дождь из чужих голосов резал сердце, и я украдкой вытирала глаза, чтобы Райли не видела.

Шепот взрослых и обрывки фраз я собирала, как битое стекло. Хотела знать больше о том, что произошло с нашим миром, и не желала принимать правду о гибели родителей.

— Катастрофа… гравитация… никто не выжил…

Эти слова складывались в картину мира, от которой хотелось закрыть уши, но я не закрывала — не могла.

Тишина наступала поздно вечером, когда плач затихал, а шёпот прекращался. В ней слышалось дыхание людей, скрип матрасов, тихие всхлипы. Райли осторожно, стараясь не разбудить меня, доставала свой телефон из внутреннего кармана рюкзака. Тот самый телефон с розовым чехлом, который раньше всегда звенел веселыми мелодиями. Но теперь экран был темным и безжизненным.

Она подносила его к уху, сжимая в белых от напряжения пальцах, закрывала глаза и беззвучно шевелила губами:

— Хейли… — пауза. В ответ — тишина. — Марк… Ответьте… ради всего святого… просто дайте знак…

Я притворялась спящей, зажмурясь так, что перед глазами всплывали белые звёзды. И слушала. Эта многослойная симфония ада — плач, шёпот, рёв генераторов и тишина, – была моей хроникой тех недель, которая констатировала факт: мир, который мы знали, давно исчез.

Однажды, когда я уже автоматически протягивала руку, привыкая к холодной жести банки, к нам подошел мужчина. Я запомнила его по седой, колючей щетине, пробивающейся на сером, словно пепельном лице, и по безжизненным глазам, в которых не осталось даже надежды.

Он получил свою порцию — банку и целый батончик. Обернулся. Его взгляд скользнул по мне, по моему носочку без ботинка, и рукам, которыми я вцепилась в Райли. Мужчина протянул руку: на ладони лежал серебристый брикет.

— Бери, девочка.

Райли, стоявшая позади, внезапно подняла руку, чтобы оттолкнуть мою, но вдруг остановилась и внимательно посмотрела на мужчину. В его дрожащих, пустых руках ничего не было: ни ложки, чтобы есть кашу, ни сумки. Только этот батончик, который он протягивал.

— У меня… аппетит пропал, — сказал он еще тише. Дождавшись, когда батончик окажется в моей руке, мужчина резко развернулся и растворился в толпе.

Я замерла с холодной банкой в одной руке и теплым, чуть помятым батончиком — в другой. Райли медленно опустила руку. Она не смотрела на меня — взгляд был прикован к тому месту, где исчез мужчина.

— Ешь, — сухо сказала она, не глядя. — Не заставляй эту жертву пропасть даром.

Я села на край жилета, положила банку между ног и немного развернула обертку. Шоколад пах химией и горечью, от которой хотелось скорее избавиться.

— Райли, будешь? — окликнула я.

Она не ответила — взгляд был прикован к кому-то в глубине зала.

Там стояла женщина с мальчиком — та самая, у которой мужчина пытался забрать паёк. Мальчик был чумазым, худым, с огромными глазами и старым шрамом, рассекающим левую бровь. Женщина получила паёк. Свой батончик тут же отдала сыну. Он взял, не глядя, и съел целиком. Женщина смотрела на него, слабо улыбаясь.

Не долго думая, я поднялась и медленно подошла к женщине. Та удивлённо посмотрела на протянутую мной руку — на ладони лежал батончик.

— Возьмите. Я не ела, только открыла.

— Но он же твой…

— Возьмите. Съешьте сами или отдайте сыну. Я не люблю шоколад.

Женщина посмотрела на неё, не веря своим глазам.

— Ты уверена?

— Уверена, — женщина осторожно взяла батончик с моей ладони.

— Спасибо, — раздался тихий голос где-то сзади.

Я обернулась. Рядом со мной стоял мальчишка с искренней улыбкой на лице.

— Спасибо, — повторил он, взял мать за руку, и семья скрылась в толпе.

Вернувшись, я села на жилет, положила холодную банку между ног и, дрожа, развернула обертку батончика, который отдала мне Райли. Шоколад пах химией. Я откусила — он был мягким, вязким, горечь какао боролась с приторным привкусом витаминов. Я жевала. Кусок не хотел покидать рот, прилипал к нёбу, к зубам, будто боялся расстаться со мной.

— Я горжусь тобой, малышка, — прошептала мне на ухо Райли и легко поцеловала в щеку.

Дни в бункере слились в один бесконечный серый поток, и я потеряла счёт времени. Но однажды вместо тележки с пайком двое людей в защитных костюмах внесли огромный телеэкран, который тут же засветился.

Сначала на нем возник яркий белый прямоугольник, заставив всех невольно ахнуть и зажмуриться после долгих месяцев тусклого желтого света. Затем цвета ожили, сливаясь в успокаивающий сине-голубой градиент. На этом фоне, словно на пьедестале, появился Он.

Такого мужчину я ещё не видела. Его словно выточили на совершенном станке и отполировали до блеска. Тёмные янтарные волосы были уложены идеально, каждый волосок лежал на своём месте. Лицо — гладкое и без единой морщинки, он выглядел как дорогая кукла, только что вынутая из коробки.

— Граждане. Выжившие, друзья, — сказал он. — Меня зовут Кассиан Авис, я Представитель орды Патрициев. Обращаюсь к вам в этот критический момент.

Люди замерли, уставившись на мерцающий экран, как древние на явление божества.

— Первое и главное: технический сбой в защитных системах нашего купола полностью устранен. Угроза для вашей безопасности миновала.

— Купол… Значит, всё это время нас защищал купол, а мы даже не знали, — прошептала Райли скорее себе, чем мне. Я сжала её руку, чувствуя, как она дрожит.

Слово «сбой» казалось слишком маленьким и безобидным для того, что мы пережили. Оно не могло передать ни рёв ветра, ни треск купола, ни гигантскую тень, пожирающую небо. Я даже не знала, что наш город защищён куполом — это открытие стало шоком не только для меня. Что еще они скрывали от нас?

— Данные с внешних сенсоров неопровержимы, — голос Кассиана Ависа стал чуть твёрже. — Вне наших стен жизни не осталось. Атмосфера непригодна. Биосфера уничтожена. Вы – не просто выжившие. Вы – избранные. Последние носители семени человечества. Хранители будущего.

В толпе пронесся протяжный, сдавленный стон. Кто-то упал на колени. Я же не могла оторвать взгляда от рта мужчины на экране.

— Тёмные дни остались позади. Сила Аркоса остановила хаос, а ваша стойкость помогла всем пережить испытание. Но такая катастрофа не проходит бесследно. Она разрушает старый мир и создает новые правила, где права идут рука об руку с ответственностью.

— В этих условиях, — продолжила марионетка, — наш главный долг — это порядок. Начинается всеобщая регистрация. Каждому присвоят новый статус. Мы заключаем новый общественный договор.

Рядом со мной тётя Райли затаила дыхание.

— Прослушайте Заповеди Ойкумены, которые теперь будут действовать для всех без исключения.

По толпе пробежал удивленный и возмущенный ропот.

— Заповедь Первая: Единство. — продолжил Кассиан величественным голосом. — Ойкумена — более не часть чего-либо. Отныне и навсегда Ойкумена есть альфа и омега, начало и конец, единственное человеческое государство под небесами. За ее пределами — мёртвая зона. Мы — избранные. Каждый из вас — драгоценная клетка единого организма. Разделение убьет нас. Поэтому все ресурсы будут распределяться централизованно, по единой карточной системе, дабы ни один гражданин не страдал от произвола или жадности. Отныне ваша талонная книжка — второй паспорт.

— Талоны?

— Мы что, вернулись в Каменный век?

— Да замолчите вы! Слушайте!

— Заповедь Вторая: Бдительность, — продолжала марионетка как ни в чем не бывало. — Ночь — время уязвимости. Чтобы зло, порожденное страхом, не проникло в наши дома, с девяти часов вечера и до шести утра устанавливается обязательный комендантский час. Улицы будут патрулировать Ликторы. Это не надзор, а забота. Ваша безопасность — наш священный долг. Ваш дом — крепость. Не покидайте ее в час, отведенный для сна и восстановления сил.