Пряжа

Глава первая. Наследство.

Матвей в сотый раз проходил по комнате, открывая и закрывая шкафчики, чтобы ничего не забыть. Потрёпанная двухкомнатная квартира в центре Москвы была его пристанищем уже семь лет. Художник волновался, оставляя за спиной хаос творчества и меняя его деревенский быт.

Каждая комната несла в себе отпечаток хозяина: недописанные картины, разбросанные наборы красок и мольбертов, пристроенные кое-как верхних полках и постоянно вываливающиеся на пол. Обои в квартире Матвей не клеил все эти годы, потому что решил, что с его увлечением обои придут в негодность быстро. Незачем тратить лишнее время и деньги. Стены были покрыты зелёной штукатуркой, на которой ровными узорами вились рисунки мандалы.

Матвей посмеивался над попытками девчонок – натурщиц, окрестить его эзотериком или колдуном. Он в эту потустороннюю чушь не верил, ну, разве что самую малость – не зря же он столько времени провёл со своей бабулей. В рисунках “мандалы”, как их называли натурщицы, его интересовали лишь линии, вычерчивающие саму суть предмета. Можно сказать – душу неодушевленных предметов.

Он часто заглядывал в зеркало, пытаясь представить, кем был бы, не устроившись работать в гараж, где парни занимались аэрографией. Туда его привела девушка, которая тоже любила рисовать; там он свою «ласточку» привёл в божий вид. Ну, это на его взгляд «божий». Парни ржали, что машина теперь похожа на машину известного рэпера – того, в которого девять раз кто-то стрелял.

Сам он выглядел сейчас как та машина до тюнинга. Сильно похудевшим, чёрные волосы коротко стрижены под “модельную”, мышцы ослабли, оставив только небольшой рельеф. Вот что значит по лени забросить всё, кроме собственного творчества. Сколько уже он на улицу не выходил? Пока смотрелся в зеркало, увидел картинку, из-за неё сердце вечно колотилось, как сумасшедшее.

– Ах, краса, краса, расчесала волоса, – продекламировал он, посмотрев на фотографию, зажатую в металлическом креплении зеркала. – Где ты сейчас, дурочка? Я же тебя уже год не видел.

Зазвонил телефон. Это оказалась тётушка Лариса, которая занималась делами ныне уже усопшей бабки. Та оставила внуку небольшой деревянный дом с участком в деревне в Щёкинском районе. Название у деревушки было под стать захолустному поселению: «Талые Ручьи». С ней Матвей уже давно не виделся, поэтому удивился тому, что она упомянула его в завещании.

– Здравствуй, племяшка, – её вечно позитивный голос часто раздражал его, как и сама она. Тётушка постоянно пыталась научить его жизни и не упускала случая ехидцей пройтись по его увлечениям и работе. – Не передумал ехать в деревню?

– Я там лето поживу, – ответил Матвей, глядя на собранный чемодан. – А потом продам.

– Не ездил бы ты туда, – тётушка замолчала, словно собираясь с духом. – Там… Впрочем, я чего. Ты дорогу знаешь?

– По навигатору поеду, даже если где дороги не будет – «Нива» проедет. Не переживай. Всё будет, как в аптеке.

– Звони, если будут проблемы, – Лариса помолчала и отключилась.

Странный звонок Матвей объяснил тем, что бабушка, видимо, в завещании не выделила тётушке ни единой доли. В его семье не все любили друг друга – бабушка была замкнутой и в целом держалась от людей на большом расстоянии. С мамой и тёткой она всегда в ссоре.

Молодой художник тоже, в принципе, предпочитал от общества держаться подальше. В силу характера – и, к счастью, он не страдал от недостатка женского внимания из-за рода занятий. Что до мужчин… Разговоры о машинах, зарплатах и буферах его всегда раздражали. Зацикленный и фоновый шум. Что ему до них. Ребят на работе хватало. Они хотя бы разговаривали об искусстве. Помимо перечисленных тем.

Впрочем, отвлёкся. Карта в сумке, телефон с зарядкой в среднем кармашке. Матвей надеялся, что в деревне будет электричество. Можно было бы связаться с энергокомпанией и попросить подвести провод, но он не собирался там надолго оставаться, а без телефона пару месяцев переживёт – вроде бы можно будет найти, где зарядить и «PowerBank». Жил же до четырнадцати лет как-то, не страдал без связи.

Точно ничего не забыл? Главное – свет выключить, чтобы по приезду не остаться с затопленным жильём и без последних штанов. Воду перекрыть. Впереди целое лето: поля, пейзажи, речка – а там, может, и натурщицу найдёт; было бы здорово.

Матвей мечтательно прикрыл глаза, потом встряхнулся, открыл ключницу и подцепил ключик от машины – с брелоком от шлагбаума. Схватил две сумки и вышел за дверь. Иначе бы он совсем не решился ехать. Повернул ключ раз, второй, подёргал за ручку двери, проверяя, закрыто ли и быстрым шагом вниз по лестнице.

Жара стояла уже четвёртый день: казалось, от зноя плавится сама земля и металл вокруг. Начальство прикрыло контору на лето – у них там с налоговой что-то не срасталось. Матвей решил воспользоваться внезапно полученным наследством и уехать на «отдых». Когда он там был в последний раз? Наверное, лет в четырнадцать. Он помнил всё: речку, костры по ночам…

Он помнил, как совсем молодой, с друзьями, шарился по лугам и пролескам по ночам. Гитара играла, девчонки пели и хохотали, так было здорово. Пиво из местного магазина СельПо по фальшивым запискам от родителей только так покупали. Потом мать с бабкой поругалась серьёзно, он больше туда и не ездил. И что они там не поделили?

– Привет! – его остановил сосед. Мужик в возрасте, крепкий и довольно бодрый. Но до сих пор в парке часа по два бегал. Летом так, зимой на лыжах. Говорили, что он бывший собровец, но это было неточно. Алексей Симоненко, точно.

Тот самый, что зимой девчонку из открытого люка на улице вытащил. Про него ещё в газете писали. Иногда Матвей ему завидовал. Сосед до сих пор оставался крепким, много времени проводил в парке, бегая по тропинкам. Летом в кроссовках, зимой – на лыжах.

– Далеко собрался?

– В Талые Ручьи, наследство осваивать, – ответил Матвей. – Бабка дом оставила.

– Это где? – мужчина попытался вспомнить, вроде бы даже слышал название.

– Километров двести на юг, за Тулой, – объяснил Матвей. – Я там был лет пятнадцать назад.

– Ну, раз подарили – принимай. Далеко, да, но если по уму… Аккуратнее в дороге на своей “Ниве”, у тебя же кондёра толкового нет.

Попрощались. Матвей ещё раз осмотрел двор, он любил сюда выходить летом и просто торчать на скамейке с планшетом и карандашами. Дети носились по утоптанной траве, пинали мяч или просто играли. Раскидистые кроны дубовые шелестели, давали возможность укрыться в тени даже в такую жарищу. Птахи даже какие-то чирикали, наверное, тоже жаловались на то, что жарко.

Матвей закинул сумки, сел, ощущая, как нагрелось и почти кипит водительское сиденье. Потом завёл машину, пару раз газанув вхолостую, выкрутил ручку окна и поморщился. Воздух на улице был ничуть не холоднее того, что застоялся в нагретой машине.

– И несёт меня, – молодой человек открыл бутылку воды и сделал несколько жадных глотков, потом включил радио и медленно тронулся с места, пытаясь не зацепить в захламлённом машинами дворе ни одну машину.

– … индекс пожароопасности составляет 8. Водителям нужно быть аккуратнее на дороге, очень много аварий и скорых. Если у вас есть проблемы с давлением и сердцем, МЧС рекомендует оставаться дома. – вещало радио. – Впрочем, если вы уже в дороге, то для вас играет композиция группы System of a Down…

Далее понеслась лихая композиция о лихом суицидном настроении. Матвей как-то раз попытался перевести эту песню, дичь же. Сколько народа от неё тащилось до сих пор. Вдруг вспомнились слова тётушки, и настроение перестало быть таким бодрым. Эта песня перестала казаться позитивной.

Он выключил радио, запустил плейлист с телефона и в динамике бодро запел Константин Ступин. Где же там кайф, где же драйв. Потом плейлист начал подбрасывать попсу, классику. Так прошло три часа, чтобы выбраться из города, потом за автомагистраль. Там поток машин упал настолько, что получилось набрать скорость и двигаться быстрее.

Конечно, насколько позволяла скорость машины, всё же это не гоночный транспорт, а русский внедорожник. Но за это Матвей её и любил. Он снова запустил радио и попытался поймать хоть что-то, где реклама не звучала каждые полторы песни.

– … у нас в гостях Михаил Бояринцев, доцент кафедры…(помехи)…Михаил, вы являетесь заслуженным славянологом.

– И где вы только такое слово откопали (гость засмеялся). Всё намного проще, я занимался изучением традиций древних славян на территории…”помехи усилились” – …протяжении…(обрыв).

Радио прервало вещание, молодой художник услышал, как в небе что-то громыхнуло, подул ветер. Он закрутил боковое стекло и остановился на обочине, чтобы осмотреться. Матвей любил рисовать такой пейзаж, в нём было очарование и сила. Небо начало темнеть, скоро должен был начаться дождь. Немудрено, раз четыре дня подряд стояла духота.

Вскоре лобовое стекло покрыла россыпь капель, а потом начался ливень. Капельки воды, словно сотни резиновых шариков разом ударили по крыше и запрыгали, пытаясь как можно дольше попрыгать по поверхности крыши.

Видимость упала почти до нуля, щётки очистителя летали, будто сумасшедшие, но всё равно не справлялись. Пришлось остановиться и включить аварийку, до места прибытия оставалось четырнадцать с половиной километров и скоро предстояло выбраться с трассы на грунтовку. Или что там дорогу заменяло.

Впереди от него остановилась белая “Газель”, тоже решив переждать скачок ненастья. Матвей достал маленький альбом, карандаш, ластик и начал рисовать. Он вообще не любил терять время, всецело отдаваясь творчеству. А сейчас он хотел запечатлеть силуэт машины спереди.

Когда из динамика послышался голос, он даже подпрыгнул. И забыл, что радио тихо потрескивало помехами. Гроза стихала и помехи растворились вместе с последними каплями дождя.

– …традиции по которой вместе с покойным фараоном хоронили всё, что могло ему пригодиться на том свете, в том числе и верблюдов, золото для оплаты потусторонних услуг. Но самое страшное – с ним хоронили ещё живых слуг и жён.

– Действительно жутковато, давайте вернёмся к нашей теме. Как по – вашему, нужно ли осуждать языческие секты, которых уже на территории нашей страны великое множество? – ведущий, кажется, вообще не понимал о чём речь, просто задавая вопросы с бумаги.

– Как же без них, – удивлённо произнёс собеседник. – Верований всегда было множество, как же осуждать то, во что человек верит. Другой вопрос, не будет ли вредить эта вера другим? Ведь тот, кто наивно полагает, что его вера лучше других, всегда будет пытаться доказать это насилием. Будет плевать в спину тех, кого не уважает, игнорировать законы нормы и морали, выпячивая её и стараясь угнетать остальных. Главное – оставаться человеком…

Матвей только покачал головой. Вечное человеколюбие в голове. Они вообще на улицы выходят? Там людей любили только за их чрезмерное трудолюбие и можно без оплаты труда. Фараоны вообще мудрые были. Воспитали общество рабов, прикрывшись своим божественным происхождением.

Машина рыкнула мотором, выехала на грунтовку. Там он попытался ускориться, но “Нива” подпрыгнула на кочке, а дальше, не желая рисковать, молодой художник сбросил скорость до тридцати километров.

Внедорожник внедорожником, но дорога раскисла напрочь. Даже из колеи несёт в сторону. Может это знак, что не надо ездить в эту глухомань? Ну кто в здравом уме сейчас…А тут даже не развернуться, придётся до ближайшей площадки грязь с глиной месить.

Десять километров затянулись почти на час. Матвей последними словами крыл тётушку, бабку, себя, дурака, но машина понемногу отвоёвывала метр за метром. Бензина бы хватило потом выбраться.

Вскоре показались первые дома. Крепкие, с резными ставнями, над домами старомодные флюгера в виде крашенных в красный цвет петушков. В окнах занавесочки, горшки с бегониями на окнах. Жилая же деревня, вон и дети из окон на него глазеют.

А дождь, видимо, прошёл стороной, грунтовка сухая совсем. Он ещё скинул скорость, чтобы не лихачить в жилой части деревни. Матвея провожали взглядами, молодой художник ждал, что они будут враждебными. Деревенские не очень уж любят городских, если только не ради бизнеса на селе. А вот тут смотрели с любопытством.

Он остановился у зелёного дома, у которого на завалинке сидел старый дед в кожаной куртке. Матвей думал, что в таких местах в фуфайках старики, ан нет.

– Здрасьте, – поприветствовал он старика.

– И тебе не хворать, приезжий, – дед мотнул головой в знак приветствия. – Заблудился чё ли?

– Дом ищу, Анфисы Леонтиевны. Я внук её.

– Анфискин что ли? – старик прищурился. – Матвей чё ли? Так тому ж лет-то…Вымахал…Да…Давно тебя не видно было. А Анфиска померла ж неделю назад, ждала, чтобы дети приехали…Ан вон оно чё вышло. Ты, паря, сейчас прямо, потом направо – три дома, у ручья притормози, там её домик. Ток ты б это… Домой бы ехал.

– Почему?

– Там рядом, за перелеском, эта живёт, странная, – старик махнул рукой, мол, делай что хочешь, достал из кармана мятую пачку “Явы”, дрожащей рукой достал сигарету.

Матвей пожал плечами и забрался в машину. Поездка нравилась ему всё меньше и меньше, но из-за упрямства он уже не хотел отступать.

Глава вторая. Инесса.

Матвей подъехал к дому, открыл калитку, потом с трудом сдвинул две большие, потемневшие воротины и загнал машину во двор. Приткнулся еле-еле, пассажирской стороной почти прижавшись к поленнице дров. Лето, пока не должны пригодиться. Потом достал две сумки и потащил их в дом, где вход был со двора.

Дом оказался таким, каким его молодой художник и запомнил. Большой, с огромной летней верандой и печью посредине. Обычно в таких домах копилось много вещей, но на веранде стоял лишь круглый деревянный стол, стёсанный по краям, с деревянными, покрытыми морилкой стульями.

Стол был накрыт резной скатертью, слегка потёртой, покрытой тонким слоем пыли. Кажется, бабушка перед смертью пыталась кого-то пригласить в гости, но не успела. Стоял чайник уже с заплесневевшей заваркой, сушки, накрытые белым вафельным полотенцем, и электрический самовар.

Одна проблема точно оказалась решена. Электричество здесь было, значит, и связь должна быть. Осталось разобраться с водой, скважина. А вот скважины не оказалось – на маленькой кухонке стоял рукомойник и два пластиковых тазика, один под горячую воду, другой для ополаскивания. Так Матвей решил.

Внезапно в комнате за спиной заскрипела половица. Молодой художник вздрогнул и замер, а затем осторожно выглянул. Он пересмотрел в детстве ужастиков и нервно реагировал на любой непонятный звук. Но в комнате оказалось пусто, хоть звук и повторился. Сердце заколотилось, пульс застучал в голове отбойным молотком.

– Здесь никого нет, – тихо произнёс художник. – Просто старый дом. Он же рассохся, поэтому скрипит. И всё.

Скрип не повторился, зато что-то стукнуло в окно. Матвей почувствовал, что уже сходит с ума. Ветка берёзы, которая росла рядом с деревом, моталась на ветру и постукивала в окно. По телу прокатилась волна облегчения, и адреналин, что называется, схлынул, оставив после себя лишь дрожь в руках. Матвей попытался успокоиться

Он выглянул в окно, шторм, до того утихший, снова накрывал деревню. Сейчас важно запастись водой. Так, нужно успокоиться, речку он видел рядом. Что он из детства помнил? Воду откуда носили? Из речки или колодца? Из колодца. Колодец рядом, за домом, с цепью, намотанной на колоду. А из речки поливали огород, наверное. Там ещё подмостки были.

Вёдра нашлись на кухонке, на полу. Два добротных ведра из оцинкованного железа и даже штука такая, чтобы их на плече носить. Коромысло, вот, над вёдрами повисло. Детская загадка такая про радугу. Нечего откладывать, нужно быстро бежать, дождь начнётся, он останется без воды.

Матвей накинул дождевик, схватил вёдра и почти побежал, даже не закрыв калитку. Ветер уже набирал силу, поэтому, молодой художник боялся не успеть.

У колодца он оказался, когда небо уже потемнело, будто поздний вечер спустился. Он уже проклял себя сто раз за то, что по поводу жары ныл.

Первое ведро застучало по каменным стенкам колодца, опускаясь всё ниже и ниже. Поворотный ворот скользил в его руках быстро, с непривычки наддавая по рукам, когда Матвей упускал его. Подъём затянулся уже намного дольше. Ветер пытался вырвать ворот из рук, толкал художника в спину, в бок.

– Понесло тебя! – раздался злой крик рядом. – Не учил никто, что в такую погоду нужно за стенами сидеть!

Матвей от неожиданности выпустил ворот, и ведро бухнулось обратно в воду. Он обернулся и увидел босую девицу в расшитом сарафане. Была та девица с распущенными волосами, на голове – венок из жёстких стеблей, будто терновый обруч, который предназначен терзать.

– Ты…Ты кто? – он отшатнулся и чуть не упал.

– Маря в кожаном манто, – так же зло отозвалась девица. – Понаедут из города, за какую ручку хватать ворот не знают. Отошёл!

Она зло пихнула его и закрутила ручку ворота, поднимая ведро вверх. Потом проделала то же со вторым, поставила на землю, не расплескав ни капли.

– Живёшь где? – спросила она.

– Здесь. Вон дом, – указал он пальцем.

– Там же Анфиса…А-а-а – как только померла, сразу коршуны на наследство собрались?

– Она мне зачем-то дом оставила, – попытался оправдаться Матвей, фигура девушки на фоне апокалиптического неба и далёких всполохов молний выглядела жутко. – Мы с ней и не виделись пятнадцать лет.

– Матвей что ли? – прищурилась девица. – Пошли!

– Куда?

– Домой к тебе! Придурок! Вёдра в руки и бегом! Сейчас накроет гроза!

Упрашивать Матвея сто раз не пришлось. Он схватил два тяжеленных ведра в руки и с натугой побежал, расплёскивая воду на ходу. Его спутница с неодобрением посмотрела на это, но ничего не сказала. Хорошо, что на ручках оказались деревянные цилиндры, иначе бы вообще нести невозможно было.

Полыхало уже по всему небу, начался дождь, холодный и крупный. Незакрытую калитку швыряло взад-вперёд, норовя вырвать из креплений. Пока Матвей заходил в дом, девушка ухватила её, задвинула все засовы и тоже забежала следом.

Дальше она закрывала ставни, за ними – стеклянные створки. В доме стало разом темно, молодой художник включил фонарик на телефоне. В комнате нашлась заправленная керосиновая лампа, электричество не работало.

– Пронесло, – девица бесцеремонно уселась в кресло – качалку за столом в большой комнате. – А ты – придурок. Никогда в такую погоду не суйся на улицу.

– Обычный дождь, – как можно беспечнее ответил Матвей. – Что он мне сделает, намочит?

– Как у Анфисы такой внук вырос? – лицо девушки вдруг расслабилось, злоба ушла из взгляда. – Должен был знать, что сюда ехать никак нельзя.

– Да почему каждый второй меня сюда ехать отговаривает? Тебя хоть как зовут?

– Кличут Инессой, – она вдруг наклонилась вперёд к столу. – Никто меня не зовёт, боятся все.

За закрытыми ставнями полыхнула молния, огонёк в керосиновой лампе заколыхался, почти погаснув, а потом снова стал гореть ровно. Матвей шарахнулся, белки глаз заменила тьма. Красивые черты лица стали совсем белыми, восковыми. Будто сама бездна смотрела на него сейчас из этой тьмы.

– Аль не люба я тебе? – спросила с вызовом девушка и захохотала и сами небеса раскололись – настолько сильным оказался удар грома. Молодой художник потерял сознание.

Тьма. Люди привыкли к тому, что она дарит только ужас. Но ведь он трудился, его руки писали почти вслепую, выписывая красные узоры мандалы…

– Доброе утро, соня. Птахи встали, все поют – ну а ты как хладный труп. Ох уж эти городские жители.

Утро? Матвей открыл глаза, они слипались, будто он только заснул. Но ставни оказались распахнуты, в окна лился солнечный свет, а вчерашний ужас казался теперь ночным кошмаром.

Гостья осталась с ним ночью, молодой художник видел её лицо перед своим. Лицо ничуть не напоминало то, что настигло его ночью. Или во сне.

– Ты. Я тебя помню. Вчера… – Матвей поёжился, пытаясь выловить из памяти происшествие вчерашнего дня. – Ты другой была. Лицо как из воска, глаза…

– А ты как думаешь? – внезапно она преобразилась, стала будто выше, тень легла на её фигуру, черты снова преобразились. В голосе появилась сталь. – Какое у меня должно быть лицо, непутёвый хранитель? Румяное, как у молочницы? Думаешь, мне интересны страдания тюремщиков? Ты и твои…

Вдруг она запнулась, схватилась за голову, покачнулась. Тень исчезла, солнечный свет снова весело заиграл на стёклах шкафа.

– Ой. Я вчера тебя довела до дома. Ты так устал нести вёдра, что бросил всё хозяйство на девушку и заснул, – голос, полный издёвки, девушка закончила заплетать свои тёмные волосы в косу, – а уж мне пришлось тут наводить порядок. Знала бы, что вы все такие неженки, вместо животины бы мужика завела. Завтрак на столе. Мне пора Маню выгуливать.

Матвей застыл, слушая эти слова. Ещё секунду назад Инесса была похожа на что-то потустороннее, злое, вечное. А теперь, вроде как и обычная девчонка. Будто поменяли слайд в проекторе: резко, без всякого предупреждения. Мозг пытался воспринять это, но выходило очень плохо. Что это было? Игра? Она пытается его напугать? Или это действительно был…была кто-то другая.

– Маню? – спросил он, пытаясь сообразить, кого она имеет в виду. По спине тёк холодный пот, художника знобило. Он резко вдохнул и выдохнул, пытаясь унять сбитое дыхание.

– Ну да, Маню, – передразнила она, но потом объяснила. – Коза моя. Поешь, приходи на луг через речку. Там увидишь.

Она повязала ленту поверх косы, затянула пояс и, напевая песню, зашагала к двери. Матвей закрыл глаза. Затылок болел так, будто он из недельного загула вернулся. Болели глаза, шум в голове оглушал.

Завтрак. Поесть и правда бы не мешало. Голод отзывался в желудке ноющей болью. Когда он ел в последний раз? Вчера? Вечером он приехал, сходил к колодцу, встретил эту странную девушку. Имя у неё хотя бы как?

Столик на веранде оказался прибран, вместо грязной и заплесневевшей посуды теперь была тарелка с выпечкой, остывающий, но ещё вполне горячий самовар, маленький чайник с заваркой и две чашки. Похоже, гостья рассчитывала на завтрак вместе с ним, но не дождалась.

Нет, то, что ему приснилось, оно приснилось. Такого в жизни не бывает. Девчонка нормальная, только слишком на язык остра. Козу выгуливала, вон. А он под впечатлениями от дурацких предупреждений всякой ерунды напридумывал.

Пироги оказались просто волшебными. Когда только она их успела приготовить? Матвей даже не успевал чай подливать. И в итоге набил живот так, что двинуться с места тяжело оказалось.

Потом в окне веранды показалось лицо. Дед, вчера у которого он дорогу спрашивал.

– Жив, хозяин? – спросил он, сняв серую кепку и вытирая покрасневшую лысину. – Гроза вчера не на шутку разгулялась. Молния сарай у Семён Сергеича запалила. Вот и проверяю.

– Да вроде, – Матвей поднялся. – За водой пытался сходить, а там…

– Ты б поостерёгся в такую грозу в следующий раз, – перебил его дед. – Ладно, пойду остальных проверять. Заходи, если что.

Старик махнул рукой и заковылял дальше. Вообще, хороший человек, раз так переживает за жителей. Молодому человеку хотелось уже сходить на луг, поболтать с Инессой, может, она согласится попозировать. Красивая, чертовка. Но вообще, нужно было распаковать вещи и осмотреть дом.

Кроме мебели, личных вещей у бабушки не оказалось. То ли вывезла уже вездесущая тётушка Лариса, то ли в её характере превалировал минимализм – полное освобождение от хлама в жизни, как проповедовал один из знакомых Матвея. Чем меньше вещей копил при жизни, тем лучше окажется мир вокруг.

Впрочем, кое-что всё же нашлось. Маленький люк в потолке над кроватью, который оказался закрыт на висячий замок. Ключа, конечно же не оказалось. Зато нашёлся молоток в машине – и, немного помедлив, для самоуспокоения сбил замок в несколько ударов.

Забравшись на кровать, он дёрнул на себя ручку. Дверца распахнулась легко, открывая тёмное, покрытое паутиной нутро.

– Что там у нас? – молодой человек привстал на кровати, расчистил паутину руками и с трудом вытащил на белый свет содержимое тайника.

И зачем это прятать от других? Представляет ценность? Очень может быть. Надо будет смотаться в город и оценить стоимость. Матвей положил находку на кровать, залез в рюкзак и достал переносную колонку, к которой подключил радио.

Нужно было пройтись по всем углам. Если бабка спрятала эту раритетную прялку, значит, могла и ещё что-то схоронить от чужих глаз. На поживу покупателям молодой художник оставлять эти ценности не хотел.

-…сегодня в столице снова ожидается аномальная жара. Что это? Глобальное потепление играет злую шутку с жителями или природа просто даёт возможность позагорать и расслабиться у городских фонтанов? Обо всём наш эксперт, руководитель отдела метеорологических прогнозов Петерко Андрей Александрович. Здравствуйте, Андрей Александрович…