Попаданка. Эра Пепла

Глава 3

Стук в дверьбыл как удар грома в тишине, не оставляя времени на сонные грёзы. Этот звукпронёсся по моим — нет, по её нервам, словно электрический разряд. Голос затолстыми досками — молодой, грубый, пропитанный раздражением до самого дна —заставил всё внутри сжаться в ледяной, болезненный комок. И это было не моё«всё». Это тело, тело Ониры, отозвалось без моего ведома и желания: сердцеёкнуло где-то в горле, забилось неровно и часто, дыхание спёрло так, что в ушахзазвенело. Мышечная память страха. Оказывается, страх может жить не только вдуше, но и в мышцах, в самой плоти.

— Онира!Выходи! — пауза, напряжённая, как туго натянутая тетива, затем взрыв с новойсилой: — Иначе я сам зайду!

Мозгзаработал с ошеломляющей чёткостью. Я подошла к двери, не открывая её.

— Минуту! —мой голос прозвучал хрипло, неестественно. — Я не одета.

Тишина задверью. Не одобрительная, но и не возражающая. Значит, минута у меня есть.

Яотшатнулась от двери, и взгляд метнулся по комнате, выискивая что надеть.Увидела тот самый хилый стул, об который я ударилась поясницей. И вспомнила: наего спинке висело платье. Я подошла и взяла его в руки. Грубая, колючая тканьвпивалась в кончики пальцев. Длинное, темно-серое, самого простого, прямогопокроя, пахнущее пылью, дымом и тяжёлым, кислым потом. Рабочее платье. Когда ясняла его со стула, на пол бесшумно упал небольшой квадрат из такой же грубойткани — грязный платок, видимо, для головы. Деревня, солнце, пыль, грязь — всёскладывалось в жёсткую, безрадостную логику.

Я быстростянула рубаху, и надела платье. Ткань неприятно касалась кожи, кололаподмышки. Не раздумывая, я направилась к зеркалу, чтобы повязать платок, убравспутанные, грязно-каштановые пряди под него. И уже подходя к двери, поняла — ябосая. Стопы остро чувствовали холод и шероховатости дощатого пола. А гдеобувь? И есть ли она вообще?

Яобернулась, посмотрела в сторону стула — рядом ничего. Взгляд метнулся обратно,к двери. И там, рядом с порогом, на полу, стояла пара стоптанных, крестьянскихбашмаков из толстой, жёсткой кожи на тонкой, почти стёршейся подошве. Хорошо.Хоть что-то. Я подошла, надела их. Они были жёсткими, неудобными, натираликосточку у большого пальца и немного великоваты. Но это всё равно было лучше,чем босиком. Бесконечно лучше.

С обувью наногах я вернулась к двери. Сделала глубокий, почти истеричный вдох. Прохладараннего утра, пробивавшаяся сквозь щели, щекотала кожу даже сквозь грубую тканьплатья. Я отодвинула простой деревянный засов, взялась ладонью за массивную,холодную железную скобу вместо ручки. Ещё один вдох, уже последний передпрыжком в неизвестное. И потянула.

Тяжёлаядверь, подавшись, издала резкий, дребезжащий визг, заставляя содрогнуться.

На пороге,залитый первыми, косыми и уже тёплыми лучами солнца, стоял парень. И тут же,без моего вызова, память Ониры услужливо, почти добродушно подкинула мнеинформацию о нём. Джак. Двадцать два года. Двоюродный брат Ониры. Тёмно-русые,неопрятные волосы. Глаза серо-голубые, маленькие, глубоко посаженные в щекастомлице с низким, упрямым лбом. Коренастый, с широкими, накачанными плечами, онказался вырубленным из куска дуба. А на его лице вечное недовольство уже успеловырезать жёсткие, преждевременные складки у губ и на лбу. Его взгляд — быстрый,оценивающий, лишённый любопытства — скользнул по моему платью, по платку, по лицу.В его глазах не было ни капли тепла или родственного чувства. Лишь привычное,укоренившееся презрение и спокойная, неоспоримая власть.

— Выспалась,принцесса? — бросил он, не дожидаясь ответа, и где-то в глубине чужогосознания, как отголосок, всплыло воспоминание: как маленькую Ониру с нежностьюи гордостью так называл её отец. Слово, ставшее язвительной насмешкой. — Вали,быстро к телеге.

Онразвернулся на каблуке своего крепкого сапога, не удостоив меня ещё однимвзглядом, и зашагал прочь тяжёлой, уверенной походкой. Я, на автомате, щёлкнуладеревянной щеколдой, закрывая теперь уже «свой» дом, и пошла за ним, стараясьне отставать, увязая в размокшей после ночной росы земле. Холодная грязь подтонкими, почти не защищающими подошвами заставляла семенить быстрее.

И пока я шлаза его широкой, не знающей сомнений спиной, в голове, поверх собственного хаосаиз неверия и паники, начали медленно всплывать, как со дна тёмного пруда, чужиекартинки. Не мои. Её. Ониры.

*Девочка,лет девяти-десяти. Она стоит на этом самом пороге, тонкими пальцами вцепившисьв косяк, и смотрит, как соседские мужики выносят на улицу длинный, грубый ящик,сколоченный из тёса. В доме ещё пахнет травами, которыми лечили ее отца, ичем-то тяжёлым, окончательным, чего она не понимает, но чувствует кожей. Папабольше не проснётся. Не засмеётся своим грудным смехом. Не поднимет её на рукии не назовёт «принцессой». Огромная, тихая, всепоглощающая пустота медленнозаполняет мир, делая его плоским и бесцветным. *

*А потомпоявляется она. Тётя Нурсил. Сводная сестра отца, о которой девочка раньше лишьслышала редкие упоминания. Сухая, холодная, с острым, как серп, взглядом,который будто взвешивает всё на вес медяков. И её сыном Джаком, уже тогдарослым и смотрящим на мир с наглой усмешкой. *

*Ещёкартинка, острая, как осколок стекла, вонзившийся в память: тётя Нурсилметодично копается в отцовском сундуке. Вытаскивает его лучшую, праздничнуюрубаху, добротные, почти новые сапоги, дорогой ему набор стамесок и резцов.«Мужчине в хозяйстве пригодится», — говорит она ровным, лишённым интонацииголосом, отдавая всё Джаку. Мальчишка, уже тогда коренастый и сильный,самодовольно ухмыляется, примеряя сапоги. Девочка молча смотрит из щели впритворённой двери, сжав кулачки так, что короткие ногти впиваются в ладони докрови. Внутри — ледяная, беспомощная ярость и чувство чудовищной, душащейнесправедливости, на которую у неё нет ни сил, ни права. *

Ледянаяволна ненависти, острой и кристально чистой, прокатилась по мне, заставивсжаться желудок. Это была не моя ненависть. Это была глухая обида и горькая,невыплаканная горечь самой Ониры, всколыхнувшиеся где-то в тёмных глубинахэтого тела, которое я теперь занимала без спроса. Осиротевшая в девочка, и как всамых мерзких традициях — «заботливые» родственнички, пришедшие не утешить, аподобрать остатки. По этим внезапным, чужим эмоциям я уже понимала главное:здесь, в этом доме, с этими людьми, лучше быть тихой тенью и помалкивать, чтобыони не заподозрили подмену.

Я шла и покапле, по крупице понимала своё положение всё яснее. Я в чужом теле. Вокругменя мир, который пахнет навозом и дымом, а не бензином и бетонной пылью.Возможно, я перенеслась в прошлое? Безумная, фантастическая мысль пронеслась вголове, но я тут же отогнала её, зажала в угол сознания. Нет. Нельзя цеплятьсяза это. Пока что информации катастрофически мало, а строить теории — верныйпуть сойти с ума.

Но если этимродственничкам было наплевать на живую, настоящую Ониру, значит, вот он, мой маленькийшанс. Тётя Нурсил не была близка с племянницей, не знала её, и ее привычек.Если я буду осторожна, не стану лезть с вопросами — тем более я была уверена,что «добрая тетушка» не станет утруждать себя ответами вдруг ставшей любопытнойдо чего-то Онире, буду вести себя как обычно — покорно, незаметно, с опущеннымиглазами — у меня есть шанс не выдать себя с головой в первые же сутки.

Я подошла ктелеге. На облучке, к нам спиной, сидела та самая женщина с тугой, как верёвка,седой косой, уложенной в твёрдый, не допускающий непослушания узел на затылке.Тётя Нурсил. Она не обернулась, не пошевелилась. Её спина, даже сквозьдомотканую одежду, выглядела прямой и негнущейся, словно железный прут.

Не дожидаясьприказа, я забралась в кузов телеги, уселась на жёсткие доски, поджав под себяхолодные ноги. Джак, не глядя на меня, фыркнул, взгромоздился рядом с матерью,взял вожжи. Лошадь, почуяв движение, напряглась. Телега с глухим скрипомнесмазанных осей и стуком колёс тронулась, подпрыгивая на первых же ухабахдороги. Я закрыла глаза на секунду, пытаясь собрать в кулак рассыпающиесямысли, заглушить панический гул в ушах.

*Я — НинаСоколова. Сейчас я нахожусь в неизвестном месте, и почему-то — в теленеизвестной мне девушки по имени Онира.* Делая глубокий вдох и вдыхаяневероятно чистый, колючий от прохлады раннего утра деревенский воздух,пахнущий дымом, навозом и прелой соломой, я дала себе первую, чёткую установку:во-первых, собрать как можно больше информации, понять, где я и что это заместо. Во-вторых, собирать эту информацию нужно максимально аккуратно, чтобы неподвергнуть себя лишней опасности. В-третьих, выжить. Просто выжить. Всёостальное — потом.

Открывглаза, я заставила себя начать анализировать. Первый и самый очевидный объектдля изучения — деревня, по которой наша телега теперь размеренно катилась. Ивторой, не менее важный вопрос, который висел в воздухе: а куда, собственно,это мы с самого утра, едва взошло солнце, едем?

Глава 4

Телегадвигалась неспешно, лошадь брела усталой рысцой. Каждый камень на разбитой дорогеотдавался в моих костях глухой болью, но уже не такой острой — тело, кажется,начинало привыкать. Я сидела, стараясь не подпрыгивать слишком сильно, ивпитывала каждую деталь, как губка, пытаясь найти хоть какую-то зацепку.

Деревнядавно проснулась. Мы проезжали мимо домов, и жизнь здесь текла в непривычном,медленном ритме. Женщины в темных платьях и платках выносили во дворыдеревянные ушаты, подвязывали коз у плетней. Мужики в простых рубахах грузилина телеги мешки. Дети носились между избами, играя в салки с палками. Их смех,звонкий и чистый, наконец-то пробился сквозь утреннюю тишину. У одной завалинкимальчонка лет пяти с восторгом кормил крошками горстку кур, и я невольноулыбнулась. Простота этого момента согревала душу, словно лучик солнца сквозьтучи.

И всё же —ни одной знакомой детали. Мои глаза метались впустую. *Столбы.* Я искала хотьодин. Электрический, телефонный. Но над крышами тянулось только чистое утреннеенебо да дымки из труб. Ни проводов, ни линий. И тем более фонарей не было. Хотяя это заметила сразу, еще когда выглядывала в окно из дома, в котором очнулась.Тогда это показалось странным, но не пугающим. Скорее, завораживающим — какбудто время здесь текло по иному руслу.

*Инфраструктура.*Никаких магазинов. Ни кафе, ни забегаловок. Ни асфальта. Только утоптаннаяземля, блестящая от росы. Дорога дышала — на ней оставались следы от колёс, ноги копыт, будто огромная, неторопливая летопись, написанная самой жизнью.

*Технологии.*Это было самым удивительным. Я всматривалась в руки людей. Ни у кого не былотелефонов. Вместо этого — плетёные корзины, гладкие от времени вёдра, блестящиена солнце серпы. Руки, сжимающие вожжи. Не было на улицах велосипедов, неговоря уже о машинах. Всё, что двигалось — это телеги да пешеходы. Я чувствоваласебя попавшей на историческую реконструкцию, такую живую и точную, что духзахватывало. Это пахло свежим хлебом, дымом и влажной землёй. Запах был честными прямым, без химической примеси.

В самомконце деревни, на пригорке, стояло большое здание из тёмного кирпича. Оновыделялось на фоне бревенчатых изб. У его массивных деревянных ворот стоялидвое мужчин в одинаковой, тёмной, не крестьянской одежде. Стража? Память Онирымолчала, но в груди ёкнуло — не страх, а настороженное любопытство. Что они охраняют?Я быстро отвела глаза, решив не привлекать внимания. Инстинкт подсказывал: покаты здесь новичок, лучше наблюдать, а не задавать вопросы.

Когдапоследние дома остались позади, я с надеждой уставилась на дорогу вперёд.Может, за деревней… Но нет. Только грунтовая дорога, уходящая меж полей иперелесков. Ни асфальта, ни знаков. Дорога-странница, ведущая в неизвестность.

Тогда яподняла голову к небу. Чистому, бездонному, синеющему к зениту. Я искала хотьнамёк. След самолёта. Белую полосу. Но небо было пустым и безмолвным. Тольковысоко парили какие-то крупные птицы, да пара ласточек стрелой пронеслась надсамой землёй. *Нет авиации.* От этой мысли стало немного неуютно, будто мирстал меньше, тише, но в то же время грандиознее в своей первозданной чистоте.

Вдалеке, укромки леса, я увидела пастуха — подроска лет четырнадцати-пятнадцати вбольших, не по размеру, сапогах. Он посвистывал, покрикивал на небольшое стадокоров, ловко щёлкая длинным кнутом, который в его руках казался не орудием, апродолжением воли. Картина была настолько цельной и гармоничной, что язасмотрелась. Он уловил мой взгляд и, смущённо покраснев, отвернулся, подгоняякоров. Здесь своя красота, суровая и настоящая.

Телегасвернула за поворот, и передо мной открылся вид, от которого дыхание на мигостановилось.

Поля.Бескрайние, уходящие к самому горизонту. Они были не унылыми, а просто…разными. Зелёные, бурые, только что вспаханные — огромное лоскутное одеяло,сшитое заботливыми руками. И на них, согнувшись, работали люди. Много людей.Сотни.

Присмотревшись,я поняла, что в основном это были женщины и девушки. Все в простых, практичныхплатьях, с платками на головах. Они пололи, рыхлили землю, таскали корзины. Ихдвижения были хоть и усталыми, но полными привычной ловкости. Между рядамиразмеренно ходили мужчины — они не похожи на надзирателей, вид у них как усмотрителей, но есть одно, но. В руках у них были плети. Холодок прошелся вдольпозвоночника, зачем им плети? Я окинула взглядом окружающих людей, но никого непытали и тем более не наказывали, значит для устрашения плети? Или все же… Онивисели на поясах или были зажаты под мышкой, пока не использовались по прямомуназначению. От этой мысли стало не по себе, но паники не было. Была трезваяоценка: наказание здесь строже, чем я привыкла.

Телегаостановилась на краю поля. Тётя Нурсил, не оборачиваясь, бросила через плечоголос, в котором слышался приказ:

— Берилопату, Онира. Работа не ждёт.

Неприятно, ине привычна к такому общению, но я послушно слезла. Подошла к кузову. Тамлежала лопата. Не лёгкая, а солидная, с широким железным совком и длинным, гладкимчеренком. Я попыталась её поднять. Для тела Ониры, у которой явно было сильноеистощение организма, она была тяжёлой, но не невозможной. Мускулы дрогнули, новыдержали. «Справимся», — подумала я про себя и про это незнакомое тело.

Вытащивлопату, я пошла вслед за «заботливой тётей». Каждый шаг по рыхлой земле давалсяс усилием. А в голове, поверх усталости и лёгкого смятения, чётко и яснозагорелась первая, самая важная цель: **узнать**. Узнать всё об этом месте. Ачто может быть лучшим источником информации, чем женские коллективы? Да, это,конечно, не интернет, но хоть что-то. Я заметила, как женщины на соседнихделянках перебрасывались короткими фразами, украдкой переглядывались. Там былажизнь, были связи. Туда нужно было встроиться.

Тётя Нурсилмахнула мне рукой, указывая на узкую, необработанную полосу земли.

— Вот твойучасток. Вскопаешь до полудня. Неглубоко, на штык. Поняла?

Я кивнула,перехватывая лопату покрепче. Обернулась и направилась в сторону, куда указалатетя Нурсил. Что значит «на штык»? Это сколько? Я ж совсем ничего не знаю оземледелии. Я родилась и жила в столице. Что же делать? Паника, тупая ибесполезная, попыталась подобраться к горлу. Я вжала её внутрь, заставила себядышать ровно. Посмотрела на соседку слева — женщину лет тридцати, которая, неподнимая головы, ритмично и легко вгоняла лопату в землю, отворачивала пластземли. Глубина была примерно по колено лопате. «На штык» — значит, на всю длинужелезного совка. Ладно. Могу повторить. Может, не так быстро, не так ловко, носмогу.

Я уперлалопату в землю, наступила на край совка ногой, чувствуя сопротивление плотнойпочвы. Первый пласт с хрустом перевернулся, обнажив влажную, тёмную землю.Запах свежей почвы ударил в нос — терпкий, насыщенный, живой. Это было тяжело.Мои руки дрожали от непривычного усилия. Но это было начало. Первая борозда вмоей жизни. И пока я копала, я слушала. Слушала отрывистый разговор двух женщинчерез ряд, слышала, как одна жаловалась на боль в спине, а другая советовалаприложить к пояснице лист лопуха после работы. Слышала, как обсуждали, не будетли к вечеру дождя. Простые, бытовые, жизненно важные вещи. Это и была перваяниточка. Первая крупица понимания. Остальное, надеялась я, придёт вместе спотом и усталостью, которые, как ни странно, начали ощущаться почти как свои.

Интересно, асколько длится рабочая смена?

Глава 5

Лопатаврезалась в землю с мягким стуком, отдаваясь в костяшках рук. Я копала.Методично, почти механически, но мой разум работал без устали. Мой мозг,отточенный на быстрой оценке обстановки, сканировал окружение.

Смотрители.Их было трое.

Они нестояли над душой. Они размеренно прохаживались по границам поля, их взглядыскользили по работающим без злобы. Скорее, с деловым интересом. Один из них,помоложе, что-то крикнул группе парней, таскающих бочку, и те рассмеялись.Громко, открыто. Никакого страха в ответ — только ухмылки и ответные шутки.

Я увидела,как рыжеволосая девушка с соседней грядки, вытирая лоб, перебросилась пару фразамис тем самым молодым смотрителем. Она улыбалась. Он в ответ что-то сказал, и еёсмех прозвенел по полю — звонко и свободно. Между ними пробежала искра — неподчинения, а простого человеческого общения. Так общаются люди, которыеуважают друг друга. Старый страх Ониры, живший в глубине памяти, попыталсяпошевелиться, но я его заглушила. Рано судить. Мир явно был сложнее и светлее,чем рисовало её испуганное воображение.

Жаждаподступила внезапно, пересохшее горло сжала спазмом. Я увидела бочку с водой иобщую деревянную кружку на цепи. Подошла. Вода была прохладной, с лёгким,свежим привкусом дерева. Я пила большими глотками, и это было прекрасно —просто, как сама жизнь.

И тут меняосенило.

Воздух. Онбыл тёплым, влажным, пахнущим почками и молодой травой. Весна. Я замерла скружкой у губ. Последнее, что я помнила из своей жизни— холодный ноябрьскийветер и первый снег. Ноябрь. А здесь... Весна. Я окинула взглядом поле,покрытое первой зеленью. Похоже на середину или конец апреля. Разрыв во времениударил по сознанию, заставив сердце учащённо биться. Я не просто в другом теле.Я в другом времени года. Возможно, в другом году. Меня перенесло во времени.Мысль о том, что всё вокруг — настоящее прошлое, на миг затуманила зрение.Какой сейчас год? И как… как такое возможно?

Я сглотнула,поставила кружку на место, заставив руки не дрожать. Фокус. Нужнофокусироваться на деталях, а не на шоке, который пытается захлестнуть.

И тут яуловила женские голоса — тихий пере шёпот.

Две женщиныпостарше стояли чуть в стороне. Они не смотрели друг на друга, но их шёпот былотчётливым.

— ...в Дорике. Ещё одну проклятую вычислили.

— Мать пресвятая, помилуй... Когда ж это закончится?

Проклятые.

Словоповисло в воздухе — холодное, колючее, чуждое весенней неге. Не «больные». Не«умирающие». «Проклятые». Оно звучало как окончательный приговор, высеченный накамне.

Но мойрациональный ум, мой старый, верный защитник, тут же зашевелился, началсудорожно искать рациональное зерно. Я оглядела простую одежду людей, грубыеинструменты, весь этот уклад. Общество, судя по всему, было средневековым илиблизким к тому. А в такие времена любая серьёзная болезнь, любая эпидемия,могла с лёгкостью считаться проклятием. Чума, оспа, холера… Да, я помнила, какв школе нам рассказывали: человечество, не имея ни микроскопов, ни знаний онастоящих причинах болезней, объясняло их «карой небесной», «наваждением»,«проклятием» за грехи. Так было проще. Так было страшнее, но понятнее.

Пока непоявились микроскопы, антибиотики, вакцины, всё необъяснимое и смертельноелегко обрастало мистическим ужасом. Здесь, в этом мире, где не было и намёка нацивилизацию в моём понимании, этот механизм работал в полную силу. Что-то нетак с человеком? Несёт угрозу? Непонятно, как лечить? Значит, он «проклят».Логика была простой, беспощадной и, что самое ужасное, — не лишённой своегожуткого смысла.

Солнце почтиподнялось к полудню, и его лучи стали ласково припекать. Вдруг — плавноедвижение. По всему полю люди стали откладывать инструменты, отряхивать руки иединым потоком направляться в одну сторону. Туда, где вдалеке стоял большойшатёр из светлого полотна. Я видела его краем глаза утром, но не придалазначения.

Похоже,перерыв или конец смены. Ясно.

Я вытащилалопату из земли, отряхнула лезвие и присоединилась к общему движению. Шла,чувствуя приятную усталость в мышцах, но любопытство пересиливало. Что там, подшатром? Выдача пищи? Учет?

Я шла втолпе, среди запахов земли и травы. Взгляды людей иногда останавливались намне, но быстро отводились — без неприязни, просто с обычным любопытством. Ябыла здесь как все. И это, как ни странно, давало чувство временнойбезопасности. Пока я одна из многих — я невидимка.

Шатёрприближался. Он оказался светлым и просторным. Под его пологом царила мягкаятень, слышался оживлённый, но спокойный гул голосов. Сердце забилось отпредвкушения. Сейчас я увижу немного больше. Сделаю ещё один шаг к пониманиюэтого мира.

Сжимаяв ладонях черенок лопаты, я сделала последние шаги и ступила подспасительную сень

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.