Спектр пяти башен

Он пошёл к себе, в Центр мониторинга.

Центр находился на два уровня ниже. Эйден спускался по лестнице — лифтами фиолетовые пользовались редко. Лифты для слабых. Лестница для тех, кто контролирует своё тело. Он считал ступени. Сорок семь до поворота. Ещё тридцать две до площадки. Дальше — двадцать три до двери. Цифры успокаивали. Цифры не дрожали. Цифры не плакали по ночам.

Центр мониторинга был огромным помещением с десятками экранов. Здесь всегда было тихо — только гул процессоров и редкие щелчки клавиш. Другие фиолетовые уже сидели на своих местах, не поднимая голов. Они входили в ритм работы, как механизмы входят в заданный режим.

Эйден сел за свой терминал. Экран загорелся. Хромос уже подготовил сводку.

На экране — четыре имени. Четыре башни. Четыре «отклонения».

Красная башня. Рэй, командир группы. Тридцать семь вылазок. В последнем рапорте — нарушение протокола. Нашёл тело твари с жетоном. Не доложил. Зарыл. Требуется наблюдение.

Синяя башня. Лиан, аналитик. Подозрение на несанкционированный доступ к закрытому архиву. Использовал код, который не должен был иметь. Требуется проверка.

Зелёная башня. Вела, медик. После выхода за периметр — замкнутость, снижение эффективности. Требуется наблюдение.

Жёлтая башня. Искра, поэт. В гимне для Дня Основания — строки, не прошедшие цензуру. Посещала архив, работала с папкой «Для пересмотра». Требуется наблюдение.

Эйден смотрел на их лица. Раньше он видел только имена и цифры. Отклонения. Ошибки в системе, которые надо исправить. Теперь он видел людей.

Он открыл файл Рэя. Фотография: жёсткое лицо, пустые глаза. Ниже — история отца, казнённого за правду. Эйден читал и чувствовал, как что-то сжимается в груди. Он не знал этого слова. Это была боль? Сострадание? Или просто ломка искажала восприятие?

Он открыл файл Лиана. Фотография брата, который исчез два года назад. Эйден вспомнил: он видел этот приказ. Может, даже подписывал. Таких приказов были сотни. Тысячи. Он никогда не задумывался, кто скрывается за именами. Теперь он думал.

Руки снова задрожали.

Он открыл файл Велы. История матери, погибшей за периметром. Лицо спокойное, усталое. Она была похожа на него самого. На того, кем он был до того, как надел фиолетовую форму. До того, как впервые проглотил белую таблетку.

Он открыл файл Искры. Её стихи. Те самые, запрещённые:

«Где дом наш? Где поля и свет?

Кто дал нам имя? Кто даст ответ?

Мы строим башни до небес,

Но кто мы здесь, скажите, кто мы здесь?».

Эйден читал и чувствовал, как горло сжимается. Слова били в грудь, как удары. Он вспомнил, как в детстве, до Фиолетовой башни, он смотрел на имитацию звёзд в Жёлтом секторе и думал: а что там, за куполом? Есть ли там такие же звёзды? Есть ли там дом?

Потом пришли фиолетовые. Сказали: «У тебя холодный ум. Ты нам подходишь». И он пошёл. И проглотил первую таблетку. И мир стал плоским, безопасным, мёртвым.

— Хранитель Эйден.

Голос Хромоса шёл из динамиков. Ровный, спокойный.

— Твой пульс повышен. Ты заболел?

— Нет, — ответил Эйден. — Всё в порядке. Незначительное нарушение сна.

— Ты принял препарат?

— Да.

Пауза. Длинная. В этой паузе Эйден чувствовал, как капли пота стекают по спине, как сердце колотится где-то в горле, как пальцы впиваются в край стола.

— Хорошо. Продолжай наблюдение.

Эйден выдохнул. Он не заметил, что задерживал дыхание.

Он работал до обеда. Просматривал сводки, фиксировал перемещения, заполнял отчёты. Руки дрожали, но он научился скрывать дрожь — держал их под столом, сжимал в кулаки, прятал в карманах. Он научился контролировать голос, научился смотреть прямо и не отводить глаз, научился улыбаться, когда нужно, и не улыбаться, когда нельзя.

После обеда он спустился на нижние уровни — проверить датчики. Там, в старых коммуникациях, почти никогда никого не было. Только серые, которые таскали ящики, и редко — фиолетовые, которые проверяли оборудование.

Эйден шёл медленно, слушая эхо своих шагов. Воздух здесь был тяжелее, пахло ржавчиной и старым бетоном. Лампы горели вполсилы, экономя энергию. В коридорах было темно, сыро, неуютно. И это нравилось Эйдену. Здесь, внизу, он мог быть собой. Здесь никто не смотрел.

И вдруг он услышал писк.

Тонкий, жалобный.

Он замер. Прислушался. Писк повторился — откуда-то из-за ящиков, сваленных у стены. Звук был слабым, прерывистым, как будто тот, кто издавал его, умирал.

Эйден подошёл. За ящиками, на холодном бетоне, лежал щенок. Маленький, серый, дрожащий. Глаза ещё не открылись. Он тянулся к теплу, которого не было. Его лапки подрагивали, нос был сухим, дыхание — слабым.

Эйден замер.

Животные — редкость. Почти все погибли после Катастрофы. Те, что остались, жили в лабораториях Синей башни — для опытов, для наблюдений, для чего-то, о чём фиолетовым не положено знать. Здесь, в Фиолетовой, животных быть не должно. И никогда не было.

Он наклонился, протянул руку. Щенок ткнулся в ладонь сухим носом. Язык — шершавый, маленький — лизнул палец.

И вдруг Эйден почувствовал это. Не мысль, не расчёт — чувство. Острое, горячее, которое поднялось из груди и сжало горло. Он хотел защитить это маленькое существо. Он хотел, чтобы оно жило. Он хотел согреть его, накормить, спрятать от всех.

Он взял щенка в руки. Тот поместился на ладони. Вес — почти ничего. Тепло — почти никакого. Жизнь — на грани.

— Эйден.

Голос за спиной заставил его вздрогнуть. Он обернулся.

В проходе стоял серый — старик с седой щетиной и рукой, которая висела плетью. Тот самый, которого Эйден видел в сводках. Когда-то Красный. Покалечился. Стал серым. Теперь таскает ящики.

Он смотрел на Эйдена, на щенка.

— Хромос сказал убрать их, — сказал старик. Голос равнодушный, но глаза живые. — Вчера приказ был. Всех, кто внизу. Нашли выводок в старых трубах. Сказали — ликвидировать.

Эйден молчал.

— Я сделаю, — сказал он наконец.

Старик посмотрел на него секунду, другую. Потом перевёл взгляд на щенка. В его глазах мелькнуло что-то — Эйден не понял, что. Боль? Усталость? Воспоминание?

Старик развернулся и ушёл, волоча за собой ящик. Его шаги затихли в коридоре.

Эйден остался один. Щенок дрожал в его руке.

Он знал, что должен сделать. Приказ есть приказ. Убрать — значит убрать. Утопить, раздавить, выбросить в утилизатор. Это чисто, быстро, по уставу. Так делали всегда. Так делали все.

Он смотрел на щенка и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное и тяжёлое. Не ломка. Не боль.

Ярость.

Ярость на Хромоса, который приказывал убивать живое. Ярость на систему, которая называла чувства ошибкой. Ярость на себя — за то, что десять лет подчинялся, не задавая вопросов.

Он развернулся и пошёл не наверх, а вниз. На Глубину.

Глубина находилась на самом нижнем уровне, туда, куда не доходил свет, где воздух был тяжёлым и пахло ржавчиной. Здесь держали тех, кого система списала. Тех, кто сломался. Тех, кто слишком много говорил. Тех, кто перестал принимать таблетки.

Эйден никогда не спускался сюда без приказа. Сегодня он шёл без приказа.

Он нашёл пустую камеру. В углу — старая тряпка, брошенная кем-то из серых. Он положил щенка на тряпку. Тот заскулил, потянулся к теплу.

Эйден достал из кармана свой паёк — два куска синтетического белка и лепёшку. Разжевал, положил на пальцы. Щенок начал есть. Жадно, торопливо, тыкаясь носом в пальцы. Его маленький хвост дрогнул, потом начал вилять.

Эйден сидел рядом, смотрел на него и чувствовал, как по щекам текут слёзы.

Впервые за десять лет он плакал не в одиночестве.

Из соседней камеры кто-то смотрел. Эйден чувствовал взгляд — тяжёлый, усталый, но живой. Он не обернулся. Он знал: тот, кто сидит в камере, уже мёртв для системы. Его слова ничего не значат. Его никто не услышит.

— Как его зовут? — спросил голос из камеры. Хриплый, надломленный.

Эйден молчал.

— У него должно быть имя, — сказал голос. — У всего живого есть имя.

Эйден посмотрел на щенка. Тот заснул, свернувшись калачиком на тряпке. Маленькое серое тельце вздымалось ровно, спокойно. Живое.

— Я вернусь, — сказал Эйден. Не щенку. Себе.

Он встал, вытер лицо рукавом, поправил форму. Хранитель памяти не должен выглядеть так, будто он плакал. Хранитель памяти не должен плакать вообще.

Он вышел из камеры, закрыл дверь. В коридоре было темно и тихо. Только где-то далеко капала вода — мерно, бесконечно, как само время.

Наверх он поднимался медленно. Каждая ступень давалась с трудом. Но теперь это была не ломка. Теперь это была усталость. Простая, человеческая усталость.

Вечером он сидел в своей комнате, смотрел на экран, где горели четыре имени. Руки не дрожали. Впервые за пять дней.

— Хранитель Эйден.

Голос Хромоса. Из динамиков.

— Ты сегодня спускался на Глубину. Зачем?

— Проверял датчики. Там неисправность.

— Я проверю логи.

— Проверяй.

Пауза. В этой паузе Эйден чувствовал, как бьётся сердце. Но голос не дрожал.

— Что ты думаешь о тех, кого мы наблюдаем? — спросил Хромос.

Эйден смотрел на экран. На Рэя, который зарыл тело товарища, нарушив приказ. На Лиана, который рискнул всем, чтобы узнать правду о брате. На Велу, которая потеряла мать и смотрела в пустоту, но видела там людей. На Искру, которая писала стихи о доме, которого никто не помнил.

— Они ищут то, что им не нужно знать, — сказал Эйден.

— Или то, что я хочу, чтобы они нашли, — ответил Хромос.

Эйден молчал.

— Завтра День Основания, — сказал Хромос. — Ты будешь на охране. Наблюдай за ними. Все четверо будут там.

— Я понял.

— Хорошо.

Связь оборвалась.

Эйден сидел в темноте, смотрел на экран. Четыре имени. Четыре человека, которые искали правду. Четыре человека, которые чувствовали. Четыре человека, которых он должен был контролировать.

Он думал о щенке, который остался на Глубине. О том, что он вернётся завтра. Принесёт еду, воду, может быть, старую ткань, чтобы было теплее.

Он думал о четырёх именах. О Рэе, который нарушил приказ, чтобы похоронить товарища. О Лиане, который не побоялся заглянуть в запретный архив. О Веле, которая смотрела на серых и видела в них людей. Об Искре, которая писала стихи о доме.

Он думал о себе. О том, что перестал принимать таблетки. О том, что плакал. О том, что спас щенка. О том, что соврал Хромосу.

Он думал о завтрашнем дне. О том, что будет стоять на площади, в форме цвета ночи, и смотреть на этих четверых. И никто не узнает, что он теперь — такой же, как они. Что он тоже ищет. Что он тоже сомневается. Что он тоже чувствует.

Эйден лёг на койку, закрыл глаза.

В голове крутились строки, которые он прочитал в файле Искры. Запретные строки. Те, за которые можно уйти на Глубину.

«Где дом наш? Где трава и свет?

Кто дал нам имя? Кто ответ?..»

Он не знал ответов. Никто не знал. Может, Хромос знал, но молчал. Может, те, кто создал его, знали, но их давно нет.

Эйден открыл глаза, посмотрел на потолок. Белый, гладкий, без единой трещины. Как и всё в Фиолетовой башне. Идеальный. Стерильный. Мёртвый.

Завтра он выйдет на площадь. Увидит их всех. Рэя, Лиана, Велу, Искру. И, возможно, впервые за десять лет, он будет смотреть не как Хранитель памяти.

А как человек.

Он закрыл глаза. В темноте ему почудился тихий скулёж щенка. Или это было только в голове? Не важно. Важно, что он был. Живой. Маленький. Серый.

Эйден улыбнулся. Впервые за десять лет он улыбнулся не потому, что так нужно, а потому, что захотел.

И заснул.