Спектр пяти башен
Лиан встал, подошёл к шкафу. Достал старую книгу - единственную вещь, которая осталась от брата. Брат любил читать. Говорил, что в книгах есть что-то живое, чего нет в терминалах.
Между страниц лежал клочок бумаги с номером доступа.
Брат дал его ему за день до того, как его забрали. Сунул в руку и шепнул: «Сохрани. Если я не вернусь - может, пригодится». Лиан тогда не придал значения. Спрятал в книгу и забыл.
До сегодняшнего дня.
Он посмотрел на номер. Пятнадцать символов. Доступ к закрытому архиву.
- Прости, брат, - шепнул Лиан. - Я не хотел лезть. Я правда не хотел. Но теперь придётся.
Он сунул бумажку в карман и вышел в коридор.
Ночью Синяя башня становилась совсем мёртвой.
Лампы горели вполовину яркости, коридоры пустовали, даже вентиляция гудела тише. Лиан шёл быстро, но без спешки. Если бежать - привлечёшь внимание. Если идти спокойно - никто не спросит.
Он прошёл в лабораторию, сел за терминал, оглянулся. Никого.
Ввёл код.
Доступ открылся.
Перед ним был архив. Огромный, многослойный, с данными за триста лет. Лиан никогда не видел столько информации в одном месте. Базы данных, отчёты, видео, логи.
Он начал с энергопотребления.
График за три века - ровная линия, почти без колебаний. Кроме одного места.
Резкий скачок вверх. Потом обвал.
Дата - день Катастрофы.
Лиан всмотрелся. За сутки до обвала - аномальный рост. Кто-то жёг энергию в промышленных масштабах. Реакторы работали на пределе, выжимая максимум.
Зачем?
Он полез глубже. Нашёл логи - кто-то специально разгонял систему. Команды шли из центра. От самого Хромоса.
А потом - обрыв. Ровно в момент Катастрофы все данные исчезали. Часть логов была повреждена, часть - стёрта намеренно.
Лиан перешёл в раздел видео. Тысячи файлов. Даты - старые, очень старые. Некоторые трёхсотлетней давности.
Он открыл первый.
Качество плохое, изображение дрожит, звук отсутствует. Но видно: пустошь. Не серая, не мёртвая - зелёная. Леса, поля, небо. Чистое, голубое небо.
Лиан смотрел, не дыша. Он никогда не видел такого. По щеке прокатилась слеза. Слишком это цепляло за душу. Никто из его поколения не видел. В архивах Синей башни были только тексты, только цифры. Никаких картинок.
А здесь - трава. Деревья. Облака.
Потом - взрыв. Столб огня, ударная волна, камера гаснет.
Лиан открыл следующий файл.
Снова пустошь, но уже знакомая - серая, мёртвая. Такая же, как сейчас. По руинам бредут фигуры.
Они двигались медленно, неуклюже. Не как звери - как люди, которые забыли, как бегать. Которые уже не помнят, зачем бежать.
Один подошёл ближе к камере. Лиан увидел лицо - искажённое, покрытое наростами. Кожа серая, глаза запавшие, на скулах твёрдые шишки. Но глаза... в глазах не было звериной пустоты. Там было что-то другое. Тяжёлое. Усталое. Человеческое.
Камера выключилась.
Лиан открыл следующий файл. Дата - пять лет назад.
Группа существ у разрушенной стены. Они не нападали, не охотились. Они просто стояли.
Один чистил ржавый нож - долго, тщательно, как чистят инструмент, которым дорожат. Движения были медленными, но осмысленными. Палец проводил по лезвию, проверяя остроту.
Другой смотрел на небо - на серое, грязное небо, из которого десятилетиями не падало ничего, кроме пепла. Он сидел неподвижно, задрав голову, и смотрел. Минуту. Две. Пять. Просто смотрел. Будто ждал, что однажды оттуда упадёт что-то другое.
Третий перебирал какие-то предметы - в них угадывались остатки человеческих вещей: тряпки, куски пластика, ржавая кружка, детская игрушка без головы. Он сортировал их. Раскладывал по кучкам. Зачем?
Лиан смотрел на них и не мог отвести взгляд.
Они не звери. У них есть привычки. Ритуалы. Остатки того, что было до.
Они были людьми.
Он открыл ещё одно видео. Ещё. Ещё.
Везде одно и то же. Существа, которые живут там, за куполом. Они не бегают стаями, не воют на луну. Они существуют. Медленно, тяжело, но существуют.
На одном видео двое сидели у костра - настоящего костра, из обломков дерева. Они не ели, не грелись - просто сидели. Рядом. Вместе.
На другом - фигура стояла на коленях перед грудой камней. Молилась? Вспоминала? Хоронила?
На третьем - существо держало в руках кусок ткани, прижимало к лицу, вдыхало запах. Ткань когда-то была синей.
Лиан закрыл видео.
Руки не дрожали. Внутри было холодно и пусто.
Он копировал файлы на личный носитель. Не для того, чтобы кому-то показать. Для себя. Чтобы помнить. Чтобы не сойти с ума.
Хромос врёт. Всё это время врал.
Твари - это люди. Те, кого списали. Те, кто выжил там, где выжить невозможно.
Они не нападают просто так. У них есть причины. Месть. Голод. Отчаяние. Может быть, они просто хотят вернуться домой.
Брат искал это. Брат нашёл. За это его забрали.
Лиан посмотрел на экран. В папке остался последний файл. Самый старый. Дата - день Катастрофы.
Он не решился открыть.
Пока.
Он вышел из лаборатории под утро. Коридоры всё так же пустовали, лампы всё так же горели вполсилы. Лиан шёл и считал шаги.
От лаборатории до лифта - сто двадцать. Лифт до его уровня - сорок семь секунд. От лифта до поворота - сто восемьдесят. От поворота до комнаты - двести тридцать.
Всё те же цифры. Всё тот же мир.
Но теперь он знал.
Он вошёл в комнату, лёг на кровать, уставился в потолок.
В голове крутились кадры: зелёная пустошь, взрыв, существо с ржавым ножом, двое у костра, глаза, в которых было что-то человеческое.
И мысль, тяжёлая, как бетонная плита:
Если они были людьми - кто же мы? Те, кто их убивает?
Он повернулся на бок. На полке, в углу, стояла пустая рамка.
- Ты знал, брат, - прошептал Лиан. - Ты знал. И они тебя забрали.
Тишина.
- Я не знаю, что делать. Но молчать больше не могу. Не после того, что видел.
За окном серел рассвет. Синяя башня просыпалась - бесшумно, стерильно, как всегда. Где-то в коридорах уже начали двигаться люди. Рабочий день начинался.
А Лиан лежал и смотрел в потолок.
Скоро придётся открыть тот последний файл.
Скоро придётся решить.
Скоро.
Он закрыл глаза.
В нагрудном кармане, ближе к сердцу, лежал носитель с правдой. Той самой, за которую убили брата.
Лиан не знал, что будет делать дальше. Но знал одно: прежней жизни больше нет.
Как и у Рэя.
Как и у всех, кто однажды увидел.
Глава 3 "Зеленый"
Она проснулась за минуту до сигнала. Всегда за минуту. Тело само знало время, но часы везде напоминали о нём - на стене, на терминале, на экране расписания. Система не давала забыть: каждая минута принадлежит ей.
Вела открыла глаза и несколько секунд смотрела в потолок, разглядывая тонкую паутину трещин в бетоне. Кто-то из старых техников говорил, что эти трещины появились ещё в первые годы после Катастрофы. Триста лет назад. С тех пор их замазывали десятки раз, но они всё равно проступали снова. Как память. Как то, что не уходит.
Комната оказалась вполне просторной - настолько, насколько это вообще возможно в Зелёной башне. Койка заправлена по стандарту, тумба привинчена к полу, шкаф для формы, терминал на стене. Ничего лишнего. Всё функционально, всё подчинено распорядку. На подоконнике - пустой горшок.
Раньше там стоял цветок, который дала напарница. Говорила, что вырастила из семечка в лаборатории. Настоящий, живой, с зелёными листьями. Вела поливала его месяц, но потом он засох. Слишком мало света в Зелёной башне. Слишком мало жизни для того, что должно расти. Напарница тогда сказала: «Не расстраивайся. Здесь даже люди чахнут, не то что цветы». Вела запомнила эти слова, хотя не придала им значения. Тогда.
Она села, провела ладонью по лицу. Кожа сухая, под глазами тени. Спала плохо. Сны в последнее время снились тяжёлые. Иногда она просыпалась и не могла вспомнить, что именно видела, но чувство тревоги оставалось на весь день.
В комнате было тихо. Только гул вентиляции - ровный, привычный, как сердцебиение купола. Этот звук был всегда. С рождения. Вела иногда думала, что если он когда-нибудь остановится, она просто перестанет дышать.
Она оделась. Комбинезон цвета молодой листвы, нашивка с каплей крови на рукаве - символ медиков. На поясе - сумка с инструментами. В Зелёной башне у каждого был свой набор: у техников - отвёртки и тестеры, у медиков - скальпели и бинты. Вела носила и то, и другое. Здесь часто приходилось быть и тем, и другим.
Перед выходом она задержалась у терминала, проверила сводку. Ночных происшествий не было. Только плановые работы на фильтрах и четверо Красных в лазарете с ночной смены. Обычное дело. Привычное. Почти успокаивающее.
Утренний путь к лазарету лежал через систему коридоров, соединяющих башни. Вела любила этот маршрут - здесь можно было увидеть, как устроен купол на самом деле, а не только на схемах в училище.
Главные переходы были широкими, с высокими потолками, под которыми тянулись кабельные лотки и трубы. Воздух здесь пах озоном и машинным маслом - запах работающих механизмов, запах жизни под куполом. Гул вентиляции звучал громче, чем в жилых секторах, но к нему быстро привыкаешь. Со временем перестаёшь замечать, как и многое другое.
В стенах через равные промежутки встречались герметичные двери с пультами доступа и камерами над ними. За каждой - своя башня, своя жизнь, свои правила. Чтобы попасть в другую башню, нужен пропуск и допуск. У Велы был допуск в Красную - для работы с ранеными. В Синюю она не ходила никогда, в Жёлтую - только один раз, на экскурсию в училище. В Фиолетовую не ходил никто из Зелёных. Туда вызывали.
Она каждый раз прикладывала пропуск к считывателю, ждала зелёного огонька и проходила дальше. Машинально. Как все.
Но были и другие коридоры. Технические. Вела знала о них, но почти никогда не ходила туда. Узкие, низкие, с голыми бетонными стенами, по которым змеились коммуникации. Там всегда шумно от работы насосов, лампы горят вполсилы, экономя энергию, а воздух кажется тяжелее. Говорили, что, если прижаться ухом к трубе, можно услышать, как работает вся система - ритмичный гул, похожий на дыхание огромного зверя. Вела пробовала однажды, давно, ещё ученицей. Звук был завораживающим и пугающим одновременно. Как будто внутри стены бьётся чьё-то огромное сердце.
По техническим туннелям можно попасть в любую башню, если знать коды доступа. Но коды знали только Фиолетовые и старшие мастера. Для остальных двери между башнями открывались только по пропускам - и всегда под камерами.
На перекрёстке двух переходов была смотровая площадка. Небольшой балкончик с панорамным стеклом, выходящим в межбашенное пространство. Отсюда открывался вид, от которого у Велы каждый раз немного перехватывало дыхание.
Справа уходила вверх Красная башня - тёмно-серый монолит с тысячами окон, одни тёмные, другие слабо светящиеся. Где-то там, на верхних уровнях, жили семьи Красных. Жёны, дети, старики. Редкое поощрение - свидание раз в месяц для тех, кто отличился. Для остальных - только память. А бывало и так: красный в одной башне, а семья в другой, если распределение развело. Тогда свиданий не было вовсе. Только переводы через систему, только надежда, что когда-нибудь переведут. Переводили редко. Очень редко. Вела слышала, что некоторые ждали годами. Многие не дождались. Только видео связь по разрешению давала частичку тепла.
Слева возвышалась Синяя башня - более строгая, более гладкая, с ровными рядами иллюминаторов и редкими огнями лабораторий, которые не гасли никогда. Там всегда работали. Там всегда думали. Вела иногда представляла, как живут синие. Наверное, тихо. Наверное, спокойно. Но кто знает, что у них внутри.
А внизу, под ногами, угадывались нижние уровни, уходящие во тьму. Технические этажи, склады, старые коммуникации. А ниже - Глубина. Туда отправляли тех, кто не нужен. Тех, кто сломался. Тех, кто слишком много говорил. Вела никогда там не была. Никто из Зелёных туда не спускался. Но слухи ходили. Всегда ходили.
Сегодня на площадке стоял серый - пожилой мужчина с тряпкой в руках. Мыл стекло. Увидев Велу, он отступил в сторону, опустил глаза. Вела прошла мимо, даже не взглянув.
Потом, уже в лифте, поймала себя на мысли, что поступила как все. Как будто серых действительно не существует. Хотя они были везде - убирали, таскали, мыли, разносили еду, чинили то, что не требует квалификации. Без них система бы захлебнулась в грязи и хаосе. Но их не замечали. Они были фоном, частью стен, частью этого огромного механизма под названием купол.
Вела никогда не думала об этом раньше. Сегодня почему-то подумала.
Лазарет находился на сорок пятом уровне, в самом сердце Зелёной башни. Длинное помещение с низким потолком, разделённое ширмами на отсеки. Десять коек, стойки с капельницами, стол с инструментами, шкафы с лекарствами. На стенах - разъёмы для подключения диагностического оборудования. В углу - динамик, из которого всегда что-то играло. Чтобы раненые не слышали, как стонут другие. Чтобы персонал не сходил с ума от тишины.
Сюда попадали в основном Красные. Воины. Те, кто выходил за периметр. Для остальных башен помощь была другой: Синие получали консультации через терминалы, Жёлтым хватало местного медпункта с базовыми средствами, Фиолетовые лечились у себя - ходили слухи, что у них оборудование лучше, чем в Зелёной башне. А если что-то серьёзное - выезжала бригада старших медиков. Вела была в такой бригаде один раз. Ходили быстро, делали что надо и уходили. В чужих башнях не задерживались. Там всё было другое - цвета, запахи, даже воздух казался иным.
Но основная работа была здесь. С Красными.
Напарница, сухая женщина с седыми волосами, стянутыми в тугой пучок, кивнула из-за стойки:
- Принимай. Четверо после вылазки. Двое тяжёлых.
- Что случилось?
- Образцы собирали для Хромоса. Наткнулись на засаду. - Напарница говорила буднично, как о чём-то обыденном. Для неё так и было.
Вела надела перчатки, подошла к первому. Молодой парень, лет восемнадцати, совсем зелёный, бледный, губы синие. Рваные раны на плече и боку. Кровь остановили, но потеряно много.
- Мих, - прочитала она нашивку. - Слышишь меня?
Парень приоткрыл глаза. Мутные, но вроде в сознании.
- Слышу.
- Сейчас чистить буду. Будет больно.
Он кивнул. Совсем чуть-чуть. Пальцы вцепились в край койки.
Вела работала быстро, без лишних движений. Четыре года научили не думать, не жалеть, не отключаться. Только делать. Только чинить.
Из динамика лилась песня.
Старая, тягучая, с женским голосом, который тянул слова медленно.
Такие песни остались от первых - тех, кто помнил мир до Катастрофы. Их крутили на всех уровнях, особенно в ночные смены.
- Пууустошь скорби… пууустошь славы…
- Пууустошь памяти печальной…
- Щедры травы и дубравы…
- Но где-то наш дооом в дали дальней…
- Где-то наш дооом в дали дальней…
Мих вздрогнул, когда Вела обработала рану. Сцепил зубы, замычал, но не закричал.
- Терпи, - сказала Вела. - Почти всё.
- Я слышал это, - прошептал Мих, глядя в потолок. - Мать пела. Когда маленький был.
Вела молчала. Продолжала работать.
- Она наверху сейчас, - добавил он. - Если повезёт, увижу её через месяц.
- Если повезёт, - эхом отозвалась Вела.
Она знала эту систему. Поощрения для отличившихся. Свидания с семьями. Для Красных это было всё. Ради этого они выходили за периметр снова и снова.
Голос в динамике затих, но через несколько секунд песня пошла по новой. Целиком, от начала до конца. Видимо, кто-то из Жёлтых поставил на повтор.
- Пууустошь скорби… пууустошь славы…
Вела закончила перевязку, проверила капельницу.
- Всё. Отдыхай.
Мих закрыл глаза. Лицо расслабилось - то ли от лекарств, то ли от того, что выговорился.
Она отошла к стойке, села на табурет. Песня лилась и лилась, заполняя лазарет тягучей тоской.
- Где-то наш дооом в дали дальней…
- Заело, - сказала напарница, появляясь из-за ширмы. - Третий раз подряд играет.
- Красивая, - ответила Вела.
- Красивая, - согласилась напарница. - Только толку с неё. Трав этих никто не видел. И дома того нет.
Она покачала головой и ушла.
Вела осталась одна. Слушала.
- Пууустошь памяти печальной…
Она открыла отчёты на терминале. За последний месяц потери Красных - двенадцать человек. Шестеро погибли, шестеро в лазарете. Мих - седьмой.
Восемнадцать лет. Пришёл в Красную башню три месяца назад. Из Синих - не прошёл отбор по интеллекту.
Зелёные за тот же месяц потеряли двоих. Техник и медик - погибли за периметром во время ремонтных работ. Одного завалило обломками, второго... Вела не знала подробностей. В сводке было сухо: «при выполнении задач». Их имена уже внесли в список, а места займут новые. Так работает система.
Цифры. Просто цифры. Но за каждой - лицо, имя, чьи-то семьи на верхних уровнях, которые ждут. Или не ждут, если семьи нет. Или если семья в другой башне и свиданий не дают никогда.
Вела смотрела на Миха и думала о том, как устроен этот мир. В уставе всё написано чётко: каждая башня выполняет свою функцию. Красные защищают. Синие исследуют. Зелёные поддерживают. Жёлтые создают. Фиолетовые следят за порядком.
Так было всегда. Так будет всегда. Хромос обеспечивает баланс. Хромос знает, как надо.
- Знаешь, - сказала напарница, снова появившись, - я тридцать лет здесь работаю. Тридцать лет. И каждый раз одно и то же.
- Что?
- Молодые приходят, быстро уходят. А мы чиним. Всегда чиним. Так устроено.
Она помолчала, глядя куда-то в сторону.
- Я уже и не помню, сколько их через мои руки прошло. Сотни. Может, тысячи. Все похожи. Молодые, испуганные, с этими ранами. А мы чиним. И отправляем обратно.
Она ушла, оставив Велу с этой мыслью.
Песня затихла. Динамик переключился на что-то другое, инструментальное, без слов. Но эхо всё ещё звучало в голове.
«Где-то наш дом в дали дальней».
Она вышла в техническую галерею, когда смена пошла на спад. Раненые были перевязаны, лекарства розданы, отчёты заполнены. Напарница кивнула: «иди, передохни».
Длинный коридор с окнами во всю стену, выходящими в межбашенное пространство. Здесь обычно никто не ходил - слишком шумно от генераторов. Гул здесь был таким плотным, что, казалось, его можно потрогать. Он давил на уши, проникал в голову, заглушал мысли.
Но Вела любила это место. Здесь можно было побыть одной. Никто не задавал вопросов. Никто не смотрел на руки.
Она прислонилась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза.
Стекло вибрировало от работы машин. Где-то там, за ним, висели башни. Красная, Синяя. А внизу - Глубина. Вела никогда не видела её, но представляла: тёмные коридоры, низкие потолки, люди, которых забыли. Или которых сделали вид, что забыли.
Она вспомнила, как впервые вышла за периметр. Два года назад. Группу послали чинить внешний датчик на восточном секторе. Красные прикрывали, Зелёные работали.
Она помнила этот день не словами - кожей. Тяжёлый гермокостюм, который давил на плечи. Маска, в которой запотевало стекло. Кислый воздух, который всё равно пробивался, даже через фильтры. Хруст пепла под ногами.
Ремонт затянулся. Командир Красных, ветеран с нашивками за тридцать вылазок, приказал ускориться. Вела закручивала последний болт, когда началось.
Крик. Выстрелы. Бегущие фигуры.
Она не видела, что именно произошло - только мельком, краем глаза. Твари выскочили из-за руин, и через секунду всё смешалось. Она отступала, как приказано, тащила ящик с инструментами, споткнулась, упала. Кто-то из Красных схватил её за шиворот и потащил дальше.
Потом, уже в шлюзе, когда сняли маски, она смотрела на свои руки. Они дрожали. Долго.
Всё, что она запомнила - движение, шум, крики. Лица она не разглядела. И слава Богу.
Вела никому не рассказывала об этом дне. Зачем? Её дело - лечить и чинить, а не вспоминать.
Она открыла глаза и посмотрела вниз. Туда, где в темноте угадывалась Глубина.
Интересно, есть ли там кто-то, кто тоже когда-то выходил за периметр, чинил датчики, а теперь просто ждёт?
Вряд ли. С Глубины не возвращаются.
Она тряхнула головой, отгоняя мысли, и пошла обратно.
В техническом лифте, когда она возвращалась с перерыва, снова были серые. Двое грузили мешки с отходами. Старый и молодой. Старый - с седой щетиной, с рукой, которая висела плетью. Молодой - тощий, с затравленным взглядом.
- Ты как сюда попал? - спросил старый, не оборачиваясь. Голос безразличный, уставший.
- Из Синих, - ответил молодой. - Не прошёл тесты. Сказали - мышление не то. А ты?
- Из Красных. - Старик кивнул на левую руку. - Руку покалечил. Не боец. Хромос сказал - гожусь для обслуживания.
Молодой усмехнулся. Усмешка вышла кривой.
- Повезло. Моего соседа на Глубину отправили. За разговоры.
Старик резко обернулся, зыркнул зло:
- Заткнись. Фиолетовые услышат - и ты туда же.
Они замолчали. Лифт уехал вниз.
Вела смотрела им вслед. Потом пошла в лазарет.
Смена закончилась в восемь вечера.
Вела сдала раненых. Мих спал - или был без сознания, но дыхание ровное, значит, выкарабкается. Остальные тоже держались. Койки освободятся через пару дней, и придут новые. Всегда приходят новые.
Выходя, она столкнулась в переходе с фиолетовым патрулём. Двое, бесшумные, цепкие. Скользнули взглядами по лицу, по нашивке, пошли дальше. Серые в коридоре при их появлении замерли, опустили глаза, вжались в стены.
Вела прошла мимо. К лифту, к переходу, к своей двери.
В комнате она долго сидела на койке, глядя на пустой подоконник. Потом легла, уставилась в потолок с трещинами.
За стенами гудела вентиляция. Где-то далеко выли сирены - то ли учебные, то ли настоящие. Вела не различала уже давно. Просто звук. Просто часть жизни.
В голове мешались мысли, песня про пустошь и дом, разговор серых в лифте, взгляд фиолетового патруля, слова напарницы о том, что всё одно и то же. И тот день за периметром. Движение, шум, крики.
«Где-то наш дом в дали дальней».
А здесь? Здесь дом?
Или просто место, где можно жить, пока не отправишься за периметр и не станешь статистикой в отчёте? Или не сорвёшься с лесов? Или не отравишься парами?
Она вспомнила, как в училище им объясняли устройство купола. Чётко, по пунктам, как в уставе.
Всё просто. Всё логично. Всё работает.
Так сказал Хромос. А Хромос не ошибается.
Но почему тогда эти восемнадцатилетние мальчишки гибнут за периметром? Почему серые моют полы, и никто не видит их лиц? Почему тот старый красный теперь таскает мешки с отходами?
И главное - почему сегодня всё звучит иначе?
Вела закрыла глаза.
Мыслей не было. Была только усталость и странное, липкое чувство, что-то происходит. Что-то важное. Что-то, чего она не понимает.
Но её дело - лечить и чинить. А не понимать.
Она заснула под звуки, которые слышала всю жизнь.
Гул вентиляции, шаги серых за стеной, далёкий вой сирен.
Сегодня они звучали иначе.
Глава 4 "Желтый"
Искру разбудил свет.
Не резкий, не колючий, как в других башнях. Жёлтый свет, тёплый, текучий - такой, какой бывает только в их секторе. Лампы здесь были старые, ещё докатастрофные, их нашли, починили, и теперь они давали странное, неестественное свечение, которое делало даже бетонные стены похожими на что-то живое. Говорили, что первые Жёлтые нашли эти лампы в руинах, когда купол только построили. Они могли бы взять любые, новые, функциональные, но выбрали эти. Потому что они давали тепло. Потому что напоминали о том, чего уже не было.
Искра открыла глаза и несколько секунд смотрела в потолок, где плыли тени. За ширмой уже возилась мать - слышалось мягкое шуршание ткани, лёгкий скрип ножниц. В соседней комнате отец кашлянул, собираясь на утреннюю молитву.
День Основания. Завтра. Сегодня последний день подготовки.
Искра села, провела ладонью по лицу. Ладони пахли краской - вчера она дописывала ноты до поздней ночи, пока не свело пальцы. Гимн был готов. Переписанный, выверенный, одобренный куратором. Тот самый, который прозвучит завтра перед всеми башнями.
Она закрыла глаза и прокрутила первые строки.
«Хромос, чья мысль - наш свет и кров,
Ты вывел нас из тьмы веков,
Мы - дети твоего труда,
Твои навек, твои всегда».
Правильные слова. Красивые слова. Такие, которые хотел куратор.
Но внутри, где-то глубоко, занозой сидели другие.
«Где дом наш? Где трава и свет?
Кто дал нам имя? Кто ответ?