Попаданка. Эра Пепла

Пролог

Этоутро в деревне выдалось на редкость туманным. Словно сам небесный свод,уставший смотреть на людские деяния, опустил на землю плотную, молочную пелену,пытаясь скрыть то, что произошло на площади минувшей ночью. Туман стелился поземле тяжелыми клубами, цеплялся за плетни, заползал в щели между бревнами,обволакивал каждый дом, каждый сарай, каждую тропинку. Он был густым, почтиосязаемым — его можно было трогать руками, вдыхать, им можно было давиться.

Рассветноесолнце светило слабо, сквозь пелену, разливая по миру не свет, а лишь бледное,водянистое серебро. Но даже этого скудного света хватило, чтобы разглядетьфигуру, что медленно двигалась по главной улице прочь от центра, туда, гдекончались дома и начинались поля, туда, где можно было наконец слиться стишиной и пустотой.

Ришашла.

Она непомнила, как покинула площадь. Как миновала колодец, у которого вчера ещеболтали бабы, споласкивая белье. Как прошла мимо кузницы, где обычно уже с утразвенел молот, а сегодня стояла гулкая, мертвая тишина. Память отказываласьслужить, оставляя лишь обрывки, лишь клочья тумана, сквозь которые прорывалисьдругие, страшные картинки. Те, что она видела на площади. Те, что навсегдаотпечатались под веками.

Её ногивязли в холодной осенней грязи, мерзко чавкали с каждым шагом. Грязь налипалана подошвы тяжелыми комьями, тянула назад, будто сама земля не хотела отпускатьеё, будто деревня вцепилась в подол и тащила обратно, к пепелищу, к столбу, ктому, что от него осталось. Но она не останавливалась. Она шла, не разбираядороги, не чувствуя холода, не видя ничего, кроме этой спасительной тропинки заоколицей.

Она несмотрела по сторонам, но видела краем глаза. Видела всё. Каждую мелочь. Каждоедвижение. Каждое лицо.

Вотлавка Гаврилы. Добротный дом, крепкие ставни, резной конек на крыше —зажиточный мужик, уважаемый. Полгода назад она здесь сидела у постели егомладшего сына, совсем еще мальчишки, что сломал ногу, свалившись с сеновала.Она вправляла кость, накладывала примочки, поила отварами, успокаивала ревущуюмать. Мальчишка теперь бегает, ходит, живет. Теперь Гаврила стоял на крыльцесвоего дома, отвернувшись к стене, будто с большим интересом разглядывалпотемневшие, трухлявые доски. Его широкая спина была прямой и негнущейся. Он необернулся. Он не мог.

— Идёт,— донеслось шипение из-за чьей-то двери. Женский голос, испуганный,придушенный.

Этуженщину, Марфу, Риша помнила очень хорошо. Два года назад та лежала при смерти— родильная горячка сжирала её заживо. Муж уже ладил гроб, соседки выли попокойнице. А Риша пришла, отпаивала травами, читала заговоры, выхаживаласутками без сна. Марфа выжила. Подняла троих детей, родила еще одного. Теперьона шипела из-за двери, не смея показаться на глаза.

Шёпоткатился перед ней по улице, перелетал из-за одного забора к другому, набиралсилу, обрастая подробностями, точно снежный ком.

— Всюжизнь лечила, а своё …

—Увезли ещё ночью.

— Наплощади… Воздух ещё не выветрился. Дымом пахнет до сих пор. Я сама чуть светходила, видела… чёрное всё…

Риша необорачивалась на голоса. Перед её глазами стояла картина пережитого, проступаласквозь туман ярче любого пламени. Дом, в котором она прожила всю жизнь, —пылающий факел, охваченный огнём с четырех сторон сразу. Крики соседей, чтосбежались, но не тушить — стоять и смотреть. Стража в черных плащах, чтовыволокла её дочь на крыльцо. И запах. Запах дыма, что шел с площади, от тогоместа, где час назад свершилось мнимое правосудие.

Этотзапах — дыма и пепла — въелся в кожу, в волосы, в ноздри. Он был теперь частьюеё. Он шел за ней по пятам, пропитывал одежду, выстилал дорогу. Она вдыхала егои не могла надышаться, потому что вместе с ним вдыхала свою вину.

Её рукиболтались вдоль тела плетьми, безжизненные, тяжелые, чужие. Внутри, подрёбрами, там, где раньше жило сердце, не было ничего. Совсем. Ни боли, котораямогла бы вырваться наружу криком. Ни злости, которая могла бы толкнуть нарасправу. Ни отчаяния, которое могло бы заставить упасть прямо здесь, в грязь,и выть на всё село. Одна пустота. Сухая, холодная, выжженная дотла. Эта пустотаи тянула её вперёд, за околицу, прочь от людей, прочь от прошлого, прочь отжизни.

Онаминовала последний дом — покосившуюся, старую избу вдовы Маланьи. Три годаназад Маланья чуть не умерла родами — двойня пошла не так, кровь хлестала,повитуха местная развела руками. Риша приняла у неё те роды, вытащила с тогосвета и мать, и обоих младенцев. Мальчишки теперь бегают, здоровые, шумные,Маланья души в них не чает. В окне мелькнуло испуганное лицо, и резко дернулосьназад, за грязную занавеску, будто обожглось.

Дорогакончилась. Началась тропинка, заросшая жесткой, пожухлой травой, что больнохлестала по ногам, цеплялась за подол, норовила удержать. Туман здесь был ещегуще — он клубился над землей, стелился под ногами, обвивал стволы чахлыхдеревьев, что росли по склонам холма. Риша шла, спотыкаясь о невидимые корни,проваливаясь в ямы, колючки впивались в кожу сквозь тонкую ткань башмаков, ноона не останавливалась. Боль была чужой, далекой, не имеющей к ней отношения.

Она шлав гору. Туда, где на голой скале темнели развалины древнего святилища. Туда,куда все в деревне боялись ходить. Место, о котором старики рассказывалистрашные истории долгими зимними вечерами. Место, где, по слухам, обитало нечтодревнее, холодное, равнодушное к людским мольбам. Место, куда даже охотники незаходили, обходя дальней стороной.

РаньшеРиша тоже боялась. Раньше она обходила этот холм десятой дорогой. Раньше у неёбыло что терять.

Теперьтерять было нечего.

Онавошла в круг древних камней, и воздух резко сменился. Исчез запах грязи и дыма,исчезла сырость осеннего утра. Здесь пахло иначе. Пылью. Вековой, мертвойпылью, что лежала на этих камнях столетиями. Сыростью подземелий, куда непроникает солнце. И тишиной. Такой абсолютной, мертвой тишиной, что ушизаложило мгновенно, будто ватой.

Онастояла посреди развалин, пытаясь разглядеть хоть что-то в полутьме. Сводовпочти не было видно — они терялись где-то высоко, во мраке, поглотившем всёпространство. Стены, сложенные из огромных, грубо отесанных глыб, уходили втемноту. И только один слабый, робкий луч пробивался сквозь щель где-тонаверху, падая на груду булыжников в центре. Свет был настолько жидким, чтопочти не рассеивал тьму, лишь обозначал её присутствие.

Здесь,среди этих камней, не было деревни. Не было площади с черным пятном на местекостра. Не было соседей с их испуганными лицами и виноватыми спинами. Не былозапаха гари. Была только она и эта пустота внутри, что расползалась по телу,заполняя каждую клеточку, каждую жилку, каждую мысль.

Вполной, абсолютной тишине пустота зазвенела в ушах. Высоким, противным,монотонным звоном, от которого хотелось закричать, зажать уши, упасть наколени. Но кричать было нечем. Голос пропал там, на площади.

Ришаподошла к груде камней в центре и опустилась на колени прямо на холодную, сыруюземлю. Холод мгновенно просочился сквозь ткань, впился в кости, сковал колениледяной болью. Она не шевелилась. Просто стояла на коленях, уставившись втемноту перед собой. У неё не было слов. Не было даже мыслей. Один только звонв ушах и пустота.

А потомиз этой пустоты, из самой её глубины, поднялось что-то. Не мысль, не чувство —просто ощущение. Ощущение рук, которые тридцать лет знали вес кореньев илистьев, тепло больного тела, дрожь уходящей жизни. Память о звуке детскогосмеха — её собственного ребенка. Чувство окончательной, бесповоротной потери,которая не умещается в словах, для которой нет меры, нет сравнения, нетутешения.

Всёэто, сжатое в один тугой, невыносимый ком, поднялось из пустоты и вырвалосьнаружу. Не криком — у неё не было голоса. Не рыданием — у неё не было слез.Просто беззвучный, немой вопль, обращенный в темноту, в эти древние камни, вто, что, возможно, обитало здесь.

*Всё. *

Мысльбыла одна. Короткая, как удар ножа.

*Беритевсё, что во мне есть. Все знания, что копила всю жизнь. Всю боль, что сожгламеня дотла. Все слезы, которые я не могу выплакать, потому что их больше нет.Всю пустоту, что у меня внутри, — она ваша. Берите. И сделайте хоть что-нибудь.Спасите. Отомстите — тем, кто это сделал. Тем, кто приказал. Тем, кто возомнилсебя выше чужих жизней. Тем, кто назвал это законом. Я не знаю, что просить. Яничего уже не знаю. Просто сделайте что-нибудь. Пусть моя пустота обретет смысл.*

Ничегоне изменилось. Тишина осталась тишиной. Камни остались камнями. Луч светапо-прежнему падал на груду булыжников, не становясь ярче или теплее.

Ночто-то почувствовалось. Что-то неуловимое, как дуновение ветра, которого здесьне могло быть.

Внимание.

Что-тодревнее и холодное, таившееся в этой темноте столетиями, повернулось к ней. Некак к человеку — как к звуку, как к движению, как к факту. Оно коснулось еёбеззвучного крика своей ледяной, равнодушной сутью. Коснулось — и приняло его.Просто как факт. Как падение камня в бездонный колодец. Камень упал, и тишинапоглотила его, не дрогнув.

Лучсвета погас.

Непостепенно, не затухая — просто исчез, будто его и не было. Стало совсем темно.Абсолютно, непроницаемо, цветом ее пустоты.

Риша недвигалась. Она так и стояла на коленях, не поднимая головы, не открывая глаз.Внутри неё больше не было ничего. Совсем. Ни боли, ни ярости, ни надежды, ниотчаяния. Сделка была совершена. Её пустота обменялась на пустоту другую, болеедревнюю, более полную, более окончательную.

Сколькоона так просидела — минуту, час, вечность? — она не знала. Время здесь не имелозначения.

А вдеревне внизу, когда туман наконец начал рассеиваться и показалось бледное,равнодушное солнце, люди уже говорили. Стоя у своих калиток, кучкуясь налавках, перешептываясь на колодце. И все, как один, поглядывали на тропу, чтовела в гору, к черным камням.

— Ушла,— говорили они, и пряча глаза. — Ушла к тем камням. Прямо на рассвете, я самвидел.

— Ихорошо, — отвечали другие, отводя взгляды. — Может, теперь покой будет.

— Ачего она хотела? Закон есть закон.

— Самавиновата.

— Дачто уж теперь… Ушла — и ладно. Не наше это дело.

Они незнали, что она сделала там, наверху, среди древних камней. Они не знали, чтоона обменяла свою выжженную пустоту на нечто другое. И что это другое, этодревнее и холодное, что дремало в темноте столетиями, уже проснулось. Не дляних. Для тех, кто сделал её пустой. Для тех, кто приказал.

Оно ужесмотрело вниз, на деревню, на мир, на всех, кто был причастен. Смотрело иждало. Потому что сделка была заключена. Потому что пустота внутри однойженщины стала мостом для чего-то, чему не следовало просыпаться.

Ришавсё стояла на коленях в темноте, и тишина обнимала её, становясь единственным,что у неё осталось.

Глава 1

Нина.

Пламя уже небушевало. Его повалили, загнали в угол тонной воды и пены, и теперь изогромной, почерневшей раны девятиэтажки валил только густой, усталый дым. Яспускалась по лестнице, которая больше напоминала мокрую, закопчённую пещеру.Вода хлюпала под ногами при каждом шаге. А в руках я несла самое драгоценное —маленький, лёгкий свёрток, завёрнутый в спасённый из квартиры шерстяной плед.

Девочка. Летчетырех-пяти. Не плакала. Она прижалась к моей груди, спрятав лицо в складкахмоей куртки, и только её тонкие пальчики впивались мне в рукав с такой силой,будто боялись, что мир снова перевернётся. Я шептала ей на ухо успокаивающиеслова:

— Всё,милая, выходим.

Мы миновалипоследний пролёт. Вышли из распахнутой двери подъезда в ноябрьскую ночь,наполненную миганием синих огней. Холодный воздух ударил в лицо, смывая намгновение вкус гари.

В светевечерних фонарей падали первые хлопья снега. Сквозь пасмурное небо виднеласьлуна. Всего секунда тишины, будто все звуки исчезли. И вернули меня в хаос.

Хаос былживым. Перед домом, за жёлтой пластиковой лентой, стояла толпа. Жильцы. Многиеплакали. Кто-то звонил родственникам и в истерике, срывающимся голосом,рассказывал о своей беде. Вспышки фотокамер новостных каналов выхватывали изтемноты лица, полные отчаяния.

Мои ребята,похожие на уставших, закопчённых роботов, сматывали рукава.

Медики всветоотражающих жилетах метались между каретами скорой.

— Сюда! —мой голос прозвучал хрипло, но громко, перекрывая гул.

Мой крикпривлёк внимание. От ближайшей кареты скорой к нам сразу же направилсяфельдшер. Я кивнула ей, осторожно освобождая руки. Девочка не хотела отпускать— её тонкие пальчики вцепились в мою куртку мертвой хваткой. Пришлось мягко, нонастойчиво разжимать их одну за другой, прижимая свёрток к себе, чтобы невыронить.

— Всё,малыш, всё, — шептала я ей, передавая тёплый комочек в протянутые руки.

Фельдшер,женщина лет сорока с усталым и невероятно добрым лицом, приняла ребёнка безсуеты. Её движения были выверенными, спокойными. Она тут же укутала девочку встерильное одеяло, закрывая от ветра и чужих глаз.

— Мамувидела? — тихо спросила она, уже оценивая состояние ребёнка быстрым,профессиональным взглядом.

Я толькопокачала головой. Слов не было.

Фельдшерпонимающе кивнула, её взгляд стал ещё более сосредоточенным.

— Найдём, —коротко и твёрдо сказала она, как будто давая клятву не только мне, но и девочкена ее руках. И, не теряя ни секунды, развернулась и понесла ребёнка к машине.

Я стояла,вытирая тыльной стороной перчатки пот с лица, и смотрела на эту картину.Чувство глубочайшей усталости смешивалось с привычной горечью. Мы спаслимногих. Но дом был мёртв. И для этих людей рухнул целый мир.

— Девушка!Спасательница! — резкий, надтреснутый голос заставил меня обернуться.

К оцеплениюрвался мужчина лет пятидесяти, в накинутом на пижаму пальто. Лицо его былобледным, испачканным сажей.

— Там, на пятом…квартира 47. Там Людмила Ивановна живёт, одинокая. Её никто не видел!

В его глазахбыл ясный, холодный ужас. Я быстро оценила обстановку. Основной пожар был на7,8 и 9 этажах.

— Спокойно. Сейчаспроверим —сказала я ровным тоном и нажала кнопку рации. — Первый, я у входа в 4подъезд. Поступило заявление от жильца, на пятом, квартира 47, возможно,осталась одинокая пенсионерка. Разрешите проверить?

В рациипауза, затем голос нашего командира, Бориса Савельевича:

— Понял.Бери Егора и Макса, идите проверьте. Приём.

— Есть.Егор, Макс, ко мне! — крикнула я. — На пятый, проверить квартиру.

Через минутумы уже поднимались по чёрной, мокрой лестнице. Воздух был густым и едким. Дошлидо пятого. Квартира 47. Дверь была слегка приоткрыта.

— ЛюдмилаИвановна? — крикнул Егор.

Тишина.

Макс упёрсяплечом. Дверь с хриплым скрипом подалась. Луч его фонаря выхватил из темнотыприхожей фигуру на полу, возле самого выхода.

Пенсионерка.Худенькая, в тёплом домашнем халате. Лежала на боку, лицом к двери.

Егор моментальнооказался на коленях рядом с ней, проверяя пульс

— Жива!Пульс слабый, но есть. Надышалась продуктами горения. Макс, носилки и кислород!

Макс рванулобратно на лестницу, его голос в рации докладывал о найденной пострадавшей.

— Нина,осмотри квартиру, — бросил мне Егор.

Я кивнула и,прошла дальше в квартиру. Облупившиеся обои, старый линолеум. На кухне всё былозалито водой. Воздух пах гарью, сыростью и… чем-то ещё. Сладковатым и резким. Ивдруг — треск. Короткий, сухой.

Я резкоповернула голову на звук. Из-под отклеившихся обоев у плинтуса, из старой,чёрной от времени розетки, лизали язычки мелких, голубоватых искр. По полу отнеё тянулся растёкшийся, оплавленный провод. И мой взгляд, как по леске,проследовал за этим проводом. Он вёл к старому, большому, ещё советскомухолодильнику «ЗИЛ», стоявшему в углу.

Ужасобрушился на меня. Я увидела, как от задней стенки холодильника повалил тонкий,едкий дымок. Короткое замыкание. Прогар. Нагрев. В замкнутом пространстве,полном паров масла и хладагента под давлением.

Времяостановилось.

— Сейчасрванёт! — крикнула я парням.

Я не успеладаже обернуться до конца и завершить шаг, как раздался не хлопок, а тяжёлый,утробный **УХХАБ**. Это был звук, который ощущался всем телом. Волна ударила помне, подхватила и швырнула назад, в темноту прихожей.

Я не успелавскинуть руки, не успела издать звук. Спиной с размаху ударилась об стену.Боль, белая и всепоглощающая, взорвалась во всём теле. Голова дёрнулась,ударившись о шлем, и внутри черепа что-то звонко, щёлкнуло.

Тьманахлынула мгновенно. Как падение в глубокий, бездонный колодец. Последнее, чтоя успела ощутить — это вкус. Свежей, бетонной пыли, смешанной с запахом гари.

Где-торядом, раздался глухой удар. Это Егор, бросив носилки, бил кулаком в стену,пытаясь пробиться ко мне сквозь завал.

И в этой тьме, как сигнал тонущего корабля, сквозь шипение и треск помех,ворвался голос командира:

«Нина! Что у вас там случилось? Нина, прием!»

Я слышала его. Слышала так отчетливо, будто он стоял рядом. Но, между нами,уже выросла стена. Стена из боли, ватной тишины и уходящей земли из-под ног.

«Я здесь, Савельич...» — прошептала я одними губами, нечувствуя их. А рация все надрывалась:

«Нина,черт бы тебя побрал, ответь!..»

Савельич кричал так, будто от этого зависела его собственная жизнь.

Это было последнее, что я услышала перед тем, как темнота просто взяла ипоглотила всё.

Глава 2

Тьма.Тишина. И чувство, будто я парю. Нет ощущений в теле, будто у меня его нет.

И вдруг —вспышка. Яркая, разрывающая тьму неровными, рваными когтями. Свет будтовгрызался и боролся с тьмой, давая самому себе шанс на завоевание территории иустановление своих прав. И вот свет приблизился ко мне… коснулся меня… Он тянулменя к себе, пока я не оказалась в его центре — тёплом, как мягкие весенниелучи.

Инеожиданно, будто оплетая невидимое тело бинтами, от кончиков ног, рук и головыначала проходить волна колючих мурашек. В этих мурашках я начинала чувствоватьпальцы на руках и ногах. А вот — уже давление в области головы, спины,конечностей. Будто мурашки вырисовывали моё тело заново, контур за контуром.Давление проходило медленно, постепенно, будто процесс был настолько хрупок,что нельзя было допустить ни одной ошибки.

И тогда —волна. Не тепла. Чувствительности. Резкой, болезненной, как миллион иголок,впившихся одновременно в каждую клеточку. Волна неизвестного мне импульсапробежала под кожей, заставив всё существо содрогнуться. Будто заявив, чторабота завершена.

Слухвернулся первым — в ушах стоял высокий, звенящий гул, но сквозь негопробивался… тихий скрип. Непонятный, ритмичный.

*Где я?*

В памяти,как вспышка, прорезалась картина: пожар, чёрный дым, старая квартира, пенсионеркана полу, искрящийся провод, леденящий ужас, крик «СЕЙЧАС РВАНЁТ!», и…всепоглощающий удар в спину. Взрыв.

*Наверно, яв больнице?*

Но в носударил запах сена. А не антисептика и лекарств. Запах старой, сухой древесины,затхлой пыли дополнял этот резкий, пряный, деревенский аромат.

Сознание,отчаянно цепляясь за логику, споткнулось об этот абсурдный факт. С трудом,будто веки весили тонну, я заставила себя их открыть.

Потолок. Небелый, гладкий, с люминесцентными лампами. Низкий, из грубо отёсанных, тёмныхот времени балок. Между ними — серая, осыпающаяся побелка и густые гирляндыпаутины. Я лежала не в больничной палате, на матрасе койки, а на чём-то жёсткоми неудобном.

Медленно,превозмогая странную одеревенелость в шее, я повернула голову вправо. Комната.Небольшая. Тёмные, бревенчатые стены. Старый, покосившийся шкаф с однойдверцей. Небольшое, грязное оконце. Вместо занавески — обтрёпанный, пыльныйлоскут ткани, через который пробивались слабые, розоватые лучи ещё неподнявшегося солнца.

И звук.Чёткий, пронзительный, разрезающий утреннюю тишину.

—Ку-ка-ре-ку-у-у!

Крик петуха.Яркий, жизненный, не оставляющий сомнений.

*Это ещё чтоза новость? Петух? Это розыгрыш? *

Вот это меняприложило головой. Уже галлюцинирую и слышу то, чего в столичной больнице точноне может быть. Но запах и обстановка вокруг настолько реалистичны, что мнестановится не по себе. Мысли путаются, я не могу выстроить их в логическуюлинию, и это приводит меня в полное замешательство.

Нужно былодвигаться. Проверить реальность. Осторожно, чувствуя, как каждое движениеотзывается глухой, разлитой ломотой во всём теле, я приподнялась на локтях.Подстилка подо мной жёстко кололась даже сквозь тонкую ткань. Я отодвинуладырявую, грубую простыню. Под ней была не клеёнка и не матрас. Было СЕНО.Спрессованное, жёлтое, пахнущее летом и пылью.

*Что за …? *

Паника,холодная и нарастающая, сжала горло. Я аккуратно села на краю и коснуласьбосыми ступнями пола. И дёрнулась, вскрикнув от неожиданности. Пол был ледяным.Не прохладным, а обжигающе холодным, как лёд зимой. Я замерла, глядя вниз.

На ноги.Худые. Очень худые. С резко выступающими косточками голеностопов и синеватымивенами на подъёме. Не мои ноги. Мои ноги были сильными, с тренированнымиикрами, со шрамом на левой лодыжке от старого ожога. На этих шрамов не было.Только грязь и мелкие ссадины.

*Что происходит?*

Я рукаминакрыла лицо, мысленно сказав, что это нереально, видимо, я сильно удариласьголовой. Но в какой-то момент осознала, что руки, а точнее ладони, слишкомкостлявые и холодные. Я отдернула их от лица и посмотрела: тонкие, почтипрозрачные кисти с длинными, некрасивыми худыми пальцами. Коротко, неровноостриженные ногти, под которыми засохла чёрная земля. На костяшках — заживающиессадины, на ладонях — жёсткие, грубые мозоли, но не от пожарного рукава. Отчего-то другого.

*Нет. Этонереально. Что за шутки у моего мозга? * — горько подумала я.

Снаружи,совсем близко, мычит корова. Долгий, неторопливый, сонный звук. А следом —скрип колодезного журавля и плеск воды. Терпению пришёл конец. Надо былоувидеть. Увидеть всё.

Я аккуратно,игнорируя холод, встала на эти чужие, дрожащие ноги и сделала несколько шагов кокну. Каждый шаг был ватным, будто я отвыкла от ходьбы. Подойдя, я отодвинулагрязный тряпичный занавес, и то, что увидела, заставило меня замереть, дыханиеостановилось.

Деревня.Самая настоящая. Крыши из соломы, почерневшие трубы. Несколько десятков низких,покосившихся изб с невысокими плетнями вместо заборов. Из труб некоторых поднималисьтонкие струйки дыма. Напротив моего окна стоял дом побольше, возле негоздоровенный мужик в простой рубахе и штанах, заправленных в сапоги, с размахуплескал на лицо ледяную воду из деревянного ушата. Он отряхнулся, громкофыркнул и вытер лицо подолом рубахи.

Мимо,плетясь с двумя деревянными вёдрами на коромысле, шла женщина в длинном,тусклом платье и платке.

— Здравыбудь, Родж! — крикнула она мужику.

— Здорово,Арин! — буркнул он в ответ, даже не оборачиваясь.

Я водилавзглядом по улице. Не было ни одного фонаря. Ни намёка на асфальт — толькоутоптанная, рыжая от глины земля с глубокими колеями. Ни проводов, ни антенн,ни машин. Ничего не указывало на современную цивилизацию.

В шоке яотшатнулась от окна. Поясницей ударилась о хилый стул, на спинке котороговисели серое платье и грязный платок.

*Где я?Дыхание участилось. Что это за место? * — Голова кружилась, в глазах темнело.

Я началаосматривать комнату, и мой взгляд зацепился за зеркало. На стене возле дверногопроёма висело небольшое, овальное зеркальце в потёртой деревянной раме. Онобыло грязным, покрытым пятнами и паутиной, но отражало.

Меняпотянуло к нему, как магнитом. Я подошла, затаив дыхание, и замерла.

В зеркале наменя смотрела молодая девушка. Лет восемнадцати, максимум — *мне же двадцатьсемь*. Лицо — бледное, исхудавшее до тени, с впалыми щеками и резко очерченнымискулами. Под глазами — тёмные, почти фиолетовые круги. Большие, карие глазаминдалевидной формы — *у меня глаза голубые* — смотрели с выражением немого,животного ужаса. Растрёпанные, грязно-каштановые прямые волосы — *мои былирыжими и кудрявыми* — спадали на узкие, худые плечи. На ней — длинная, грубаярубаха из небелёного полотна, чужая, уродливая.

Я медленно,дрожащей рукой, подняла ладонь и коснулась щеки. Холодная, чужая кожа. Твёрдаякость под ней. В зеркале отражение повторило движение с жуткой точностью.

— Нет… —хриплый шёпот сорвался с моих — её? — губ. — Этого не может быть. Это не я.

Но память,уже не моя, а какая-то чужая, рваная, начала подкидывать обрывки. Вспышка: смехмужчины с добрыми, усталыми карими глазами, запах масла и металла. *Папа…*Другая: голодная пустота в животе, пустой деревянный стол и тяжёлый, осуждающийвзгляд женщины с тугой седой косой. *Тётя Нурсил…* Третья: давящее одиночествов этой самой комнате, когда тишина звенит в ушах, а кричать нельзя.