Эхо Апейрона. Книга первая
В полдень на балконе Капитолия, как теперь называли бывшее здание парламента, под каменным ликом Аркоса появился Жрец. Не рыжий Авис, а другой, старый. Его лицо изрезали глубокие морщины, а глаза казались живыми и мертвыми одновременно. Он не использовал микрофон. Его голос, низкий и вибрирующий, проникал прямо в голову, словно его вложили в череп.
— Взгляните! — прогремело у меня в висках, и тысячи голов, будто на невидимых нитках, поднялись к небу. — Взгляните на Щит наш! На Спасителя! Он недвижим! Он вечен! Он принял на себя удар Хаоса, дабы вы жили! И разве вы не чувствуете Его взгляд? Его заботу? Он не просто камень. Он — Око, что не спит. Он видит вашу стойкость. Вашу благодарность. И горе тому, в чьём сердце Он найдёт червоточину сомнения!
Жрец говорил долго. О жертвах. О долге. О том, что все мы — части единого тела Ойкумены, и это тело должно быть здоровым. В его словах не было угроз, только факты, как прогноз погоды: «Завтра будет дождь. Неблагодарные будут изъяты ради здоровья Ойкумены». Мы стояли, глядя на огромный, бездушный камень, и пытались ощутить благодарность. Страх — отличный катализатор для такого чувства.
Я думала о папином планшете. Он лежал у меня под матрасом, мертвый, с разряженной батареей, и был единственной правдой в этом мире. Всю остальную технику у нас забрали. Я поклялась себе, что найду способ оживить его. Что бы ни говорил жрец и как бы ни давила тишина комендантского часа, голос отца в наушниках звучал громче всех их молитв.
Жрец поднял руки. Наступила тишина, настолько глубокая, что я слышала биение собственного сердца.
— Повторите за мной, дети Аркоса! — его настойчивый голос, звучащий у меня в голове, стал глубже. — Воля Твоя — закон мой. Свет Твой — путь мой. Благодарю за кров и хлеб. Благодарю за тишину и порядок.
Тысячи губ беззвучно двигались, повторяя слова. Я видела, как шевелятся губы Райли. Её лицо оставалось пустым, но губы двигались. Я тоже открыла рот, но не издала ни звука, лишь имитируя движение. Страх сковывал. Я боялась, что Аркос увидит, что я не повторяю слова, что его Око заметит дефект в моём организме.
С тех пор воскресенья превратились в рутину. Днем город на час становился одной огромной сектой, все дышали в унисон. Вечером, расходясь по домам, люди снова становились обычными — уставшими и серыми.
Когда мы вернулись домой, Райли, снимая пальто, бросила через плечо:
— Прости, кис.
И ушла наверх. Дверь её комнаты закрылась. Я осталась одна в пустой гостиной. За окном, в синих сумерках, зловеще мерцал свет Аркоса.
По ночам, лежа в кровати, я вместо привычного страха перед новой жизнью и будущим сталкивалась с более холодным и настойчивым вопросом, который мешал мне погрузиться в сон.
Папины уроки физики, схемы орбит и силы притяжения тихо, но логично напоминали мне о том, что большое космическое тело не может просто висеть в воздухе. Оно должно либо упасть, либо вращаться вокруг своей оси. А Аркос не делал ни того, ни другого. Он просто был там, наверху, как картинка, приклеенная к небу.
Почему?
Я пыталась избавиться от этой мысли, которая казалась безумной и пугающей.
Страх можно было скрыть. Но если высказать эту мысль вслух, меня могли счесть ненормальной — той, кто покушается на основы нового мира.
***
На следующее утро Райли отправилась на распределение. Это была её первая смена в пищевом секторе Орды Фаберов. Вечером она вернулась домой, но пахла не едой, а стерильностью и усталостью. Обычно ловкие пальцы слегка дрожали, когда она разминала протеиновый брикет.
— Что там было? — спросила я, наблюдая, как она механически крошит коричневую массу.
— Конвейер, — ответила она коротко. — Стерилизация, формовка, упаковка. Ничего из того, чем я занималась… раньше.
После ужина я заметила, как Райли, согнувшись, моет единственную миску в раковине. Я ушла в свою комнату, чувствуя, как сердце колотится. Из кухни доносился шум воды. Сейчас или никогда.
Залезла под кровать, в дальний угол, и вытащила сверток, спрятанный в старом свитере. Никто не догадается искать запрещённую технику у ребёнка.
Планшет папы был холодным и безжизненным. Кнопка питания не реагировала: батарея села после последнего сканирования неба. Но я знала, что в прихожей, в ящике с инструментами, лежит устройство для беспроводной зарядки. Это был старый диск от давно забытых гаджетов.
Я проскользнула в прихожую, как вор, крадущий не хлеб, а ключ от тюрьмы. Сердце колотилось так громко, что казалось, его слышно через стены. Нашла зарядное устройство — плоский серый диск, — и проводные наушники. Я не знала, подойдет ли зарядка к планшету, но у меня не было других вариантов.
Вернувшись в комнату, я прижала диск к задней крышке планшета. Никакой реакции. Никакой жизни. Слёзы бессилия выступили на глазах. В отчаянии я сунула зарядку вместе с планшетом под футболку, прижала к животу — к самому теплому месту — и закрыла глаза, пытаясь передать ему хоть каплю энергии силой мысли.
Не знаю, сколько прошло времени: минута или десять. Но вдруг я почувствовала лёгкую вибрацию под тканью, а затем тусклое свечение пробилось сквозь материал.
Я замерла. Осторожно, дрожащими руками вытащила планшет. На чёрном экране горел красный значок молнии рядом с почти невидимой полоской — один процент. Этого хватит на пять минут, может, меньше.
Запустила планшет, отключив все опции и Wi-Fi (хотя кто теперь знал, работает ли он вообще). Нашла скрытую папку «Протоколы». Она была на месте. Внутри лежал единственный файл без названия, только с датой — день их отъезда.
Вставила наушники, глубоко вздохнула и нажала «воспроизведение».
Сначала шум: фоновый гул, скрежет, далекие шаги. Лаборатория папы. Затем его голос, не такой мягкий и веселый, как обычно. Сосредоточенный, острый, как лезвие.
— Повторяю, данные с «Горизонта» не поддаются стандартной классификации. Объект не отражает сигнал в привычном спектре, — послышался нервный голос папы. — Он его поглощает и модулирует. Как чёрная дыра, но живая. Эхо идет с задержкой. Если мои расчёты верны, контакт не просто возможен. Он неизбежен. Протокол изоляции может быть ошибкой. Может, нам нужно не строить барьеры, а попытаться декодировать сигнал? Попробовать понять, что он хочет?
Тишина. Затем лёгкий скрип стула. Голос мамы, тихий, ближе к микрофону:
— Марк, ты с ума сошёл. Ты знаешь их протокол: любой неконтролируемый контакт — угроза первого уровня. Уничтожение данных и изоляция источника. Если они узнают, что ты рассматриваешь такую возможность… если узнают, что мы сохранили данные с «Горизонта»…
— Мы не можем этого игнорировать, Хейли! Это не астероид! Это…
Запись оборвалась внезапно, будто её намеренно остановили или стёрли. Я сидела в темноте, оглушенная тишиной. В голове крутились слова, складываясь в мрачную мозаику.
«Контакт неизбежен. Протокол изоляции — ошибка. Уничтожение данных».
Родители что-то знали. Они не просто предполагали — они видели это в данных. И хотели понять. Система, правительство, Кассиан Авис стремились уничтожить эти данные и изолировать... кого? Родителей или источник сигнала?
Планшет тихо погас. Батарея разрядилась окончательно. Но в моей голове вспыхнула новая, до чертиков пугающая мысль.
Всё вокруг — талоны, комендантский час, проповеди — служило лишь прикрытием. Система не просто наводила порядок, она скрывала истину. Возможно, Аркос был не просто слепой силой природы, а чем-то, способным говорить. Родители, скорее всего, хотели установить контакт, но система их остановила.
Если так — что с ними стало? Их «изолировали»? Или они действительно исчезли вместе со всем остальным человечеством?
Я убрала планшет в тайник. Руки больше не дрожали, внутри всё застыло. Из гостиной донесся шум шагов Райли. Я вылезла из-под кровати, стерла пыль с колен и сделала глубокий вдох. Она заглянула в комнату.
— Всё в порядке?
— Да, всё хорошо. Спокойной ночи, — ответила я, забираясь под одеяло.
— Сладких снов.
Райли вышла, закрыв за собой дверь, но я еще долго лежала без сна.
ГЛАВА 4. Меченая
Прошлое умирало медленно. Люди перестали называть друг друга старыми прозвищами. На работе Райли стали звать «Фабер Рейс, третий разряд». Сосед-инженер — «Фабер Корвин». Мы научились избегать прямых разговоров. «До Падения» превратилось в призрачную фразу, которую обозначали паузой, опущенным взглядом и сменой темы. Дети задавали вопросы о прошлом, но получали не подзатыльники, а испуганные взгляды родителей и поспешное изменение темы. Правду убили не ликторы, а страх. Мы защищали детей от их же любопытства.
Шли месяцы и годы. Аркос на небе стал привычным, как облака в мире «До Падения». Я росла. Училась в новой школе, где преподавали не историю, а Основы Гражданственности Ойкумены. На уроках естествознания мы изучали не природу, а «благотворное влияние Аркоса на биоритмы города».
Я стала тихой и наблюдательной. Научилась чувствовать настроение класса, напряжение в плечах учителя и притворную радость одноклассников.
А потом, когда мне было почти пятнадцать, произошел «Эпизод Кроноса».
Было воскресенье. Мы стояли на площади, повторяя молитву благодарности. Жрец говорил о «даре внимания Аркоса к избранным детям». Вдруг... голос в голове захрипел, оборвавшись на полуслове с болезненным скрежетом.
Голограммы на зданиях Капитолия погасли и задрожали. Я подняла голову, нарушив правило — держать глаза опущенными в молитве.
На мгновение, всего на долю секунды, сияющий купол над площадью треснул. Это не было похоже на катастрофу в день Падения. Скорее, на сбой в проекторе. В небе проступили очертания чего-то огромного — не пористого камня Аркоса, а плотной паутины, сотканной из теней в виде щупалец, уходящих за пределы видимости.
И тут сверху звуковой волной хлынула оглушающая тишина. В ушах зазвенело, и я увидела, как люди вокруг стали падать, словно подкошенные.
Я стояла на краю толпы рядом с Райли, зажатая между телами и холодной стеной здания.
— Кэсси...
Райли пошатнулась, теряя сознание. Я подхватила её под руки.
— Райли, держись! Обопрись на меня, давай же!
Я снова посмотрела на небо, и мне показалось, что я не только увидела щупальца, но и почувствовала их. Холод. Безразличие. И... голод. Не злой, не осознанный. Голод пустоты, которую нужно было заполнить.
Изображение внезапно изменилось, как будто переключили канал. Вновь появилось серое небо и неподвижный Аркос. Голос жреца в голове стал чистым и властным, как будто ничего не произошло. Однако на площади лежали десятки людей, из носа и ушей многих текла кровь, включая детей.
Началась паника. Люди пытались подняться, помочь другим. Но тут же, словно из-под земли, выросли ликторы и люди в белых халатах — авгуры.
— Спокойно! — раздался усиленный голос чиновника с трибуны. — Произошел выброс защитной энергии Аркоса. Это благословение! Он отметил избранных. Не мешайте медикам!
Тех, кто быстро пришёл в себя, начали вытеснять с площади. Я оглянулась в последний раз и увидела, как авгуры укладывают на носилки бледных детей. Среди них была девочка из моего класса — Лина. Из её носа текла алая струйка, глаза были открыты и смотрели на небо с пустым изумлением.
Райли резко схватила меня за руку и потащила домой. Её дыхание было частым и прерывистым.
— Опусти голову, быстро! У тебя кровь идет носом, — прошипела она и прижала моё лицо к своему плечу. — Не вытирай, привлечешь внимание. Просто иди.
Я послушно прижалась к ней, но всё ещё чувствовала холод и голод, который прорвался ко мне с неба.
На следующий день на уроках объявили, что несколько наших одноклассников получили «знак внимания Аркоса». Их переведут в «Академию Палладиев». Это была большая честь.
Лина с нашего класса исчезла навсегда, и её место за партой теперь пустовало, как вырванный зуб. Учительница, миссис Элоди, обходила его стороной, будто боялась заразиться. Первую неделю после исчезновения Лины в классе стояла гробовая тишина. Потом одноклассницу стали постепенно забывать. Но не все.
Мальчик по имени Тобиас, сидевший сзади меня, как-то на перемене прошептал, глядя в окно на Аркос:
— Говорят, у неё теперь глаза светятся в темноте. Как у кошки.
— Ты о ком? — Я обернулась.
— О Лине. — Тобиас смотрел на меня, и я почувствовала колючий, исследующий взгляд. Будто он ждал, не появятся ли и у кого-то еще «симптомы». Я опустила глаза в учебник, но сердце колотилось так, будто хотело вырваться и убежать. Я боялась, что если кто-то посмотрит мне в глаза слишком пристально, то увидит в них отблеск желтого света и голода, что исходил от теней в небе в момент «Эпизода». Я стала носить чёлку, закрывающую пол-лица.
Той ночью я проснулась от странного ощущения. Мои ладони горели. В зелёном свете Аркоса я увидела на коже призрачные жёлтые узоры, похожие на трещинки. Они исчезли, когда я потерла ладони. Сердце колотилось где-то в горле.
Я никому об этом не рассказала, даже Райли.
С того дня я поняла главное правило выживания в Ойкумене: самое опасное — быть особенным, самое страшное — быть замеченным.
Я решила быть незаметной.
***
Шли годы. Эпизод Кроноса превратился в часть местного фольклора. Матери пугали детей: «Ты же не хочешь, чтобы Аркос отметил тебя, как ту девочку?» Это работало лучше любой дисциплины.
Я стала экспертом по незаметности. Мои оценки были стабильно средними — не хуже и не лучше, чтобы не вызывать подозрений. Я научилась улыбаться ровно столько, сколько требовалось, и молчать, когда все молчали. Темно-русые волосы, как у папы, я заплетала в две косы. Я была призраком в системе.
Но внутри меня тлела память о прошлом, и противоречия накапливались друг на друга, как снежный ком.
Как-то раз на уроке Гражданственности нам показали старую карту Океании, нашего континента «до». Ойкумена выглядела крошечной точкой в центре огромного материка. От края до края простирались тысячи километров. Учительница, миссис Элоди, рассказывала о «великом потопе», который смыл греховный мир, и о куполе, защитившем Ойкумену от волны. Я смотрела на карту и думала: чтобы затопить весь материк до горных хребтов, потребовалось бы больше воды, чем во всех океанах Земли. Откуда взялась вода и куда потом делась? Вопрос повис в воздухе, но никто не поднимал руку. Мы уже привыкли не задавать лишних вопросов.
Иногда я украдкой смотрела на ночное небо. Оно было красивым, но что-то меня в нем настораживало. Спустя несколько лет, благодаря своей фотографической памяти, я заметила: созвездия повторяются. Каждые три года ночное небо выглядит точно так же. Настоящее небо не должно меняться так кардинально.
Когда мне исполнилось шестнадцать, в нашу и другие квартиры установили небольшие терминалы с биометрическим сканером. Техник-авгур объявил: «Ежемесячный контроль состояния здоровья молодого поколения. Для вашего же блага. Республика должна быть уверена в здоровье своих будущих граждан».
Аппарат был простым: нужно было приложить ладонь, посмотреть в линзу, подышать в трубку. Через десять секунд он показывал результат: «Показатели в норме. Категория: Стабильная» и отправлял данные в сеть.
Для Райли ежемесячные проверки стали источником тихой паники. За неделю до назначенного дня она начинала пичкать меня травяными чаями, следила, чтобы я высыпалась, и запрещала волноваться. Ее страх был осязаем. Райли боялась не за мое здоровье, а за аномалии, опасаясь, что машина заметит то, чего не видела она.
Я же боялась своего тела. С тех пор как в пятнадцать лет увидела золотистые трещинки на ладонях, странные вещи стали происходить всё чаще. От усталости или стресса у меня болела голова, в ушах стоял тонкий звон — будто я слышала чужие мысли: скуку учителя, страх отличницы перед контрольной, тихую ненависть Тобиаса ко всем и вся. Однажды, когда соседский мальчик разбил окно и громко плакал, у меня из носа пошла кровь. Я успела стереть её, пока никто не заметил, скрывая симптомы, как преступник улики.
Чтобы успокоить Райли и себя, я согласилась на её план: через шесть лет подать заявку на вступление в орду Фаберов. Это было неизбежно. Дети наследуют орду родителей, что давало стабильность, паёк и официальный статус, который должен был сделать меня неинтересной для сканера. «Будь полезным винтиком, и система оставит тебя в покое», — говорил усталый взгляд Райли.
После окончания школы я училась быть незаметной. Меняла работы — помогала на общественной кухне, сортировала пайки, убирала склады. Везде старалась раствориться и не задерживалась на одном месте дольше полугода, — чтобы не привлекать внимания. Райли ворчала, что я не могу найти своё место, но в её глазах читалось облегчение. Чем меньше меня замечали, тем ей было спокойнее.
Райли трудилась на износ, и я старалась облегчить её жизнь. Стояла в очередях, относила пайки соседям, когда те болели, штопала одежду. Эти мелочи помогали нам выживать.
Друзей я не искала. Друзья — это лишние вопросы, взгляды и ненужный нам риск. Вместо этого я создала свой ритуал. Каждую субботу перед сном доставала папин планшет и слушала голос родителей. Одна запись, три минуты. Потом выключала и смотрела в потолок. Это был мой якорь, напоминание, что я — не просто винтик в системе. Что у меня было прошлое, и что должно быть будущее. Если я, конечно, до него доживу.
Вскоре я встретила свои двадцать лет. Прибор показывал норму моего физического состояния, и Райли начала расслабляться. Мы иногда смеялись — редкие островки тепла в море рутины. Я подала документы на курсы фаберов и получила вызов на финальное собеседование.
А потом всё кончилось. За день до собеседования.
Я возвращалась из центра, где взяла справку о здоровье. В руках — скудный паек на два дня. Вечерний воздух был ледяным, зелёный свет Аркоса ложился на пустынные переулки плотной, ядовитой глазурью. Я свернула на нашу улицу.
Их было трое. Это были не просто подростки, а настоящие хищники. Они бесшумно появились из тени арки, преградив путь без единого слова. Самый крупный из них, со шрамом, пересекающим его сросшуюся бровь, внимательно посмотрел на мой пакет. В его взгляде читался не просто голод. Это был голод насилия, который застоялся внутри и давно искал выход.
— Эй, фаберша, — его голос звучал хрипло, словно он только что выкурил что-то едкое. — Поделись добром. Говорят, вам пайки увеличили.
— У меня только норма, — сказала я, прижимая пакет к груди. Сердце колотилось, как барабан, отбивая тревожную дробь. Главное — не провоцировать. Отдать и уйти.
— Так норму и покажи. — он сделал шаг вперед, опасно сокращая расстояние. Его друзья обошли меня с флангов, отрезая пути к отступлению. Дыхание перехватило. Это был не просто грабеж. Это была настоящая травля, и они явно наслаждались моментом.
Тощий парень с нервно дергающейся щекой рванулся вперёд, пытаясь выхватить пакет. Его холодные и цепкие пальцы впились мне в запястье. Паника, острая и ослепляющая, вспыхнула во мне, как огонь. В голове не было ни одной мысли — только животный инстинкт. Крик всего моего существа вырвался наружу, словно пуля из ружья:
«ОТВАЛИ!»
Слово сорвалось с губ молнией, заставляя пространство искриться. Воздух загустел и задрожал, как над раскаленным асфальтом. Я не видела волны, но ощущала её кожей на лице — горячий, сдавленный удар, будто хлопнули большой металлической дверью. В ушах вместо звона застыла тишина, в которой пульсировала только собственная кровь.
Тощий парень застыл. Его ладонь разжалась, он отшатнулся, будто увидел что-то ужасное. Его глаза остекленели, зрачки расширились до черноты. Он медленно развернулся и, спотыкаясь, пошёл прочь. Его товарищи переглянулись, их лица исказились от испуга. В глазах вспыхнул первобытный ужас. Они увидели не жертву, а чудовище.
— Глаза… Отмеченная… — хрипло произнес парень со шрамом и резко замолчал. Оба бросились бежать, их шаги гулко ударялись о стены переулка.
Я осталась одна, сжимая пакет и тяжело дыша. В ушах звенела оглушительная тишина.
А потом пришла расплата.
Внезапная боль пронзила затылок. Острая, сверлящая, она была невыносимой. Из носа хлынула кровь, заливая губы и подбородок. Мир закружился, зеленые отблески превратились в ядовитое марево. Колени предательски подкосились, и мир накренился, уплывая в зелёное марево Аркоса.
ГЛАВА 5. Собеседование
Я очнулась на диване. Голова пульсировала в такт шагам по ламинату — Райли металась по квартире, и бормотала себе под нос:
— Я сейчас, Кис-кис, сейчас… Воды принесу. И бинты. У нас же есть бинты? Должны быть. Я вчера видела…
— Райли, — попыталась позвать я, но из горла вырвался только хрип.
— Сейчас, Кис, сейчас…
Она метнулась на кухню. Я слышала, как скрипят шкафчики, звенит посуда, льётся вода. Через минуту она вернулась с кружкой, поставила её на стол и снова исчезла.
— Бинты, где же бинты… В аптечке, наверное. Или нет? Может, в ванной? Я сейчас…
— Райли! — позвала я, откашлявшись. Попыталась сесть, но голова закружилась, и я снова откинулась на подушки.
Райли вылетела из ванной с бинтами в руках, остановилась посреди комнаты, посмотрела на меня — и замерла.
— Что с тобой случилось? — спросила она дрожащим голосом. — Кис-кис, что произошло?
— Я упала, — сказала я. — Споткнулась.
— Споткнулась, — усмехнулась она, не веря мне. — Конечно, споткнулась. Врунья из тебя просто никакая!
Райли снова начала ходить туда-сюда, сжимая бинты до хруста.
— Я не должна была отпускать тебя одну! Глупая, глупая, глупая… — она зажмурилась, помотала головой. — Марк бы… Марк бы пошёл с тобой. Был рядом. До самого дома. А я впервые решила отпустить одну — и вот что вышло!
— Райли, пожалуйста…
— Ты уже самостоятельная, я просто хотела показать, что доверяю. Просто хотела…
— Райли, — повысила я голос, и она испуганно замерла. — Сядь, пожалуйста.
Она опустилась на край дивана, всё ещё сжимая бинты дрожащими пальцами. Я взяла Райли за руку — до моих ушей донёсся тихий всхлип.
— Они бы справились лучше, — пробормотала она. — Марк и Хейли. Они бы знали, что делать. Они бы не допустили… не допустили, чтобы ты…
Райли не договорила — её глаза наполнились слезами. Она попыталась их смахнуть, но лишь размазала по щеке.
— Райли, поверь, справляешься. Все хорошо. Просто поверь мне, — я знала, что смысла уговаривать не было — Райли тонула в чувстве вины и стыда из-за данного когда-то обещания, — но все же попыталась ее утешить.
— Нет, Кис, — она покачала головой. — Я даже не знаю, что случилось на самом деле. Ты говоришь — споткнулась, а у тебя… — Райли перевела взгляд на мои руки, потом на лицо. — Синяки на руке, Кэсси. Кровь на лице. Кто-то избил тебя?
Я молчала.
— Не хочешь говорить, значит, — голос стал совсем тихим. — Ты никогда не говоришь, что с тобой происходит, Кэсси. Я понимаю, ты делаешь это ради меня. А я…
— А ты заботишься обо мне, защищаешь, — перебила я. — Каждый день.
— Это не одно и то же, — Райли подняла взгляд: в глазах была такая боль, что у меня сжалось сердце. — Я не могу защитить тебя от того, что происходит у тебя внутри, Кэсси. От того, что происходит из-за дара, который ты прячешь. Я не знаю, как тебе помочь, малышка…
Она уронила лицо в ладони, замолчала. Потом медленно поднялась, словно неся на плечах тяжёлую ношу.
— Воды принесу, — сказала она. — Тебе нужно попить.
— Райли…
— И бинты надо сменить. Я не так замотала, наверное. Марк бы…
— Райли! — я схватила её за руку. — Остановись.
Она замерла, глядя в стену. Её пальцы дрожали в моей ладони.
— Ты делаешь всё, что можешь, — сказала я. — Ты — всё, что у меня есть. Я не хочу, чтобы ты думала, что…
— Я боюсь, — выдохнула она. — Боюсь, что однажды ты не вернёшься. Что они придут за тобой, как пришли за другими детьми, и я ничего не смогу сделать.
— Они не придут, — твердо сказала я.
— Почему ты так уверена? — Райли повернулась ко мне — уставшая, напуганная, сломленная. — Ты не знаешь, что они сделали с теми, кого забрали. С той же Линой! Никто не знает, понимаешь? Её родители не видели свою дочь с тех пор, как за ней пришли. И не знают, увидят ли снова. Никто не знает… А если и с тобой…
— Со мной ничего не сделают, — я сжала руку. — Обещаю.
— Как? — В её глазах мелькнуло отчаяние. — Как ты можешь это обещать, Кис?
— Я не знаю, — сказала я честно. — Но я что-нибудь придумаю.
Райли долго смотрела на меня — и вдруг прижала к себе. Всего на несколько мгновений, но я почувствовала её тепло, согревшее мое сердце.
— Ладно, — она отстранилась, вглядываясь в мое лицо. — Ладно, малышка.
Я знала, что она не будет спрашивать дальше, и не потому что не хотела знать, а потому что боялась, что правда окажется страшнее её самых худших кошмаров. Райли предпочла остаться в неведении, лишь бы не давить и не видеть меня такой — побитой, перепачканной кровью, с глазами, которые светились золотым в темноте.