Яга. Заповедник страха и курочка Ряба

ПРОЛОГ: «Изольда Андреевна, не скрипи!»

Глубокая, промозглая ночь облепила Заповедник Сказочный Лес, как мокрая простыня. Бабье лето, которое обещало быть золотым и тёплым, безнадёжно испортилось ещё на прошлой неделе – кто-то из молодых леших перестарался с заклинанием осеннего равновесия, и теперь ветер выл так, словно у него болели все зубы сразу.

Избушка на курьих ножках стояла на самой опушке Гнилой балки, нервно перебирая пальцами-когтями по мокрой земле. Её звали Изольда Андреевна, и она пребывала в скверном расположении духа. Во-первых, у неё разболелись суставы – куриный артрит, знаете ли, штука серьёзная. Во-вторых, хозяйка уже третий час долбила молотком по крыше, и каждый удар отдавался вибрацией во всех бревенчатых позвонках.

– Изольда Андреевна, не скрипи! – донеслось сверху, из слухового окна, где торчала взлохмаченная голова с седыми космами. – Я и так еле держусь, а ты мне ещё нервы мотаешь!

Изба обиженно всхлипнула ставнями и попыталась присесть пониже, чтобы уменьшить сквозняк, но от этого крыша накренилась ещё сильнее, и Ядвига Карловна едва не свалилась вниз вместе с охапкой сухого мха.

– Тьфу ты, нечисть деревянная! – проворчала ведьма, цепляясь за трубу. – Сто лет стояла – и ничего, а как только дожди зарядили, так сразу «ой, коленки болят, ой, спина стреляет». Спортзал тебе нужен, а не крыша!

Изольда Андреевна в ответ скрипнула половицами в прихожей – это означало высшую степень негодования. Она вообще была дамой с характером: если Ядвига забывала почесать её за наличник, изба могла целый день хлопать дверьми и переставлять комнаты местами так, что туалет оказывался в спальне, а спальня – в чулане.

Но сейчас Ядвиге было не до капризов. Она наконец заткнула дыру в крыше пучком заговорённой соломы и, кряхтя, спустилась по приставной лестнице внутрь. В избе пахло сушёными мухоморами, мятой и ещё чем-то тёплым, почти забытым – детством, что ли? Хотя какое у ведьмы может быть детство? Обычно у них сразу юность с метлой и котлом.

Кот Прохор возлежал на полатях, раскинув лапы в стороны, и лениво вещал в пространство:

– …И тогда серый волк говорит Ивану-дураку: «Садись на меня, брат, домчу до тридевятого царства за полцены, только блох потом вычеши». А Иван ему: «А ты скидку студенческую дашь?» Ну, волк, конечно, обиделся и съел его. Мораль: не торгуйся с теми, кто крупнее тебя.

Мухи, которые действительно облепили потолок, от скуки начали падать вниз одна за другой. Прохор рассказывал эту историю уже четвёртый раз за вечер, и даже тараканы, живущие за печкой, разбежались по щелям.

Ядвига швырнула молоток в угол, плюхнулась на лавку и уставилась на кота тяжёлым взглядом опытного следователя.

– Прохор, ты бы хоть новую сказку придумал. А то всё одно и то же: волк, Иван, скидки. У людей сейчас страхи другие. Вон, в деревне говорят, что молодые упыри вообще не кусают никого – диету держат, кровь обезжиренную пьют. Срам!

Кот лениво приоткрыл один глаз. Глаз был зелёный, наглый и слегка светился в темноте.

– А чего их бояться, этих упырей? – промурлыкал он. – Раньше были страхи – дай боже! Помнишь, как Лихо Одноглазое по лесу бродило? Как войдёт в избу – все в слёзы, посуда бьётся, молоко киснет. А теперь? Молодёжь только кредитов боится да ЕГЭ. Эх, вырождается нечисть.

Ядвига вздохнула и полезла в карман за кисетом с травой. Она курила не табак, а специальную смесь из сушёной крапивы и сон-травы – помогало от головной боли и от глупости окружающих.

– Ты прав, Прохор, – сказала она, раскуривая самокрутку. – Страх нынче не тот. Раньше, бывало, выйдешь в полночь на перекрёсток – а там черти в карты режут, мертвецы из могил встают, леший тропинки путает. Красота! А сейчас? Сидят по домам, в интернете сидят, друг друга букашками пугают. Скукотища.

– Так может, и нам завести интернет? – предложил Кот, потягиваясь. – Говорят, там котиков много, видео с ними…

– Цыц! – Ядвига швырнула в него валенком. – Ты и так котик, ещё мне видео не хватало. Лучше скажи, чуешь что-нибудь?

Прохор навострил уши. Его усы затрепетали, а зрачки расширились, став почти чёрными.

– Чую, – сказал он после паузы. – Лес беспокойный. Кто-то чужой бродит. Не наш.

Ядвига напряглась. Кот Баюн хоть и был трусоват, но нюх имел отменный. Если он говорит «чужой», значит, дело дрянь.

– Давно?

– С заката. Идёт, не прячется. Странный такой, как будто… как будто его нет, а он есть.

– Не темни, Прохор. Говори ясно.

Кот зевнул, демонстрируя клыки размером с мизинец.

– Ясно, бабуля, ясно. Только ты всё равно не поверишь. Он из снов пришёл. Из тех снов, которые не помнятся, а остаются под веками, как песок.

Ядвига хотела ещё что-то спросить, но в этот момент в окно с размаху врезалось золотое яйцо.

Оно не разбилось вдребезги, как обычное, а аккуратно прожгло в стекле дыру с оплавленными краями – словно лазером резанули – и, кувыркаясь, шлёпнулось прямо в крынку с молоком, стоявшую на столе. Молоко мгновенно вскипело и покрылось золотистой пеной.

Ядвига и Кот уставились на крынку. Из молока доносилось приглушённое кудахтанье, очень похожее на истерику.

– Мамочки-курочки! – голосил кто-то тоненько и надрывно. – Оно пришло! Оно пришло, я же говорила! У Соловья голос украло! Прямо во время концерта! А у Лешего борода отсохла! А у Водяного…

Кудахтанье захлебнулось, потому что Ядвига решительно запустила руку в молоко и выудила яйцо. Оно было ледяным, хотя только что кипятком плескалось. Холод шёл от него такой, что пальцы начало ломить, а по избе поползли струйки пара – это тёплый воздух встречался с арктической скорлупой.

– Тихо, Ряба, – сказала Ядвига, разглядывая яйцо. – Дай хоть поглядеть, что ты там снесла.

На скорлупе, переливаясь тусклым золотом, проступали письмена. Не простые, вроде «снесено такого-то числа», а древние, рунические. Ядвига такие видела только один раз в жизни – в архивах Ведомства, в разделе «Особо опасные артефакты». Руны шевелились, как живые, складываясь в слова и тут же распадаясь.

– «Смотри», – прочитала вслух Ядвига. – Ишь, командует.

Она сжала яйцо покрепче. Скорлупа поддалась, и вместо желтка оттуда хлынул свет. Не яркий, а какой-то больной, желтовато-серый, как старая плёнка. Свет растёкся по избе, и в нём начали проявляться картинки.

Вот Соловей-Разбойник, одетый в расшитый золотом кафтан, стоит на сцене. Вокруг – лесные жители: лешие, кикиморы, даже несколько русалок в первом ряду (они специально из озера вылезли, чтобы посмотреть на звезду). Соловей открывает рот, чтобы исполнить свою коронную руладу, ту самую, от которой у людей уши сворачиваются в трубочку. Но изо рта не вылетает ни звука. Вообще ни звука. Тишина накрывает зал такой плотной ватой, что становится видно, как шевелятся губы, как дрожат усы у Лешего, но всё это безмолвно, как в немом кино.

А потом тишина начинает пожирать свет. Сначала гаснет софит над сценой, потом лампочки в зале, потом исчезают тени. И в этой темноте проявляется ОНО. Фигура. Сначала просто пятно, потом контур, потом… Ядвига не могла подобрать слова. Фигура была соткана из мотыльков – миллиардов серых мотыльков, которые непрерывно шевелились, переползали друг по другу, создавая иллюзию движения. А внутри мотылькового роя просвечивала старая киноплёнка, кадры, на которых кто-то кричал, бежал, падал. Плёнка заедала, плавилась, и мотыльки съедали её.

Ядвига выронила яйцо. Оно упало на пол, но не разбилось, а покатилось под лавку, оставляя за собой светящийся след.

В избе повисла тишина. Даже ветер за окном перестал выть, даже Избушка перестала скрипеть – замерла, прислушиваясь.

– Мать честная, – выдохнул Кот Прохор, у которого шерсть встала дыбом, отчего он стал похож на гигантский одуванчик. – Это что за чучело?

Ядвига молчала. Она смотрела на свои руки – они дрожали. Не от страха, нет. От холода, который остался от яйца, и от узнавания. Она видела эту фигуру однажды, пятьдесят лет назад. Тогда она думала, что это просто галлюцинация, последствие контузии после взрыва в Лесном Департаменте. Но теперь…

– Прохор, – голос её сел, пришлось откашляться. – Ты чуешь, кто это?

Кот шумно втянул носом воздух, чихнул и жалобно мяукнул:

– Чую, бабуля. Это… это пустота. Не пахнет ничем. Вообще ничем. Так не бывает. Даже у мертвецов пахнет сыростью и червями, а тут – ничего. Как в вакууме.

Ядвига поднялась с лавки, хрустнув коленями. Годы давали о себе знать, но сейчас она чувствовала не боль, а странный подъём. Тот самый, старый, боевой, который она испытывала каждый раз, когда брала след особо опасной нечисти.

– Изольда Андреевна, – позвала она тихо. – Ты как?

Изба ответила коротким скрипом – мол, жива пока, но если ещё раз так напугаешь, я на тебя крышу обрушу.

– Ладно, – Ядвига подошла к огромному дубовому сундуку, окованному медными полосами. – Пора вспомнить молодость.

Она откинула тяжёлую крышку. Внутри лежали вещи, которых обычный человек испугался бы до икоты: засушенные руки мертвецов, банки с глазными яблоками, клубок из волос утопленницы, пара любовных приворотов в пыльных флаконах. Но Ядвига полезла на самое дно и вытащила кожаную кобуру, изрядно потёртую, с выцветшей нашивкой «ВМБ. Спецотдел».

Она расстегнула клапан и извлекла оружие. Это был не пистолет в обычном понимании. Скорее, нечто среднее между обрезом и магическим жезлом. Короткий ствол, широкий раструб, вместо курка – рычажок с тремя положениями. На стволе гравировка: «Сглаз-12. Мощность: от лёгкого косоглазия до летального исхода».

– Здравствуй, старушка, – прошептала Ядвига, поглаживая шершавый металл. – Давно не виделись.

Кот спрыгнул с полатей и осторожно приблизился, косясь на оружие.

– Ты что задумала? – спросил он с подозрением. – Это же конфисковали тогда, после того дела…

– Конфисковали, – согласилась Ядвига. – А я, грешным делом, копию сделала. Да и спрятала подальше. Вдруг пригодится.

– И пригодилось? – Кот нервно дёрнул ухом.

– Похоже, что да.

Ядвига взвесила «Сглаз» в руке. Тяжёлый, надёжный. В обойме – двенадцать зарядов с разными сглазами. От лёгкого «чтоб у тебя соседи плесневели» до «да обратишься ты в жабу навеки». Самый мощный, четвёртый уровень, она ни разу не применяла. Говорили, что после него даже пыль не остаётся.

– Рассказывай, Прохор, – велела она, засовывая кобуру за пояс. – Что ещё чуешь? Куда эта тварь направилась?

Кот зажмурился, сосредоточился. Его усы зашевелились, вытягиваясь в стороны, как антенны.

– Идёт к Кургану Забытой Правды, – наконец произнёс он. – Туда, где твоя напарница… ну, ты знаешь.

Ядвига замерла. Аглая. Даже спустя пятьдесят лет это имя отдавалось в груди тупой болью. Она виновата. Она не уберегла. И теперь эта тварь, сотканная из мотыльков и старой плёнки, идёт туда, где покоится тайна её гибели. Совпадение? Нет, в Заповеднике случайностей не бывает.

– Собирайся, – бросила она коту. – Идём.

– Куда?! – Прохор отступил на шаг. – Ты с ума сошла? Ночь на дворе, ветер, дождь, а там эта… эта хрень летает! Я спать хочу, у меня завтра мышиный день, надо когти точить!

– Прохор, – Ядвига посмотрела на него тяжёлым взглядом, от которого даже упыри разбегались. – Ты мне нужен. Без тебя я эту тень не выслежу. А если она доберётся до Кургана раньше нас, тогда прощай Заповедник. Прощай твоя сметана, твои мыши, твои полати. Гоголь придёт и всех спишет.

Кот побледнел (насколько может побледнеть рыжий кот).

– Гоголь? Тот самый?

– Тот самый. Инспектор из Гоголевского управления. У него вместо лица чистый лист, и он пишет «Мёртвые души» в прямом смысле. Кого опишет – тот исчезает. Навсегда.

Прохор судорожно сглотнул и попятился к двери.

– Тогда я точно не пойду. Меня опишут – и поминай как звали. Я ещё молодой, мне жить надо!

– Трус, – беззлобно бросила Ядвига. – Ладно, сиди. Я сама.

Она накинула на плечи старый плащ-невидимку (правда, он уже выцвел и скрывал только левую половину тела, но и то хлеб), сунула в карман моток верёвки, сплетённой из жил упыря, и на прощание погладила кота по голове.

– Если не вернусь через три дня, скажешь Изольде, пусть меня не ждёт. И передай Рябе, что её яйца – просто золото. В прямом смысле.

Кот шмыгнул носом и вдруг решительно встал на лапы.

– Ладно, чёрт с тобой! – рявкнул он. – Пойду! Но только потому, что без меня ты там точно пропадёшь. И за сметану потом с тебя тройной счёт!

Ядвига усмехнулась и толкнула дверь. В лицо ударил ледяной ветер, смешанный с дождём. Лес шумел, как разбуженное море. Где-то далеко ухнул филин, и ему отозвался волчий вой.

– Ну здравствуй, молодость, – сказала Ядвига в темноту. – Кто ж тебя, такого урода, сюда занёс?

Она шагнула за порог, и дверь за ней захлопнулась. Избушка проводила хозяйку тревожным скрипом – ей совсем не нравилась эта затея. Но спорить с Ядвигой Карловной, когда та в таком настроении, было себе дороже. Изольда Андреевна вздохнула всеми ставнями и начала медленно поворачиваться, чтобы прикрыть вход от ветра.

А внутри, под лавкой, золотое яйцо всё ещё слабо светилось, и в его глубине, среди мотыльков и старой плёнки, мелькали новые кадры: чьи-то глаза, полные ужаса, и знакомая всем, кто служил в Ведомстве, эмблема – двуглавый орёл, держащий в лапах не скипетр с державой, а череп и песочные часы.

Это был знак высшего руководства. Того, кто стоял над всеми отделами, включая Гоголевское управление. И этот кто-то только что сделал первый ход.

Кот Прохор, оставшийся в избе, подошёл к яйцу, осторожно тронул его лапой и отдёрнул – слишком холодно. Он поёжился и полез на печь, где было теплее. Но сон не шёл. В голове крутились слова хозяйки: «Гоголь, Курган, Аглая». И где-то глубоко, под слоем обычной кошачьей трусости, ворочалось беспокойство. Что-то было не так. Что-то важное, что они оба упустили.

За окном ветер завыл с новой силой, и на мгновение Прохору показалось, что в этом вое слышится смех. Тонкий, металлический, как писк механической мыши.

Он зажмурился и накрыл голову хвостом. Утро вечера мудренее. А пока – спать.

Но сон не приходил, а в углах избы, там, где не горел свет, начали сгущаться тени. Они шевелились, тянулись к печи, и в каждой тени мерещились мотыльки.

Ядвига шагала по лесу, и каждый шаг давался с трудом – ноги вязли в прелой листве, ветки хлестали по лицу, а дождь заливал глаза. Но она не останавливалась. За плечами висел «Сглаз-12», в кармане позвякивали запасные обоймы, а в голове прокручивался план.

Сначала к Топи Тоски. Там она возьмёт клюквы – для тонуса, и заодно проверит, не тронуло ли болото. Потом через реку Самозабвения – надо будет не забыть привязать себя верёвкой к поясу, чтобы не смыло память. И наконец – Курган. Если она успеет до рассвета.

Но успеет ли? Эта тварь двигалась быстро, она не вязла в листве и не боялась дождя. Она вообще была ничем, пустотой в форме человека. Как с ней бороться? Чем стрелять?

Ядвига остановилась под огромным дубом, чтобы перевести дух. Ствол дуба был в два обхвата, корни уходили глубоко в землю, а в кроне, высоко-высоко, что-то шуршало.

– Эй, – крикнула она наверх. – Страх, ты тут?

Тишина. Только дождь и ветер.

– Я знаю, что ты тут. Выходи, дело есть.

Сначала ничего не происходило. Потом с ветки, прямо над головой, капнуло что-то тёмное и липкое. Ядвига отшатнулась, но это была не смола. Это была тень. Она стекала с ветки, собиралась в лужицу у корней и вдруг взметнулась вверх, приняв очертания огромной фигуры с пастью, полной игл.

– Здравствуй, Ядвига, – прошелестел Страх голосом, похожим на скрип старой двери. – Давно ты ко мне не заходила. Соскучилась?

– Не до сантиментов, – отрезала ведьма. – Мне нужна информация. Кто та тварь, что идёт к Кургану?

Страх засмеялся – звук был такой, будто кто-то скребёт ногтями по стеклу.

– А ты не знаешь? Сама должна знать. Это же твоя подружка, твоя вина, твоя…

– Цыц! – рявкнула Ядвига. – Не твоё дело, что моё. Говори, что знаешь, или я тебя сглажу так, что ты сам своих игл испугаешься.

Страх наклонился ниже, и его пасть оказалась прямо перед лицом Ядвиги. Пахло от него затхлостью и старыми снами.

– Ладно, старая, – прошептал он. – Скажу. Это Зеркальный Морок. Тот, кого вы с Аглаей заточили пятьдесят лет назад. Только вы его не убили, а просто закрыли в зеркале. А зеркало разбилось. И теперь он вышел и хочет отомстить. Ему нужна ты. И правда о том, что случилось тогда. Он идёт к Кургану, чтобы уничтожить дневник Аглаи, единственное доказательство.

Ядвига похолодела. Дневник? Аглая вела дневник? Она ничего об этом не знала.

– Где дневник?

– В Кургане, – оскалился Страх. – Но ты не успеешь. Морок уже близко. Он быстрее тебя.

– Посмотрим, – буркнула Ядвига и, не прощаясь, рванула дальше.

Страх проводил её взглядом, полным игольчатой тоски. Ему было жаль эту старуху. Но ещё больше ему было жаль себя – ведь если Морок уничтожит Заповедник, Страху тоже негде будет жить. Нечем будет питаться.

Он вздохнул и растворился в ветвях, оставив после себя только мокрую кору и запах палёных снов.

А Ядвига бежала, спотыкаясь о корни, и в голове у неё стучало: «Дневник, дневник, дневник». Значит, Аглая что-то знала. Что-то, из-за чего её убили. И это «что-то» связано с Мороком. И с Кощеем? С тем старым хрычом, который теперь по Tinder-у лазает?

Ладно, разберёмся. Сначала – добраться до Кургана раньше этой твари.

Она выскочила на опушку и замерла. Перед ней расстилалась Топь Тоски. Болото дышало сыростью и тоской. В темноте кочки казались спинами утопленников, а редкие огоньки – блуждающими душами. Где-то там, в глубине, лежал леший – тот самый, который исчез первым.

Ядвига достала амулет безразличия – старую монетку, которую носила на шее. Сжала в кулаке и шагнула в топь.

Вода тут же начала нашёптывать: «Ты виновата, ты не спасла, ты старая и никому не нужная…»

– Заткнитесь, – прошипела Ядвига. – Я это слышала уже сто раз. Лучше скажите, где тут клюква растёт?

Топь обиженно зачавкала и замолчала. А Ядвига пошла дальше, высоко поднимая ноги и стараясь не думать о том, что осталось позади. Впереди был Курган. Впереди была правда. И она должна была её узнать, даже если эта правда убьёт её окончательно.

Но сначала – клюква. Она действительно понадобится для тонуса.

Час спустя, вся в тине и с полной корзиной клюквы, Ядвига выбралась на другой берег Топи. Впереди шумела река Самозабвения. Вода в ней была чёрная, как дёготь, и в лунном свете не отражала ничего.

Ядвига привязала верёвку к поясу, второй конец обмотала вокруг коряги и осторожно вошла в воду. Холод обжёг ноги, но она терпела. Главное – не смотреть в воду, не вспоминать, не думать. Иначе река сожрёт память.

На середине реки она почувствовала, что кто-то тянет за ногу. Глянула вниз – из чёрной глубины таращились белые глаза утопленника.

– Чего тебе? – спросила она раздражённо.

– Ты меня помнишь? – прошелестел утопленник. – Я Иван, кузнец из соседней деревни. Утонул тут лет сто назад.

– Не помню, – честно сказала Ядвига. – И тебе не советую. Плыви дальше.

Утопленник обиженно булькнул и исчез. Ядвига перевела дух и зашагала дальше. Когда она выбралась на берег, ноги её не слушались от холода, но впереди уже виднелся Курган. Тёмный холм, поросший мхом и кривыми деревьями. А у подножия что-то шевелилось.

Ядвига прищурилась. Мотыльки. Тысячи серых мотыльков, которые кружились над землёй, складываясь в фигуру. Морок уже здесь.

Она выхватила «Сглаз», взвела курок и пошла вперёд, не скрываясь.

– Эй, – крикнула она. – Тварь! Иди сюда, разговор есть!

Мотыльки замерли, а потом начали собираться в один большой рой, из которого проступил силуэт человека. Прозрачного, как старое стекло, с глазами-экранами, на которых мелькали кадры.

– Ядвига, – произнёс Морок голосом, в котором смешались сотни голосов. – Наконец-то. Я ждал тебя.

– А я тебя нет, – огрызнулась ведьма. – Отойди от Кургана, или я стреляю.

Морок рассмеялся. Смех был похож на треск киноплёнки.

– Ты не выстрелишь, Ядвига. Ты хочешь знать правду. Правду о том, как погибла Аглая. Я покажу тебе. Заходи.

Он сделал приглашающий жест, и мотыльки расступились, открывая проход к Кургану.

Ядвига колебалась лишь секунду. А потом шагнула внутрь.

Мотыльки сомкнулись за её спиной, и ночь поглотила ведьму целиком.

Где-то далеко, в избе на курьих ножках, Кот Прохор вздрогнул во сне и замяукал. Ему снилось, что хозяйка стоит на краю огромной чёрной ямы, а из ямы тянется к ней рука, сотканная из мотыльков.

– Ядвига! – крикнул он во сне, но проснуться не мог.

А Избушка скрипела и переступала с ноги на ногу, пытаясь унять дрожь. Ей тоже было страшно. Но она верила в свою хозяйку. Ядвига Карловна всегда возвращалась. Даже из самых безнадёжных передряг.

Только вот из этой… из этой ещё никто не возвращался.

За окном занимался серый, осенний рассвет. А золотое яйцо под лавкой всё ещё светилось, и в его глубине, среди мотыльков и старой плёнки, мелькнуло на мгновение лицо Аглаи. Молодое, красивое, с хитринкой в глазах. Оно улыбнулось и прошептало:

– Держись, подруга. Я с тобой.

Но Ядвига этого уже не слышала. Она спускалась в Курган, в самое сердце тьмы, чтобы встретиться лицом к лицу с прошлым, которое пятьдесят лет не давало ей покоя.

И только ветер выл над лесом, разнося весть: ведьма снова в деле. И на этот раз ставки выше, чем когда-либо.

ГЛАВА 1: «Курочка Ряба и Тайна Золотого Желтка»

Рассвет в Заповеднике Сказочный Лес наступил внезапно, как прыжок лешего из-за куста. Ещё минуту назад было темно и сыро, а теперь сквозь туман пробились первые лучи солнца, окрасив верхушки сосен в ржаво-золотистый цвет. Туман стелился по земле густыми змеями, обвивал стволы, заползал в низины и там застывал молочными озёрами. Холодный воздух пах прелой листвой, грибами и ещё чем-то неуловимо тревожным – так пахнет за час до грозы, когда небо ещё чистое, но птицы уже замолчали.

Ядвига Карловна Громова проснулась затемно. Не потому, что выспалась – с её трёхсотлетним стажем она вообще спала урывками, как старая кошка, – а потому, что проклятый радикулит разыгрался не на шутку. Всю ночь крутило поясницу, и под утро ведьма сдалась, сползла с печи и, кряхтя, натянула валенки. Печь обиженно гудела – мол, я тут стараюсь, тепло вырабатываю, а ты на меня даже не взглянешь.

– Изольда Андреевна, – позвала Ядвига хриплым со сна голосом, – ты не знаешь, где мой пояс из шерсти барсука?

Изба скрипнула половицей в прихожей – мол, в чулане, где ж ему ещё быть. Ядвига побрела в чулан, по пути зацепившись за ведро, которое звякнуло так, будто её ругало. В чулане пахло мышами и сушёными травами. Пояс нашёлся на гвозде, рядом с веником, которым обычно выметали нечисть из углов (нечисть, кстати, обижалась и потом прятала веник).

Обмотав поясницу, Ядвига вышла на крыльцо. Лес встретил её тишиной. Слишком тихо для утра. Даже дятлы не стучали, даже сойки не переругивались. Туман глушил все звуки, и от этого становилось не по себе.

– Ну и погодка, – проворчала ведьма. – Хоть топись.

Избушка под ней согласно переступила с ноги на ногу – мол, сырость моим суставам вредна. Ядвига машинально почесала её за наличник, и Изольда Андреевна довольно заскрипела.

Первым делом нужно было подоить козу. Козу звали Медуза Горгоновна (потому что взгляд у неё был тот ещё, хоть и не каменный), и характером она обладала прескверным. Каждое утро одно и то же: Ядвига идёт в хлев с подойником, а коза уже стоит в боевой стойке, рога наклонены, копытами землю роет.

– Доброе утро, Медуза, – ласково сказала Ядвига, открывая дверь.

Коза ответила нечленораздельным звуком, средним между блеянием и ругательством, и с ходу боднула ведро. Ведро отлетело в угол.

– Цыц, рогатая! – прикрикнула ведьма. – Я тебя сейчас заговорю, будешь у меня молоко давать со скидкой!

Коза обиженно затрясла бородой и что-то проблеяла на древнегреческом – она в молодости паслась у философов и нахваталась выражений. Ядвига не понимала языка, но интонации были ясны: коза посылала её подальше, желала долгих лет жизни и советовала заняться самообразованием.

– Ладно, договоримся, – вздохнула Ядвига и достала из кармана сухарь, припасённый специально для таких случаев. – На, подавись.

Коза сухарь взяла, но боднуть всё-таки успела – для порядка. Ядвига, ругаясь сквозь зубы, пристроилась с подойником и принялась доить. Молоко полилось тёплое, пенное, с легким оттенком чеснока – коза наелась какой-то дряни на выпасе.

– Опять в огород к Лешему лазила? – спросила Ядвига. – Я же говорила: его чеснок не ешь, он магический, у тебя молоко неделю пахнуть будет.