Три похищенных солнца. Расследования механического сыщика

0001

«Не выдавая себя фонарями, полагаясь лишь на багровый свет луны, мы входим в усадьбу князя Азарецкого. Сыщики за моей спиной сжимают винтовки и револьверы, я же выставляю перед собой дробовик. Мы готовы ко всему, однако старинный дом встречает нас тишиной.

На первом этаже нет ни души, но в кабинете все еще потрескивает камин. На столах лежат раскрытые фолианты, сплошь исписанные пометками князя, рядом с книгами – костяные амулеты и множество астрономических таблиц. Стены комнаты покрыты рисунками многолучевых звезд и тех жутких созданий, что живут за рекой Обь.

Время уходит – полночь все ближе. Я разделяю сыщиков на группы. Первая отправляется проверять подвалы, вторая – чердак. Я же вместе с оставшимися людьми выхожу в иссохший, удушенный фабричным дымом сад. Впереди уходит вдаль единственная тропинка, туда, где за деревьями, словно жаждущая поглотить все живое пропасть, чернеет отравленная вода Мертвого залива.

Держа оружие наготове, мы быстро идем по узкой, неровной дорожке. Наконец сад расступается, открывая берег.

Похищенная князем Азарецким девушка находится здесь. Она совершенно обнажена и в беспамятстве лежит в центре многолучевой звезды, вычерченной на грязном песке. Вокруг роем полыхают огни – весь берег уставлен плошками с горящим жиром.

Князь Азарецкий тоже здесь. Мертвенно-бледный, закутанный в черную рясу, он стоит на коленях и орудует костяным ножом, выводя вокруг многолучевой звезды те ужасающие, богомерзкие символы, что используют в своих ритуалах лишь племена, живущие по ту сторону страшной реки Обь.

Князь не замечает нас. Он чертит знаки и произносит какие-то слова на странном, неизвестном мне языке. Азарецкий читает их нараспев, точно молитву, и с каждой секундой голос его становится все громче. Меня невольно пробирает дрожь. Душу наполняет жуткое предчувствие. Я буквально ощущаю, как что-то мерзостное, запредельно страшное и чуждое нашему миру вслушивается в зов князя.

Крепче сжав дробовик, я делаю шаг к Азарецкому. Между тем голос князя смолкает, и на берег опускается пугающая, давящая тишина.

– Сыскное отделение! Бросить оружие! Руки за голову! – я выкрикиваю приказы, но мои слова буквально тонут в воцарившемся безмолвии. Огоньки плошек перестают разгонять мрак.

Азарецкий усмехается.

– Двадцать лет я шел к этому моменту, – глухо произносит князь. – Двадцать долгих лет я ждал, когда Марс сойдется с Полынь-Звездой, а Луна окажется в Черном кресте. Двадцать долгих лет я искал ту девушку, что была отмечена знаком Плеяд. И теперь вы приказываете мне остановиться? Мошки. Тленная пыль под ногами моего господина. – Князь смеется. Его глаза полнятся безумием. – Узрите же! Сегодня он придет в наш мир!

Азарецкий вскидывает ритуальный нож. Я наконец замечаю длинный порез, идущий по бедру девушки, и темную кровь на костяном лезвии, вознесенном в самые небеса.

Я бросаюсь на князя. Увы, мне не хватает всего лишь пары секунд. Я уже целюсь прикладом в голову безумца, но в этот момент Азарецкий произносит какие-то рокочущие, не предназначенные для людской гортани слова и одним резким движением чертит на песке последний из символов.

Все замирает. Смолкает ветер. Смолкают волны. Смолкает, кажется, весь наш мир, а затем беззвучно воды Мертвого залива разверзаются, и из их глубин начинает подниматься что-то абсолютно неописуемое в своем ужасе. Многометровая тварь, тысячеглазая, тысячеротая, сплетенная из дергающихся склизких щупалец, исходящая ихором, черная, словно все людские горести…»

– Парослав Симеонович, – строго произнес я и отложил в сторону мемуары своего шефа.

– Что? – Начальник сыскного отделения Петрополиса недоуменно поглядел на меня.

– Какая еще тысячеглазая тварь? Какой ихор? Какие щупальца? Вы вообще о чем? Господи, я же вместе с вами на задержание выезжал. Вы же с Азарецким не разговаривали даже, сразу прикладом по зубам дали и крутить начали, на этом весь его ритуал и кончился. Ведь так дело было? – Я пристально посмотрел на шефа.

– Ну в целом, может, и так, – осторожно и явно без особой охоты согласился Парослав Симеонович.

– Тогда ответьте мне, зачем, ну зачем вы в эту историю тварь многометровую дописать решили?

Шеф с некоторым непониманием посмотрел на меня.

– Ну, Виктор, как зачем, это же называется допущение.

– Какое еще допущение?

– Художественное. Ну согласись, в таком виде эта история звучит куда лучше. Человек ведь старался, в конце концов, сам же слышал: двадцать лет к ритуалу готовился, девушку искал, положения планет дожидался, книги запретные изучал, к шаманам за реку Обь ездил, сколько всего обдумал-передумал, а тут мы в последнюю минуту приезжаем, прикладом ему в зубы стучим, что кулаком в калиточку, да в сумасшедший дом тащим. Знаешь, если так подумать, в этом даже какое-то неуважение просматривается. Так что я решил чуть-чуть дописать. Да ты не беспокойся, ты дальше читай, там в конце сносочка будет, а в сносочке той – мое авторское пояснение, что после нашей над князем победы тварь та сама собой рассосалась, оставив лишь запах разверзшейся могилы.

Я застонал и обхватил голову руками.

– Парослав Симеонович, ну какой еще могилы?

– Разверзшейся. Я же сказал. Ты что, не слушаешь меня? Какой-то ты сегодня, Виктор, рассеянный.

Шеф зарядил в трубку новую ампулу табачной настойки, с наслаждением закурил и вновь обратился ко мне:

– Ну чего ты на меня смотришь, как коммунар на врага государственного? Ну ты пойми: это уже третий том моих мемуаров. Нужно же читателю что-то новенькое дать? А то все у меня одно: то маньяки, то интриганы, то интриганы, то маньяки. А тут, ты смотри, какое дело: и монстр многометровый, и ритуалы сибирские, и дева обнаженная – ну все есть! Это ж такая смаковка! Ты подумай: рассказ же повкуснее выйдет, чем кулебяка со стерлядочкой! Виктор, а ну не вздыхай. Не вздыхай, я тебе говорю! Ты лучше дальше читай, я там такую сцену придумал, в Фаусте такой и то не было! Представь, мы, значит, стоим, из дробовиков по жути этой палим, а тут тварь тебя щупальцем исподтишка как оплетет, как потащит в пасть! Я тебя в последний момент хватаю, конечно, и тянуть к себе начинаю, да только понимаем мы: сил-то моих недостаточно. И ты такой: «Бросьте меня, Парослав Симеонович!» А я такой: «Нет, Виктор, не брошу я тебя!» И тварь такая: «Ы-ы-ы-ы-ы!» – и ихором, ихором брызжет во все стороны! А? Как тебе?

Я выдохнул, посмотрел в сияющее лицо шефа и наконец решительно отчеканил:

– Парослав Симеонович, при всем моем к вам бесконечном уважении, но я в сем литературном произведении участвовать категорически отказываюсь. Вы меня простите, но какие, к чертям сибирским, монстры?

В трактире, где мы обедали, звякнули стекла: с Петропавловской крепости ударила пушка. Затем еще одна, и еще. Вскоре одиночные выстрелы превратились в оглушительную канонаду десятков орудий. Видно, одна из тварей, что приходят в Мертвый залив из Северного Ядовитого океана, все же добралась до реки, и сейчас ее добивал крепостной гарнизон, не давая пробиться в город. Когда через пару минут пальба за окнами стихла, мы вернулись к разговору.

– Ну ладно, монстры – это, конечно, само собой, – был вынужден переформулировать я. – Но поймите: все это колдовство, оккультизм, призыв тварей – это все там, за рекой Обь, ну в крайнем случае на Альбионе Туманном, а здесь же у нас Петрополис, промышленная столица, мастерская мира. Здесь прогресс технологический, и ничего больше. Да и вообще, вы же детективные мемуары пишете, а в детективе все рационально должно быть и без всякого колдовства, иначе не детектив выйдет, а, прости господи, фантастика.

Парослав Симеонович хотел возразить, однако был вынужден прервать спор. Большие часы, висящие на стене, уже показывали без пяти два – наш обеденный перерыв стремительно заканчивался.

Отставив тарелку с остатками рыбной кулебяки, шеф бережно отер руки льняной салфеткой и с великой осторожностью убрал в портфель рукопись очередного тома своих бессмертных мемуаров. Я же в это время быстро допил стакан вкуснейшего малинового чая и подцепил вилкой последний кусочек пирога с угрем.

Мы расплатились. Я бросил на стол пару новеньких, блестящих серебром двугривенных, шеф отсчитал столько же, после чего прибавил два медных пятака на чай. Кивнув трактирщику, мы поднялись из-за стола и вышли на улицу.

В Петрополисе царило лето. Мальвы и лилии, розы и акации – рисунки цветов украсили легкие, летнего кроя респираторы горожанок. Впрочем, и для живых растений на улицах тоже нашлось место: между чугунными плитами, которыми были вымощены тротуары, пробились пучки ядовитой травы, ощетинились шипами растущие вдоль локомобильных путей чертокольчики, болецвет потянул свои клейкие лозы с веток мертвых, удушенных смогом деревьев, а рядом с угольными кучами раскрыл свои черные цветы антрацитник великолепный.

В общем, город приятно ожил, однако лето в столице имело и свои минусы. Вечно застилающий улицы непроглядный фабричный дым стал еще удушливее, чем обычно: к нему примешались запахи мусорных куч, свалок и ям с нечистотами. Вдобавок солнце прокалило наш каменный город до основания, поэтому уже через минуту все лицо под респиратором было в поту.

С другой стороны, справедливости ради стоило отметить, что сегодня хотя бы не было обычных для лета пыльных бурь, а потому наша дорога до сыскного отделения была сравнительно комфортной.

Миновав обнесенные строительными лесами дома на Большой Подьячной улице, мы вышли на набережную Екатерининского канала, заполненную десятками рабочих. Лето в столице было временем строек, и с ночи до утра отовсюду звучал бесконечный стук и скрежет.

Я вздохнул: прекрасные комнаты, что я снимал на Васильевом острове, располагались на двадцать первом этаже и имели отличнейшие прусские окна, а потому там звук стройки мне почти не мешал, а вот в сыскном отделении работать порой становилось попросту невозможно. И это учитывая, что дел у нас с Ариадной было столько, хоть в гроб заколачивайся.

После того как нами было раскрыто убийство князя Трубецкого, приказом императрицы и с одобрения Промышленного совета жандармский корпус был полностью расформирован, а его функции распределили между другими имперскими ведомствами, включая и наше. Внезапно на плечи сыскного отделения рухнула борьба с заговорами и политическим террором. Но и обычные преступники тоже не прекратили своих злодеяний: банды Фабричной стороны наводили ужас на богатых горожан; Детолов так и не был пойман; на Черном проспекте объявился Потрошитель, нападающий на припозднившихся мужчин; Механический пророк и его последователи жгли цеха и заводы; а некий самозванец, представлявшийся публике как батюшка Галактион, провернул в столице самую крупную аферу за последнее десятилетие. К этому всему прибавлялись рядовые убийства и ограбления и, конечно же, готовящийся мятеж Промышленного совета. Будто и того мало, начали ходить слухи о всеимперской стачке, которую якобы собирались в следующем году устроить революционеры.

В общем, работы было донельзя много, а ведь в моей жизни не так давно случились ощутимые перемены, изрядно теперь отвлекавшие меня от расследований…

Пройдя Львиный мост, на чугунных постаментах которого лежали изнывающие от жары паровые автоматоны, мы с шефом пересекли улицу и вошли в холодный полумрак сыскного отделения.

Я поднялся в кабинет. Моя напарница была там. Легкими движениями напильника сыскная машина меланхолично оттачивала лезвия на своих пальцах. Ее биофарфоровое лицо выглядело обманчиво отстраненным, однако, судя по быстрому стрекоту механизмов в ее голове, сейчас Ариадна была всецело погружена в обдумывание наших расследований.

Кивнув мне, напарница указала на стоящие у стен коробки с бумагами, что были доставлены из расформированного жандармского корпуса.

– Обработка переданных нам документов закончена на тридцать два процента, – сообщила Ариадна.

В дверь нерешительно постучались, и в кабинет проникла Мицелия Фаршмачкина, служащая в отделении младшим бумаговодителем. Краснея, бледнея и спотыкаясь, девушка втащила новые коробки, украшенные гербом жандармского корпуса.

– Там еще полный локомобиль с ними подъхал, – пискнула Фаршмачкина и мгновенно исчезла, увидев, как полыхнули глаза Ариадны.

Напарница повернулась ко мне:

– Виктор, напомните мне, пожалуйста, остановить вас, когда вы снова попытаетесь распутывать какой-нибудь заговор. Работать теперь просто невозможно.

– Я могу помочь, – предложил я, шагнув к одной из коробок.

– Благодарю, Виктор, это очень любезно с вашей стороны, однако, если бы я хотела, чтобы моя работа продлилась дольше, я непременно позвала бы вас присоединиться. – Напарница почти по-человечески фыркнула.

Я не понял было, с чем связано ее внезапное раздражение, но Ариадна не замедлила все прояснить:

– Заходила ваша Грезецкая. Спрашивала, как вы. Приглашала завтра отужинать у нее в усадьбе.

При упоминании Ники Грезецкой я непроизвольно заулыбался, чувствуя тепло в груди. Впрочем, я не мог сказать, было ли оно вызвано услышанной новостью или вперившимся в меня прожигающим взглядом Ариадны.

– Что-нибудь еще случилось? – решил я быстренько переменить тему.

Ариадна указала на лежащую перед ней газету:

– Ознакомьтесь. Сегодняшний номер «Трезвона». Считаю, что нам требуется перепроверить агентов, работающих на гелиографическом посту.

Я взглянул на желтую газетенку и раздраженно выдохнул: только вчера в сыскное отделение прислали шифрованную гелиограмму из Юргута, сообщая о жутком убийстве, произошедшем на берегах Оби, а сегодня все ее содержание уже было на первой полосе. Похоже, кто-то из наших агентов и правда решил подработать на стороне.

Я вчитался в текст. Не стесняясь самых багровых тонов, смакуя каждую деталь, столичные щелкоперы во всех подробностях расписывали произошедшее злодеяние. Впрочем, винить их я не мог – убийство действительно было из ряда вон. За городом, на одном из холмов, нашли тело местного нефтепромышленника Дымида Прокоповича Зыбова. Мужчина, заколотый ударом в сердце, лежал в центре многолучевой звезды, вокруг которой кровью были выписаны знаки богов, живущих за рекой Обь.

Дочитав статью, я раздраженно смял газету.

– Да что ж такое, месяц прошел, как императрица цензуру ослабила, и что началось! – Я швырнул скомканный номер «Трезвона» в мусорную корзину и направился на верхний этаж сыскного отделения, где находился гелиографический пост.

Штабс-капитан Всполохов, начальствующий над этими местами, выслушал меня, кивнул и пообещал разобраться, однако было видно, насколько ему не до этого, – сыскному отделению перешла от жандармов система голосового городского оповещения, и теперь на посту связи кипела работа. Десятки инженеров тянули кабели, устанавливали микрофоны и панели управления. Царящую суету усугубляли снующие туда-сюда технодиаконы, громко намаливающие оборудование и протирающие контакты святой водой.

Оставив коллегу самостоятельно разбираться с утечкой информации, я вернулся к себе и продолжил работу.

В следующий раз речь о ритуальных убийствах зашла два дня спустя.

Двадцать первого июля я отмечал день рождения. Мне исполнялся тридцать один год. Праздновали у меня на квартире. Добрая половина сыскного отделения была приглашена. Служанка уже дважды переменила блюда, воздух заполнили клубы табачного дыма, слышался смех, пенилось новомальтийское шампанское. Гости шутили, играли в карты, болтали между собой. На столике в углу лежала гора подарков.

Ариадна вручила мне изящнейший серебряный нагрудный фонарик, с изумительного качества рефлектором. Подарок был дорогим, однако ныне Ариадна могла позволить себе такие траты. Неделю назад поручик Бедов, неизвестно с какой целью, попытался научить сыскную машину играть в вист, в результате чего теперь Ариадна, а не Бедов располагала месячным жалованием поручика.

Собственно, наверное, именно поэтому Бедов подарил мне тяжелый разводной ключ, кинув при этом очень красноречивый взгляд на мою напарницу.

Еще на столике лежала кокетливого вида коробочка с набором бронзовых кастетов на все случаи жизни – подарок от Парослава Симеоновича – и множество других прекрасных вещиц, что вручили мне коллеги. Шкатулки для документов, платки, посуда, книги. Столик был буквально завален, на нем не было подарка лишь от одного человека.

Ожил звонок. Несмотря на выпитое шампанское, я почувствовал, что волнуюсь. Служанка пошла открывать, но я остановил ее и попросил продолжить разносить напитки, а сам пошел в прихожую.

С сильно бьющимся сердцем я отпер замки. Ника стояла на пороге. Вместо платья на ней был форменный свинцово-серый мундир Сибирской коллегии. Она выглядела сильно уставшей, но все равно показалась мне прекрасной как никогда. Я обнял ее и улыбнулся – от нее пахло серой, реактивами и жасминовыми духами.

– Прости, я так сильно опоздала… Опыт совсем не по плану пошел, шеф потребовал…

Я остановил ее. Мы улыбнулись друг другу. Выглянув из-за моего плеча, девушка кинула взгляд в комнату.

– Сколько людей… – Черные глаза Ники широко распахнулись. – Я там никого не знаю.

– Почему никого? Ариадна там. Шеф. Все нормально. Не беспокойся. Со всеми познакомлю. Отличные люди. Пойдем.

Я сделал шаг, но она остановила меня и передала удивительно тяжелый мешочек из черного бархата.

– Это тебе, – произнесла Ника тихо и тут же потупилась.

Я достал подарок и охнул. Блеск зеленого золота. В мою ладонь легли массивные новенькие карманные часы. Изумительно сделанные, с вечным календарем, репетиром, фазами луны и зодиакальным кругом. В часах я разбирался и ясно представлял, сколько стоило то, что находилось у меня на ладони.

Ника, видимо, как-то не так поняла мое молчание.

– Ариадна сказала мне, что бандиты твои часы разбили, я подумала, хорошо выйдет, они ударопрочные, надежные, испанские…

Голос ее дрогнул. Я не стал ничего говорить – просто притянул ее к себе и крепко обнял, чувствуя, как под мундиром сильно бьется ее сердце.

Вскоре мы уже были за столом. Я видел, что в компании незнакомых ей мужчин Ника чувствовала себя неуверенно, но всячески пыталась этого не показывать. Между тем шампанское вновь полилось по бокалам, и разговоры продолжились с новой силой.

Конечно же, учитывая, что служила Ника в Сибирской коллегии, занимавшейся ужасами за рекой Обь, очень скоро кто-то из сыщиков спросил девушку о том, что, по ее мнению, приключилось в Юргуте.

Ника неуверенно посмотрела на сыщиков:

– Там ясности нет. У нас целый отдел сейчас головы ломает. – Ника помолчала, но затем все же продолжила: – Скорее всего, это было жертвоприношение…

– Скорее всего? – Сидящий подле нас поручик Бедов не выдержал. – Там человека в центре десятиконечной звезды зарезали.

– Во-первых, девятиконечной, – строго уточнила Ника. – А во-вторых, не зарезали, а закололи. Это же технически совершенно разные вещи.

Мгновенно забыв о былой робости, оседлавшая любимого конька ученая подхватила столовый нож и принялась объяснять:

– Вот смотрите, режут – это когда по горлу. Такое характерно для культов Оргон-Урга, имеющего прозвище Костяное солнце, а также культа Якутона. Нож, вонзенный в сердце, – работа иных сектантов, тех, кто хочет, чтобы жертву принял двуликий бог ТотоТ, или Невыразимая, она же Ткачиха туч. Однако меня смущает другое – время для ритуала непонятное.

– А с ним-то что? – переспросил Бедов.

Ника даже всплеснула руками:

– Как понять «что»? Убили Зыбова когда? Восемнадцатого июля.

Ника замолчала, ничего не поясняя, точно и так все было очевидно. Лишь заметив наши недоуменные взгляды, она продолжила:

– Но тут же ясно все. Восемнадцатого июля у нас что было? Марс с Полынь-Звездой сблизился, Венера в Малом Бесе, а Лилит, вообще смешно сказать, в Грешнице. Ну вы мне скажите как образованные люди, зачем совершать жертвоприношение при таком раскладе небесных тел? Это же антинаучно! Вы же со мной согласны?