«Три кашалота». За красной чертой. Детектив-фэнтези. Книга 62

IV

Евсей, посетив станицу Верхненовокубанскую, побывал прежде всего в доме Кошевого. Его некогда молодая, на зависть казакам, вдова Клавдия по-прежнему следила за собой и была привлекательна даже в свои уже далеко не юные годы. Одежда и платок ее были цветастыми, брови насурмленными, а губы, пока он, постучавшись в окно, подходил до двери, уже были подведены алой помадой. Лицо ее было в мелких морщинках, и среди них, к счастью, большинство были следствием ее веселого улыбчивого нрава. Встретив его с внезапно нахлынувшей болью тяжких воспоминаний, она быстро пересилила себя и живо захлопотала, крутясь вокруг него, по-деревенски успев передать какую-то свежую сплетню.

– А ты еще не так стар, как бают наши бабы! Лишь сестра твоей бывшей Аксиньи, что, видать, тоже сохла по тебе, не поверила, когда ты пропал; и что убили, тоже не верила!

Евсей пропустил эти слова мимо ушей. Аксинья, у которой от него было двое детей, и для которых он вовремя сделал все, что мог, погибла так же оттого, что однажды связалась с ним, Евсеем, и была вовлечена в водоворот бандитских дел, когда он неосторожно оставил ей ради общих детей драгоценный ларец. Древние золото, алмазы, рубины и жемчуга… Всего этого у него всегда было много. И, исполняя фамильную, родовую обязанность распоряжаться им, как «золотом партии», поддерживая власть предержащих, он неосторожно позволил себе поделиться частью этих сокровищ с Аксиньей. Как тратил их и тогда, когда, будучи директором совхоза «Кровь казака», содержал, считай, на свои средства и конепитомник, где проводила свои генетические исследования, выращивая легкокрылых хазарских коней из тех жеребят, что рождались со своим лошадиным недугом тихоходства его жена Марина. Как выяснилось потом, именно такие и побеждали на скачках. Не ставя об этом в известность мужа, она снабжала такими лошадьми азартного лошадника, завсегдатая ипподромов, своего отца, академика генетика Израэля Шалфея. Он так любил ее! А когда местная банда похитила ее, чтобы доставить в Москву и шантажировать Израэля, в тот день Евсей и заявился сюда к Кошевому за помощью, погубив и молодых казаков, один из которых был его с Аксиньей сын, и самого атамана. Да, это было очень давно. Но, все еще в этой жизни.

И что ему было удивляться на вдову, так и прожившую всю жизнь без новой семьи, когда, узнав о цели появления в слободе Евсея, пожелавшего собрать людей для гвардейской роты, она охнула и всплеснула руками. Полосатое полотенце в ее руках задело невысокую трехрожковую люстру с синими плафонами в виде полевых васильков, и все лампы внезапно погасли.

Когда он, забравшись на стол, ремонтировал состарившийся провод и при свете керосинки вкручивал новые лампочки, Клавдия, после новых хлопот, достав инструменты, в сердцах воскликнула.

– Евсей! Да неужто забыл, что сталось с теми, кого ты однажды взял с собой на войну?!.. Иди вот, зайди до родных их убитых детей! Сходи на могилку Порфирия! Сходи на Дон, куда ушла беременная жена одного из убитых и больше не вернулась. Может, одумаешься?!

– Знала бы ты, сколько свечей я поставил и сколько произнес молитв! – глухо сказал он, несколько неуклюже спустившись со стола. Храмы построил! А для тех, кто принял мою помощь, денег не жалел. И опять прощения у всех попрошу. И помощь предложу. Но теперь надо сделать еще одно важное дело. Здесь и сейчас!

Когда Евсей выпил чашку чая и насилу съел сдобную булочку, так что ком стоял в его горле, он услышал:

– Сходил бы к Таисии, сестре Аксиньи. Ей тоже нужна твоя помощь. Знай, в ничьих личных делах я не советчик, но по-хорошему проститься – от тебя не убудет! А твоей столичной жене про то незачем знать! Молода еще, и все переживет!

«Ох уж это мне отношение казачек к городским!» – подумал он, но возражать не стал:

– К Таисии загляну обязательно. Сам хотел, расспросить о детях, о внуках… «И не только за этим, но и чтобы взглянуть в глаза той, что была близкой свидетельницей его мимолетного бурного романа, дороже которой, казалось ему, у него нет теперь, может, на всем белом свете. Вот что значит хоть и мимолетная, пусть и незаслуженная, но любовь! Зачем-то же вся она с юности окружала его, хотя он всегда был неуклюжий, инвалид, калека, урод!.. Но как приятно знать, что есть душа – свидетель его мимолетного счастья, которым девушка одарила любимого юношу. И пусть у этого свидетеля от этого на сердце зияют свои незаживающие рубцы, для него она тоже одна из немногих в жизни любимых женщин, которые не видели его инвалидности и уродства, разглядела в нем то, за что можно крепко любить.

Побывав у вдовы Кошевого и тем перед ней вновь повинившись, он отправился к Таисии, и только побыв у нее он понял, какой смысл вкладывала в свои слова Клавдия Кошевая. Он увидел перед собой за полчаса оживший и расцветший бутон. Жизнь приучила ее не ждать от него ничего. Она побывала замужем, тоже имела детей. И все же приятно щемило в сердце от понимания, почему пятидесятипятилетняя хозяйка, с первыми следами в лице и в фигуре подступающей зрелости, встретила его так юно, так нежно, со светящимся взором, как встречают только самого близкого и очень вовремя представшего на пороге человека. Таисия была из той породы женщин, которые и в ее возрасте еще сохранили много пленительной красоты. Той красоты, в которой видят опасность и гораздо более молодые соперницы. И она это знала. Отныне, чувствовал он, ей будут не страшны будни и годы потихоньку подступающей старости, да и ему самому. Это была встреча прощания. Так тогда ему показалось. Она была лишь отдаленно похожа на свою родную сестру Аксинью, и отсутствие в ней знакомых и некогда любимых черт делало присутствие Евсея в этих гостях несколько неуместным. Таисия на показала ему фотографию его детей – еще достаточно молодых мужчины и женщины, похожих друг на друга, они были двойняшками; сын погиб… Но что поразило его сейчас, что сын чем-то напоминал ему другого юношу, сына от Тулпан, которого он лишь однажды видел в усадьбе базового калмыцкого хозяйства Едигея Акжолтоева. Другой сын Аксиньи стал военным, служил на флоте, на Балтике, а дочь Настя, однажды приехав к нему в Санкт-Петербург, устроилась там работать в какое-то кафе, посудомойкой, а потом, выучившись, пошла распорядительницей в известный ресторан.

– Вот их адрес, – сказала Таисия и подала ему листок. – Напиши им! А то, может, и встретишься с ними, они обрадуются. Я рассказывала им, когда ты пропал. Что им было думать, когда от тебя не было вестей столько лет!.. Я, правда, никогда не верила, что мы больше не свидимся.

– Я знаю…

Наутро должен был состояться общий станичный круг избранных. Задержавшись за разговорами и воспоминаниями допоздна, Евсей заночевал у Таисии, а с утра пришел в тот самый поселковый клуб, еще более постаревший, но все еще служивший местом встречи казаков, где когда-то он попросил Кошевого вызволить из бандитского плена его жену Марину. Жизнь продолжалась. Его встретили радушно и позволили присутствовать на собрании, как почетному гостю. Евсей понимал, что люди до сих пор могли в тайне винить его в старой трагедии. А один из молодых людей, который смотрел на него с любопытством и неприязнью, мог быть сыном одного из тех погибших, кто, будто предчувствуя смерть, просил Евсея, в случае чего, не оставить без внимания его семью. Евсей грустно улыбался, наблюдая, как станичники продолжают обсуждать все те же вопросы, что обсуждали и прежде их отцы и деды. Только теперь станица разделилась на две партии, и новая, как бы отделившаяся от старых традиций, как рассказала Таисия, переходила в некие реестровые полки, где им платил деньги олигарх Лев Профозов.

V

Перед кругом выступал молодой, лет около сорока, атаман, худощавый и белобрысый, с длинными, свисающими ниже уголков рта черными усами, Яков Родченков.

– Мы, в отличие от этих закоснелых вольных сибиряков, – обращался он к собранию, – не можем отказаться ни от ношения формы, ни от чинов, ни даже от казачьих и атаманских полков! Мы не на базу за станицею и не скот-худоба, что стоит там под крышею от непогоды, хотя на Дону плохой погоды не бывает. Мы на нашей казацкой елани – луговине посередине леса, где, куда ни глянешь вокруг, – все наша жизнь, наша защита и надежда, как во всей нашей донской степи! И стоит тут на поляне, по которой роса, как зиньчуг-стрекоза, блестит-переливается, собирается в зерелок встающего утра… – Казак, видно, замечтавшись, хотел продолжить лирику в виде опоясывающих горизонт густых алых бус, но спохватился и спросил конкретно и в лоб: – Если у нас есть генерал-майор, так он и есть командир полка, так?

– Ну, так, атаман!

– А раз так, то у генерала должны быть и помощники. Значит – полковники! Так?

– Не тяни, атаман! Можешь опять про свои кочетки да паневы.

– Что вы опять мне про женские наряды! Я баю, что те помощники есть мне сотенные командиры есаулы, обер-офицеры, сотники и хорунжие! Только я назвал их по чину в обратном порядке. так?.. Так! А потому все это не зазорно и утвердить на нашем общем собрании. И несогласников тут быть не должно!

– И опять безо всякой оплаты?

– Пусть без оплаты, которой ждали еще наши отцы, а дождались лишь тех кутырей, что всегда лопаются в лужах дождя на наших глазах! Пусть! Мы и без денег самостоятельно объявляем себя реестровыми! Нам лестно служить за казачью честь и за совесть! И даже объявить себя офицерами, как велось от русской табели о рангах, утвержденной и в нашем Войске донском еще тогда, когда по пугачевским следам ходил Пушкин! Итак, еще раз повторяю о чинах. Это, значит: хорунжий, сотник, подъесаул, есаул, войсковой старшина, полковник, генерал-майор, генерал-лейтенант и генерал от кавалерии. Вот так! И налюбка, то есть на выбор, – каждому из нас – по способностям!

– Согласны! Погоны даже без денег чего-то да стоят! А вот как бы поименовать и остальных? Ведь нам потребны старший и младший врач! А делопроизводитель? А чиновник для обучения музыкантов? А священник? А вахмистры? А старшие и младшие урядники? А полковые и сотенные каптенармусы?

– Заладил! Вспомни еще про обозных урядников и о штаб-трубаче!

– А что?! И трубачи нужны, и приказные, и человеческие, и ветеринарные фельдшера! Да еще их ученики! Вот!..

– Если на то пошло, атаман, то нужны еще и надзиратель больных, и лазаретные служители! Ага! Акромя еще нужен этот… причетник, а к тому ж и оружейный мастер с подмастерьем!

– Молодцы, одобряю! – сказал Яков.

– И седельный мастер! Да еще который по сбруе!

– Да еще писаря-сидельца в контору с чернильницей!

– Эге! А кузнец и закройщик?!

– Да, да, и эти… как их?!.. Обозные! – вспомнил и Яков, с радостью ударив себя по высокому лбу с двумя высшими образованиями: землемера и экономиста.

– Так нам что, еще и в обозах воевать?

– А то ль не будем?! – вдруг взъерошился атаман.

– Ну, будем, так будем! Ты чего это прицепился ко мне, Яков Иваныч? Ну, как смола! Я же про что толкую: на кой нам лишние рты?!

– Рты?! Ладно, всех, без кого можно обойтись, я из полка пока исключаю!

Выслушав все это, встал, подкрутив усы, сидевший за столом в президиуме старый казак, бывший когда-то то ли правой, то ли левой рукой Кошевого, Игнат Зажигайлин.

– Хватит нерассудительно пороть всякую горячку! – веско сказал он. – Вы что, други мои?! Агрономы, землемеры и экономисты, туды-вас-растуды! Ни новой земли у вас, ни новых грошей?!.. Аль не видите, что с нами генерал-лейтенант и столичный гость из самой Москвы?! Аль не признаете самого сына Смеяна, с которым мы вместе с Кошевым в молодые годы бандитам тоже хвосты крутили?! Аль не разумеете, что у него, нашего олигарха, свои миллионы имеются, и он готов ими с нами поделиться! Как делится с другой половиной наших станичников Лев Севостьянович Профозов?

Послышались возгласы приятного изумления.

– А?!

–А-а-а!

– Вот то-то и оно, что «А-а!» То, что авкать да гавкать вы дюже способны, это мы с гостем давно разумеем. Так, Евсей Смеяныч?

– Как не понять? Все сейчас перед моими глазами, как на ладони! «Ну, вот, лед тронулся! – подумал Евсей. – Вот теперь гвардейская рота у меня в кармане!»

– Что поделаешь, такая вот у нас теперь дисциплина. А бил бы рублем за расхлябанность, так и был бы порядок. Ну, где мы возьмем сейчас такого царя, чтоб нам, как при нем, и деньгой, и землей платили? И чтобы бить теми грошами? Но того стимулирования нема!

– Вот я что и толкую, Игнат Николаич!

– Да, Яков, добрый ты наш атаман, я тебя понимаю. Мы должны полюбовно решить: кого в полку оставлять, а кого из полка исключить. А еще в Москву с Евсеем Смеянычем можно отправить письмо в штаб казаков. Вот мое мнение! Да там и спросить у них, у суцких-ученых: кого нам в полках оставлять, а кого и в новых папахах вычеркнуть, как требующих дополнительных должностей и расходов, а их мы ни при каком раскладе обеспечить уже не способны.

– И нехай там про землю тоже все разузнает! Величину пая станичный сбор каждому с шестнадцати лет устанавливал, и это наше собрание подтверждает!

– Подтверждаете, братья?

– Все подтверждаем!

– Вот! И десятидворных представителей соберем, чтоб каждому десятку семей по триста этих… ну, десятин!

– Так то ж в идеале? То ж наша недосягаемая казацкая мрия-мечта!

– Так и что? Ну, известно, пай уменьшался, как нарожали новых казаков… И о вдовах тоже нехай спросит, они с сиротами получали полный пай, а ныне сирот меньше, так нехай им хоть половину пая новым законом положат. Словом, чтобы по-людски, как и было!

VI

– Тяжко вам с такими мыслями жить, казаки! – сказал, поднимаясь, и громко вздохнув, гость Евсей. – Все вас на старину клонит. Не свернуть, гляжу, вас? А надо бы! У нас не царизм, а все-таки республика! – давил он на сознание.

– Ох, тяжело, товарищ генерал! Мы теперь все как прежние «пенные», что наказаны за свои проступки этой самой налоговой пеней, а надо ту ситуацию переважить. Чует мое сердце: без спонсорского вклада в наше дело возрождению казачества у нас в слободе не бывать! Нашим вдовам даже на тряпки-пелюшки не хватит!

– Будет вам спонсорский вклад, слово казака! На целый взвод обещаю. И на целый год! После сами решите: быть ему или нет. А ныне пилите-вяжите плотбище: придет свой час, и отчалим от берега, как отцы и деды, что шли на судах и плотах за удачей за самый посад Азова! Пути далее самой России на этот раз не обещаю, не кременный царь-император, но до Москвы, бог даст, доскакать, может, нам с тою ротою и придется!

– А вы на что, Евсей Смеяныч намекаете? Кремль брать, что ли? Или, может, наоборот, защищать?

– Президента?!

– Тогда, атаман, надо это вопрос прямо сейчас порешить!

– Ну, тогда, – вздрогнув, и зычно, но, словно, с икотой, бросил в зал Яков, – вы тут его и порешайте, а я объявляю круг закрытым, чтобы пойти самому посовещаться и сделать для этого наш окончательный экономический анализ!

– Да, всем на том, что пришли на собрание, спасибо! – крикнул Зажигайлин, и, поднявшись, стал махать руками, прогоняя и рядовых, и штабных, но на самом деле, видно, не желая, чтобы брошенные Евсеем слова о денежном вкладе вдруг превратились в прах. – Ступайте, ступайте, апосля, как атаман покличет, и завершим все новым собранием! А теперь мне с сынком поговорить дюже потребно! Сын моего покойного друга – мой сын! – заявил он и сделал необходимые шаги навстречу почетному гостю, чтобы его еще раз обнять и прижать к груди.

Евсей не сопротивлялся.

– Ну, теперь балакай, Евсей Смеяныч, – спросил он, хитровато сощурившись, когда они остались втроем, – для какой такой потребности тебе понадобилась рота из наших скобцов?

– Скажу больше, – понижая голос отвечал Евсей, – не просто рота, а гвардейская рота в составе казачьего полка! Две роты у меня под Москвой в моих слободах уже есть, но в гвардейское еще не приоделись.

– Обмундируем сразу целый батальон?! А для чего нужны наши-то?

– Для общественного резонанса нужно, чтобы были не только московские, но и наши донские скобцы, соколы да орлы! Чтобы сказать: вся страна за Кремль!

– Это с моими-то, где чуть ли не половина уже от вредной пропаганды как те кони с заразным оглумом?! И таких вот да в гвардию?! – озадачился и почесал кончик подбородка Яков. – Нет, прямо скажу, – тверже сказал он, – для того важного дела мои не дюже степенные!

– Ну, зато хоть сутки в гвардейцах походите! Чем плохо?! Хоть будет что вспомнить! А потом, как домой вернетесь, все гвардейские знаки поснимаете и снова вздохнете в свою полную вольную грудь!

– Э, не-ет! – не согласился Зажигайлин. – Выходит, покрасовались на Красной площади и в Бессмертном полку, а потом всем на свои полати, где летучих мышей воевать?! А то еще лежать смирно, не вздохнуть, как полозенникам в турецкой башне?!.. Погоди, а что, и гроши всем будут гвардейские?..

– Обижаете, товарищи дорогие!

– Ну, тогда добре!

– Какого покроя обмундирование у нас будет? – спросил Яков.

– Сами знаете, что его по покрою все чины казаков носят одинаковое, а расцветка будет своя. Собирайтесь, дядька Игнат, поедем в ателье, есть тут неподалеку одно, что обшивало гвардию уральских казаков «горынычей», когда те по своим причинам во времена ельцинского бунта жили в наших царских казармах заповедника.

– Так причины те всем известны: слухи ходят, что в тех казармах могли прятаться от спецслужб Горбачева переговорщики Беловежской пущи, если бы Горбачев не залез в нору, как заяц-кроп.

– И что? Опять эти казармы новые бунтари для себя приглядели? – по глазам Евсея догадался Яков.

– Что-то вроде того! И могут собраться здесь на тайный съезд, как перед революцией «искровцы» Ильича!

– Ну, да! Или как в Смольном после государственного переворота! Это для них теперь как священное место!.. Ну, как сам «Ельцин-центр» в Екатеринбурге и все, что с его историей связано! – пояснил он в перекосившееся озабоченностью лицо атамана. Терять своих бойцов в бою ему еще не приходилось. В поднятом в этот момент взоре Якова Евсей увидел перемену: Яков, а в его лице и вся его слобода, отныне прощали ему то, что когда-то случилось при штурме Еркашиным и людьми атамана Кошевого бандитского дома. Одно дело было сидеть смирно, а другое – воевать, делать большое дело.

Примерно через час, после выпитого чайничка чая в доме у Зажигайлина, они втроем выехали во второй по величине, сравнимый с районным центром Биоградным, город Верходонья Черепковский. От Биоградного он отстоял всего в двенадцати километрах, но был старинным, и центр его сейчас представлял из себя несколько тесных кварталов слитых между собой домов дореволюционной, царской постройки. Там находился и большой пошивочный цех.

Их встретил человек невысокого роста, слегка согбенный, с густыми черными волосами, в которых неровными прядями выступала резкая седина, с озабоченными глазами, подвижным лицом и готовой в любую секунду быть изумленной вежливой улыбкой.

– Директор мастерской, Фаддей Фаддеевич Телепень, к вашим услугам! – отрекомендовался он. – Из белорусских казаков. Вы, полагаю, из нашего же сословия? – задал он вопрос, потирая руки так, будто втирал в них крем.

Узнав о цели приезда, он выказал приятное изумление и с большим энтузиазмом, перебирая вешалки, стал демонстрировать модели различной казачьей формы, созданной по образцам старых времен. Дело свое он знал досконально.

VII

– …Вот, можете видеть сами, как прилично и, я бы сказал, изящно выглядит парадная шапка из этой черной мерлушки с суконным полукруглым шлыком с оранжевыми шнурами и белым султаном! Видите?! Да, да, как полагается, с кокардой у верхнего края с левой стороны и с серебряной «андреевской звездой» спереди… – Рука Фаддея указывала на все, что подразумевало слетающее с языка. – Если вы офицеры конных полков, получите не оранжевые, а серебряные шнуры…

– Да, впечатляет.

– Еще бы! Конечно!.. Вот, поглядите на этот товар! – затем показал он на разодетый манекен. И, будто держа в руке микрофон, продолжил: – Мундир однобортный, с застежкой на крючки; скошенный воротник и треугольные обшлага, без пуговиц, мундирного цвета; эполеты офицеров и нижних чинов – серебряные; на воротнике и обшлагах у нижних чинов петлицы оранжевой тесьмы, у офицеров – по прибору…

Евсей, глядя на эту красоту, похвалил себя за то, что задумал и ради чего: чтобы сбить со следа людей Профозова, замыслившего покушение на «Бессмертный полк» с шествующим во главе его президентом. Во время шествия его кавалерийских полдивизиона в сотню богатырей в нужную минуту образует свое гвардейское кольцо, а там все пойдет по его, Евсея, плану, а не злодейскому замыслу Профозова, готового и на замену главы Кремля, лишь бы еще выше продвинуться к власти… Кто знает, может, и к самому президентскому креслу. Фаддей, несомненно, обо все доложит Профозову, а, значит, план Евсея Еркашина вошел в свою первую активную фазу!

– …Лядунка для всех полков – серебряная с «андреевской» же звездой; перевязь серебряного галуна с выпушкой приборного цвета… Да вы меня не слушаете?!

Евсей увидел перед собой манекен разочарования и тут же заверил:

– Уж поверьте, я – весь внимание!

– Что ж… Так вот… Если вы предстаете как лейб-гвардия, то… А это, в принципе, в самом деле возможно?

– Да.

Родченков с Зажигайлиным в восторженном состоянии, даже эйфории, вели себя, однако, сдержанно, как в музее или на выставке, ничего не трогали и изо всех сил пытались внять словам хозяина заведения.

– Гм!.. Ну-у, у лейб-гвардии казачьего полка на перевязи своя золотая арматура, под которой – золотой вензель, – упирал Фаддей на золото – и еще «Н II», что означает, как вы понимаете, «Николай II». У атаманцев такая же арматура, но серебряная. Офицерские портупеи – галунные по прибору, у нижних чинов – белые кожаные… Кушак нижних чинов – белый нитяной… Шаровары во всех полках синие без выпушек, и, кстати, у вас будут такие же…

– Ну, такие же, так такие же! – наконец, с важностью, но снисходительно, давая на все свое добро, сказал атаман Родченков. Однако Евсей чувствовал, что с каждым новым словом хозяина мастерской Телепеня, который говорил о серебре и о золоте, стоящих, конечно же, очень дорого, духу у молодого атамана все уменьшалось. Он боялся, что спонсор, Евсей Еркашин, столько финансов на целый лейб-гвардейский батальон ни за что не выделит. «Он не знает и не может знать, – подумал Евсей, – что потратить как можно больше того же золота на поддержку власть предержащих в стране – это его священное родовое обязательство…»

– Это, наконец, все? – спросил Евсей, когда портной, поглядывая на Родченкова и Зажигайлина и вновь засомневавшись в возможностях заказчиков, вдруг сделал передышку. Причем, надолго. Отойдя в сторонку, он стал внимательно рассматривать фигуру Евсея.

– Ты чего это, полотняная твоя душа, марукаваешь, что у нас нема на все это грошей?! – обводя магазин выкатившимися бельтюками под дугами густых седых бровей, а заодно и большой тяжелой рукой с толстой тростью в ней, жестко спросил Фаддея Зажигайлин.

– Ни, ни, ни, ни, ни! Добрые казаки, – сказал он и сложил руки на груди. – Изумляюсь я на вас! И боюсь, деньги вам не помогут, – ничуть не растерявшись сказал портной.

– В чем дело, объяснитесь? – любезно попросил Евсей.

Фаддей сменил позу и, согнув спину, сложил перед собой ладошки.

– Господин! Не наша цель лезть не в свои дела, это, как вы понимаете, не в наших интересах! Но тут важно соблюсти благопристойный облик воинства! Судя по вашему атаману, – окинул он одетого в казачью атаманскую форму Якова довольно небрежным, даже презрительным, взглядом, – и люди у вас такие же бедные!

– Так и что? Обрехать добрых казаков вразумились! – тут уж заносчиво сказал и Яков.

– Ни, ни, ни! Это полбеды! – замахал перед собою, будто отгонял комара, Фаддей. – А беда в том, должен вам заметить, что и рядовые, и унтер-офицеры в гвардейскую кавалерию традиционно отбирались даже не по кошелькам-гаманцам, а по внешним данным!