Курсант Империи – 10
– Временно, – сказал я Ипполиту, показывая на закуток.
Ипполит осмотрел помещение. Швабры. Плесень в углу. Капающий кран.
– Сэр, – произнёс он, – помещение обладает определённым характером.
– Прости. Что есть.
– Разумеется. Я немедленно приведу его в состояние, совместимое с пребыванием разумных существ.
Через двадцать минут швабры стояли по ранжиру, контейнеры – в линию, плесень исчезла, а кран больше не капал. Покончив с закутком, Ипполит обнаружил запас тряпок и моющего средства – и переключился на переборку коридора. Полировал сантиметр за сантиметром, с той невозмутимой сосредоточенностью, которую нельзя запрограммировать, а можно только выработать за много лет безупречной службы. Результат выходил разительный: полоса идеально чистой стали, за которой начиналась привычная тусклая грязь. Как если бы кто-то провёл границу между цивилизацией и варварством, и цивилизация пока проигрывала по площади, но выигрывала по качеству.
Асклепия тем временем развернула аптечку на полу закутка – бинты стопками, шприцы по калибру, препараты по категориям. Рядом сидел плюшевый медведь и созерцал вселенную стеклянными глазами.
Проходивший мимо штрафник – здоровый, бритый, с лицом, на котором жизнь оставила больше отметин, чем хотелось бы, – остановился, уставившись на медведя.
– Это чего?
– Терапевтический инструмент, – ответила Асклепия, не отрываясь от сортировки. – Снимает тревожность. Хотите подержать?
Штрафник посмотрел на медведя. Медведь посмотрел на штрафника.
– Не, – сказал он после паузы. – У меня нервы и так ни к чёрту.
Он ушёл, дважды оглянувшись.
Пока андроиды обживали свой закуток, а батальон притирался к стенам и друг к другу, Толик исчез «на разведку». Вернулся через час с информацией и рассечённой бровью.
– Столовая – уровнем выше, для нас последняя смена, жратва к тому моменту холодная, – докладывал он, загибая пальцы. – Медотсек – оснащён прилично. Оружейная – для нас закрыта.
– Что с глазом? – спросил я.
– Один сержант из «Чистильщиков» объяснил мне, что «таким, как мы» горячая вода не положена. Добрый малый. Улыбчивый. – Толик потрогал бровь. – Ну и я ему улыбнулся в ответ. Он поскользнулся. Упал. Лицом. Об мою улыбку.
С нижних нар поднялся Папа. Сел. Посмотрел на Толика тем взглядом, от которого на Новгороде-4 замирали богомолы.
– Жгутиков.
– Виноват, сержант. Но…
– Заткнись. – Папа вздохнул, потёр лицо ладонями – устало, тяжело. – У нас рапорт за опоздание. Трибунал будет как пить дать. Ещё одна драка – и Кнут нас закопает. Всё, что мы заработали на Новгороде, все медали и заслуги – псу под хвост.
Толик промолчал. Знал, что Папа прав.
– А теперь слушай, раз уж ты такой разведчик. – Папа понизил голос, хотя в кубрике, кроме нас, никого не было. Привычка – стены на военных кораблях тонкие, а уши длинные. – Ты хоть понимаешь, куда мы попали?
– В штрафбат, – ответил Толик. – Это я давно понял.
– Не умничай. Пятьдесят пятая десантно-штурмовая бригада… Как бы тебе сказать… В общем, я многое про ней слышал. И ни разу хорошего. Везде одно и то же: пришли, зачистили, улетели. После них остаётся тишина. – Он выделил это слово так, что хотелось поёжиться. – Это не десант, Жгутиков. Это каратели. Лучшие каратели Российской Империи. И нас к ним прицепили.
– Зачем? – спросил я, хотя уже догадывался.
Папа посмотрел на меня.
– Вот и думайте, – тяжело вздохнул сержант.
Он лёг обратно и повернулся к стене – даже не к нам спиной, а к разговору, давая понять, что сказал всё, что считал нужным. Толик молча полез на свои нары. Мэри, которая всё это время лежала с открытыми глазами, не произнесла ни слова – но я заметил, как её рука на секунду коснулась рукояти своего ножа на бедре. Машинально. Как Свиблов касался шрама.
Думая, по совету старших, я незаметно задремал, убаюканный ровным гулом двигателей и теплом, которое шло от вентиляционной решётки, – а проснулся от звука шагов в коридоре. Чётких, быстрых, командирских. Правая нога ступает жёстче левой. Это Кнутов.
Я сел, свесив ноги с нар. Полковник прошёл мимо открытой двери кубрика – мелькнул краем глаза. Парадный мундир, орденская электронная планка, фуражка под мышкой. Лицо – собранное, напряжённое, как перед боем. Он шёл к стыковочному шлюзу. Значит, скорее всего, собирался лететь на совещание бригады, – и шёл так, как ходят люди, которые знают, что новости будут плохими, но идут, чтобы узнать, насколько именно.
Он было прошёл мимо. Но вдруг замедлил шаг. И остановился.
Потому что коридор перед ним блестел.
Десять метров переборки, отполированных до зеркального блеска, на фоне остального тусклого металла – как единственный начищенный сапог в строю оборванцев. Посреди этого великолепия стоял Ипполит. В ливрее. С тряпкой и ведром.
– Добрый вечер, господин полковник. Робот-дворецкий семьи Васильковых. – произнёс он, не выпуская тряпки. – Прошу прощения за незавершённость. Я рассчитывал закончить к утру.
Тишина. Две секунды. Три.
– Сержант! Васильков! – голос Кнутова – тихий, ровный, и оттого втройне опасный.
Я спрыгнул с нар и выскочил в коридор. Папа – следом, босиком, на ходу натягивая куртку.
Кнутов стоял перед Ипполитом – в парадном, при орденах, при фуражке – и смотрел на него так, как, вероятно, смотрел на богомолов перед тем, как отдать приказ «огонь».
– Это твой робот полирует переборку на боевом корабле?
– Так точно, господин полковник, – сказал я, решив, что честность – если не лучшая, то по крайней мере самая короткая стратегия.
Он повернулся к Папе:
– Рычков. Ты знал?
– Так точно.
Кнутов развернулся обратно ко мне. Его единственный глаз сузился до размеров прицельной щели.
– Гражданский андроид. На боевом корабле. Без допуска, без документов. – Каждое слово – как удар молотка по гвоздю, и гвоздь – это я. – Я иду… и по дороге натыкаюсь на дворецкого с ведром.
– Господин полковник, Ипполит очень полезный и может…
– Мне не нужен дворецкий, Васильков! Мне нужны бойцы! Санитары! Сапёры!
– А санинструкторы?
Голос – не мой. Тоненький, деловой, без единой нотки дрожи.
Мы оба обернулись.
Асклепия стояла в дверях закутка – маленькая, в белом фартучке, со стетоскопом на шее. Выражение лица – не испуганное, не суетливое.
– Санинструкторы, – повторила она, шагнув к Кнутову. – У вас в лазарете три санитарных робота старых серий. Два еще как-то ползают, третий работает через раз. Один хирург, один фельдшер. На четыреста человек перед боевой операцией. Это не медицинское обеспечение, господин полковник. Это лотерея. Я – лицензированный специалист серии «Флоренс». Полевая хирургия, травматология и экстренная помощь изначально входят в мою программу. Я могу закрыть это брешь.
«Вот умница какая,» – подумал я.
Кнутов смотрел на неё – сверху вниз, потому что Асклепия доходила ему примерно до нагрудного кармана. Я видел, как за его глазом работает расчёт – холодный, военный. Злость никуда не делась, но некомплект в лазарете – дыра, через которую утекают жизни. Он это знал лучше всех.
Асклепия, не дожидаясь ответа, сделала ещё шаг вплотную и посмотрела на него тем сканирующим взглядом, который был фирменным знаком серии «Флоренс».
– Кроме того, господин полковник, – голос стал мягче, но точнее, как скальпель, нашедший нужный слой, – у вас аритмия. Предсердная, нерегулярная. Пульс – девяносто восемь в покое. Микрососудистый рисунок на висках указывает на систолическое порядка ста шестидесяти. Тремор правой кисти – второй и третий пальцы. И – поправьте, если ошибаюсь – хроническая язва двенадцатиперстной?
Коридор замер.
Кнутов стоял и смотрел на маленького андроида, который только что прочитал его медицинскую карту – без карты и приборов, по цвету кожи и дрожанию пальцев. Его правая рука – та, что дрожала – медленно опустилась вдоль тела. Пальцы сжались в кулак, разжались. Снова сжались.
– Давно обследовались? – спросила Асклепия.
Десять секунд тишины. Двигатели гудели. Где-то наверху хлопнула дверь.
– Рычков, – сказал Кнутов наконец, и голос его упал на полтона, что для полковника было куда значительнее крика.
– Я!
– Медичку – в лазарет. Оформить как приданный медперсонал при батальоне. Завтра к восьми, к главному хирургу.
– Есть!
– Дворецкого… – Кнутов скосил глаз на сияющую переборку. Молчание длилось ровно столько, чтобы все успели представить худшее. – На хозяйственное обеспечение. Склады, кубрики, коридоры. Подчинение – старшине хозвзвода.
Он повернулся ко мне.
– Если хоть одна жалоба от «Чистильщиков». Если хоть один десантник увидит ливрею в офицерском отсеке – оба андроида вылетят через шлюз в открытый космос. И ты, Васильков, следом. Ясно?
– Так точно.
– Благодарю, вас сэр, – произнёс Ипполит, не выпуская тряпки. – Вы не пожалеете.
Кнутов посмотрел на него. На тряпку. На переборку. Его губа дрогнула – на секунду, не больше. Потом он одёрнул мундир, надел фуражку и пошёл к ангару. Чёткие шаги, прямая спина.
Но правая рука – в кармане.
Когда шаги стихли, Папа повернулся ко мне. На его лице было выражение, которое за месяц знакомства я научился читать: бешенство, смирение и невольное уважение к моей наглости – всё разом, слоями, как краска на борту старого корабля.
– Мажорчик.
– Я
– Головка…, – он не стал договаривать, – я тридцать лет в армии. Меня штрафовали, понижали, чуть не расстреляли. Но ни разу мне не приходилось стоять перед полковником босиком и объяснять, почему в моём коридоре робот с тряпкой.
– Простите, сержант…
– Заткнись…
– Виктор Анатольевич, – подала голос Асклепия.
Папа замер. Плечи его чуть напряглись – едва заметно, но я заметил. При штрафниках он держал дистанцию – грубил, рычал, отмахивался. Привычка. Броня, которую он носил поверх «Ратника» – невидимая и куда более прочная. Но когда рядом были только свои, линия его рта становилась мягче, голос терял полтона.
– Что? – буркнул он.
– Я осталась, – сказала Асклепия. Тихо, без визга, без фонтана эмоций. – Я осталась на борту. Рядом с батальоном.
Она не добавила «рядом с вами». Не нужно было.
Папа посмотрел на неё. Секунду. Две. Потом отвернулся.
– Ложись спать, – бросил он через плечо, уходя в кубрик. – Завтра рано вставать.
Асклепия улыбнулась ему в спину – тихой, почти незаметной улыбкой. Я видел, и Толик, свесившийся с нар, видел, и мы оба промолчали. Есть вещи, которые не требуют комментариев.
Ипполит выждал паузу, обмакнул тряпку в ведро и вернулся к переборке. Мир мог катиться к чертям – но переборка будет сиять.
Я задержался в коридоре. Через минуту из кубрика высунулся Папа – уже в куртке – и бросил:
– Завтра брифинг. Адъютант передал, пока ты тут со своими жестянками возился.
– Что за брифинг?
– Кнут вернётся с совещания – и всё расскажет. Командиры взводов, командиры отделений. – Папа помолчал. – Сказал – будет серьёзно.
– «Серьёзно»? – Толик свесил голову с нар. – Когда Кнут говорил «нормально» – нас кидали на богомолов. Когда «по плану» – мы чуть не сдохли в пещере. А «серьёзно» он ещё ни разу не говорил.
Папа не ответил. Посмотрел на Толика, потом на меня – молча, и молчание это сказало больше, чем любые слова.
– Ложитесь, придурки. Завтра узнаем.
Я лёг. Толик – тоже. Мэри давно спала или делала вид, что спит; с ней никогда не угадаешь. Кроха храпел наверху, и его нары скрипели в такт – жалобно и протестующе. Вибрация двигателей убаюкивала, обволакивала, растворяла мысли.
Папа повернулся к стене и натянул куртку на голову.
В тишине, которая не была тишиной – гул, скрип, далёкие голоса, – Капеллан произнёс, не открывая глаз:
– «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла.»
Тишина. Гул двигателей. Скрип нар.
Потом голос Папы – глухой, из-под куртки:
– Отбой, я сказал.
Глава 3
За толстым стеклом медленно разворачивалась панорама эскадры: серые туши десантных транспортов, хищные силуэты эсминцев сопровождения, россыпь малых кораблей – тральщики, разведчики, суда снабжения. И впереди, в центре всего этого стального стада, – линкор «Аскольд».
Линкор был красив. Не той уставной красотой, которую вдалбливают курсантам на лекциях по военно-космической эстетике, а настоящей – тяжёлой, хищной, опасной. Полтора километра бронированного корпуса, башни главного калибра, антенные массивы, полётные палубы. «Аскольд» не парил в пустоте – он в ней царил. С той спокойной уверенностью, которая бывает у существ, стоящих на вершине пищевой цепочки.
Кнутов поймал себя на том, что любуется. Давно забытое ощущение – он не видел линкоров вблизи с тех пор, как его сослали на Новгород. Столько лет без нормального корабля, без нормальной операции, без ощущения, что ты – часть чего-то большего, чем гарнизон на забытой планете.
А теперь – вот он линкор. Легендарная бригада. Боевая задача.
Полковник расправил плечи. Парадный мундир сидел непривычно: форма, которую он надевал раз в год на День Российской Империи и которая каждый раз напоминала о том, кем он был до Новгорода. «Морская» пехота. Майор Кнутов – тогда ещё с двумя глазами и двумя руками. Тогда ещё – перспективный, нужный, свой.
Потом было ранение и заключение медкомиссий, которое перевёло его из «перспективных» в «списанные». Штрафной батальон на каторжной планете – последняя ступенька перед бездной. Дальше – только отставка и пенсия, на которую не купишь даже приличного гроба.
И вот – кто-то наверху вспомнил. Приписали к 55-й бригаде. К «Чистильщикам». Кнутов знал их репутацию – жёсткие профессионалы, элита внутренних войск. Не самая приятная компания, но – компания. Настоящая боевая часть, а не ссыльный гарнизон на задворках.
Может, дело в богомолах – уничтожение матки и спасение промышленной разработки «Астро-Молота» не осталось незамеченным. А может, просто понадобились четыреста обученных бойцов. Кнутов предпочитал первый вариант, но готовился к последнему. Армия учит одному: надейся на лучшее, планируй худшее. И никогда не принимай комплименты начальства за чистую монету.
Пальцы машинально коснулись орденской планки на груди – проверить, ровно ли, – и это привычное движение вытащило из памяти другое. Зашифрованное письмо, пришедшее в первый день моего после появления в батальоне. Предложение: устранить рядового Василькова А.И. – несчастный случай, богомолы, что угодно. Взамен – сумма, от которой у полковника штрафного батальона перехватило бы дыхание, и – главное – восстановление в прежней должности. Всё, о чём он мечтал.
Он отказался.
Не из благородства – Кнутов не считал себя благородным человеком. Из упрямства. Из той простой и тупой солдатской гордости, которая не позволяет убивать собственных подчинённых за деньги, даже если подчинённый – избалованный аристократ с Новой Москвы, который не знает, с какого конца держать винтовку. Слово офицера. Единственное, что не отобрали комиссии, ни Новгород, ни каторга.
И вот теперь – парадный мундир. Второй шанс, полученный не за предательство, а вопреки ему. А Васильков – жив, здоров и, к изумлению Кнутова, добровольно вернулся в батальон. Мир устроен странно. Иногда правильные решения вознаграждаются с опозданием и не так, как ожидаешь, но вознаграждаются.
Челнок вошёл в створ стыковочного порта «Аскольда». Мягкий толчок, лязг захватов, шипение выравнивающегося давления.
Кнутов встал, надел фуражку, проверил орденскую планку – на этот раз осознанно. Ордена были настоящие, заслуженные: два боевых, одна «За отвагу», медаль Александрийской кампании. Немного для полковника, но каждая награда добыта кровью, а не бумажками.
Люк открылся, и коридор линкора встретил прохладой, тишиной и запахом, который Кнутов не чувствовал много лет, – чистого, рециркулированного воздуха с привкусом ионизации. Так пахнут большие корабли: металлом, озоном и порядком.
После «Элефанта» с его гулом и казённой вонью нижних палуб «Аскольд» казался дворцом. Широкие коридоры, мягкое освещение, ковровые дорожки – настоящие ковровые дорожки – в офицерском секторе. На стенах – голографические панели с тактическими данными, между ними – стенды с историей корабля: «Аскольд» участвовал в семи кампаниях, уничтожил два вражеских линкора, дважды был флагманом ударных группировок. Почётная доска с фамилиями павших офицеров тянулась от пола до потолка – длинная, густая, как надгробие, которое ещё не закончили писать.
Кнутов шёл по этому коридору и чувствовал себя так, как, вероятно, чувствует бродяга, случайно забредший на приём к губернатору. Мундир – вроде тот же, ордена – настоящие, звание – полковничье. Но всё остальное – нашивка штрафного батальона на рукаве, казарменный загар, единственный глаз – кричало: «Чужой. Не отсюда. Случайный гость.»
Его встретил адъютант генерала Ли – капитан, молодой, подтянутый, в безупречной форме. Представился, пожал руку – вежливо, корректно, как пожимают руку человеку, с которым не планируют общаться дольше, чем требует протокол. И повёл по коридору к конференц-залу, ни разу за всю дорогу не посмотрев Кнутову в глаза.
Не из грубости. Из привычки. Штрафников не замечают – даже их командиров. Это не политика, а рефлекс, выработанный системой, в которой штрафные батальоны существуют где-то на границе между воинским подразделением и утилизационным отходом. Кнутов это знал, принимал и давно перестал обижаться. Обида – роскошь, которую штрафной полковник себе позволить не может.
Офицеры, попадавшиеся навстречу в коридорах «Аскольда», реагировали схоже. Взгляд на нашивку – и мимо. Без кивка, без приветствия. Один каперанг из штаба эскадры посторонился, пропуская Кнутова, и при этом чуть поморщился – то ли от запаха, то ли от нашивки. Кнутов прошёл мимо, не замедлив шага и не повернув головы. Привычка – не безразличие, но вполне рабочая замена.
Конференц-зал располагался на командной палубе – просторное помещение с овальным столом тёмного дерева, голографическим проектором в центре и панорамным обзорным экраном во всю стену. За экраном медленно вращался Новгород-4 – зеленовато-бурый шар, затянутый облаками, уже уменьшающийся по мере того, как эскадра набирала ход.
За столом сидели шестеро.
Комбаты 55-й бригады. Кнутов окинул их быстрым профессиональным взглядом – привычка, от которой невозможно избавиться: оценить, классифицировать, определить степень угрозы.
Четверо подполковников, двое полковников. Возраст – от сорока до пятидесяти пяти. Лица жёсткие, обветренные, с теми характерными складками у рта и глаз, которые появляются не от старости, а от многолетней привычки принимать решения, за которые платят чужими жизнями. Руки – тяжёлые, спокойные, руки людей, которые умеют и командовать, и убивать. Форма безупречная, электронные планки заполнены в три-четыре ряда. Профессионалы. Каратели. Лучшие в своём деле – а дело их состояло в том, чтобы приходить туда, где бунтуют, и уходить оттуда, где больше не бунтуют.
На Кнутова посмотрели. Все шестеро – одновременно, синхронно, как стая, уловившая движение.
И отвернулись.
Не демонстративно – просто потеряли интерес. Как теряют интерес к предмету мебели, который стоит не на своём месте, но не мешает. Кнутов – им не ровня. Факт.
Единственное свободное место было с краю, ближе к двери. Место для гостя. Кнутов сел, положил фуражку на стол, расправил полы мундира. Движения – размеренные, спокойные. Лицо – броня. Внутри – другое: ощущение, знакомое с первого дня на Новгороде. Ощущение человека, которого впустили в комнату, но не пригласили сесть.
Слева – крупный, седеющий полковник с нашивкой командира 1-го батальона. Имя: «Барятинский В.А.» Лицо породистое, волевое, с тем особым выражением спокойного превосходства, которое бывает у людей, привыкших к тому, что мир вращается в их пользу. Барятинский посмотрел на Кнутова – оценивающе, как смотрят на лошадь перед скачками, – и чуть подвинул свой стул. В сторону. На пять сантиметров.
Кнутов отметил. Запомнил. Не отреагировал.
Справа – подполковник помоложе, сухой, с аккуратными усами и внимательными глазами. Командир 3-го батальона – Воронов, если Кнутов правильно прочитал бейдж. Этот не отодвинулся. Бросил на Кнутова короткий взгляд – быстрый, цепкий – и вернулся к планшету. Без презрения, без интереса. Нейтрально. Кнутов мысленно поставил галочку: этот может быть полезен. Или опасен. Или и то, и другое.
Двери конференц-зала разошлись, и разговоры за столом стихли мгновенно – не оборвались, а именно стихли, как стихает ветер перед грозой.
Виктор Ли вошёл без свиты. Один. Невысокий – метр семьдесят, может, чуть больше, – сухой, компактный, с лицом, в котором азиатская скуластость сочеталась с чем-то неуловимо русским в разрезе глаз и линии рта. Коротко стриженные волосы – седые, почти белые. Тёмные глаза – неподвижные, непроницаемые, без единого лишнего отблеска. Мундир – без единой лишней детали, ордена – минимум, только те, которые положены по протоколу. Ни перстней, ни браслетов, ни цепочки. Генерал-майор Ли выглядел так, словно его самого спроектировали по тому же принципу, что и линкор: ничего лишнего, всё для дела.
Он прошёл к своему месту – во главе стола, спиной к обзорному экрану – и сел. Не поздоровался. Не оглядел присутствующих. Открыл планшет, положил перед собой и произнёс:
– Венден-4.
Одно слово. Без вступления, без прелюдии. Голос негромкий, сухой, с той особой точностью, которая бывает у людей, привыкших к тому, что их слушают с первого слова и не переспрашивают.
Голографический проектор ожил. Над столом развернулась карта – планета, система, тактическая схема. Кнутов подался вперёд.
Венден-4. Система «Венден». Русская колония, присоединена совсем недавно. Аграрно-промышленная, население – около двухсот тысяч. Умеренный климат, равнинный рельеф, один крупный город – он же столица, он же административный центр, он же единственный космодром.
– Месяц назад произошёл вооружённый мятеж.
Ли говорил коротко, рублеными фразами, и каждая ложилась на карту как маркер. Сепаратисты – организованная группа колонистов, выступающая за отделение от Империи и присоединение к Речи Посполитой. Мотив – налоговый гнёт, недовольство губернатором, культурная близость с польскими колониями в соседних системах. Три месяца назад перешли от лозунгов к оружию: захватили столицу, административный центр, космодром. Имперский гарнизон – полторы тысячи человек – блокирован в цитадели на северной окраине города. Держится, но ресурсы на исходе. Без деблокады – ещё три-четыре недели, и всё.
Поддержка извне: Речь Посполитая. Официально – «не вмешивается». Неофициально – поставки оружия, инструкторы, деньги. По данным разведки, сепаратисты получили тяжёлое вооружение: зенитные комплексы «Гусар» польского производства, бронетехнику, полевую артиллерию. И – главное – инженерные подразделения, которые за три месяца возвели оборонительный рубеж вокруг города.
– «Линия Пилсудского», – произнёс Ли. Без иронии, без выражения – просто название. – Так они её назвали.
Над столом проявилась детальная схема: полукольцо укреплений, охватывающее столицу с юга и востока – оттуда, откуда ожидался удар десанта. Двадцать километров фортификаций: траншеи в три линии, долговременные огневые точки, минные поля, проволочные заграждения, противотанковые рвы. Западный фланг упирался в горную гряду, северный – в реку. Обойти можно, но через горы – медленно, через реку – под огнём. Лобовая атака с юга – единственный вариант быстрого прорыва.
Кнутов разглядывал схему и считал. Это была его привычка – не слушать брифинг, а считать. Слова – обёртка. Цифры – содержимое.
Огневые точки на центральном участке: двенадцать. Шесть бетонных, со стенами, способными выдержать прямое попадание из лёгкой артиллерии. Шесть полевых, но с хорошими секторами обстрела, перекрывающими подходы перекрёстным огнём.
Минные поля: три полосы. Противопехотные, управляемые – значит, с дистанционной активацией, значит, нельзя просто протралить. Глубина – триста метров. Триста метров ада, в котором каждый шаг может быть последним.
Траншеи: три линии. Первая – боевое охранение, вторая – основной рубеж, третья – резервная. Между линиями – ходы сообщения, укрытия для личного состава, позиции для миномётов. Всё по учебнику – причём по хорошему учебнику, не по тому, что дают в колониальных гарнизонах.
Зенитные комплексы: выявлено четыре батареи «Гусаров» в глубине обороны. Радиус действия – до орбиты. Это означало одно: никакой воздушной поддержки. Ни штурмовиков, ни ботов с ракетами, ни орбитальных ударов по позициям – «Гусары» собьют всё, что попытается подлететь. Атакующие пойдут на своих двоих, с тем, что несут на плечах, и ни граммом поддержки сверху.
Ли перешёл к распределению задач. Его палец двигался по голограмме, расчерчивая сектора, как хирург размечает линии разрезов.