Сорока-огневица

ПРОЛОГ

Тьма, вокруг одна только тьма, и нет воздуха, вдыхаешь —а глотку течёт густое и липкое, разрывает лёгкие изнутри, давит, жжёт, и тыидёшь кругом по комнате, роняя стулья, бьёшься о стол грудью, падаешь,корчишься на полу, в липкой тьме, скалишь зубы, и колотишься затылком об пол,тебе восемь, и хочется позвать маму, но вместо этого ты кричишь:

— Стр-р-ре-тре-тре!.. Шак! Шак! Шак!

Вокруг тебя люди, и разит гнилью, и тьма становится гуще,и вдохнуть совсем невозможно, а тебя хватают, силой разжимают челюсти, кто-топлачет, весь мир смердит, сердце грохочет в висках, тебе кричат:

— Дыши! Дыши, Василиса!

И нажимают на грудь, а ты ревёшь не своим голосом:

— Сме-е-ерть! Сме-е-ерть придёт! Повстают,неупокойники!..

Кто-то рыдает в голос, и от этого звука тебя скручиваетсудорогой, и не понять, от наслаждения или страдания, и с твоих губ летит пена,а в месте с ней вырываются на волю нечеловеческие, пронзительные, птичьи звуки:

— Тр-р-е! Стрек! Стрек!

И кто-то шепчет:

— Ох, лишенько, кличет, кличет Клавдь Иванны внучка-то,смерть кличет…

Звуки становятся глуше, твои уши забивает гниль, забиваетмерзость, ты барабанишь локтями по полу, разбивая их в кровь и не чувствуяболи, и выгибаешься дугой, и понимаешь, что ничего больше в мире нет и небудет, кроме тьмы, трупной вони и липкой дряни в лёгких, но тут раздаётсяголос, спокойный и уверенный, кто-то невидимый, но родной и знакомый, говорит:

— Возьми! Возьми, Василиса! И держи крепко!

Над тобой вспыхивает ослепительным белым светом искорка —первый свет, что ты видишь за целую вечность во тьме и вони, — и ты тянешься кней, хотя и заходишься в крике от ужаса, просто чтобы не опуститься глубже вотьму, и кто-то суёт тебе в ладонь изогнутую железку, сжимает твои пальцы наней, заставляет держать, даже когда она начинает жечь тебе руку, когдарасплавляет кожу и до костей сжигает мясо, даже когда твоё сердце начинаетбиться словно нехотя, преодолевая засевшую в нём тупую боль, когда твой крикпревращается сперва в писк, а потом и в еле различимый хрип, а уверенный голосначинает произносить нараспев:

— На море-окияне, на острове Буяне, за семью цепямикамень, всем камням камень, стоит, не шелохнётся, вовек не повернётся! А накамне горит пламя извечное, гонит ночь бесконечную, и несёт его вещая птица, Сорока-огневица…

Ты не слушаешь, ты хочешь, чтобы всё закончилось, чтобыто, что бурлит у тебя в груди, унялось, чтобы тебя оставили в одиночестве,теперь ты хочешь во тьму, теперь ты хочешь в липкое спокойствие медленногоразложения, чтобы тебя не жгли ни словом, ни зажатым в кулаке железом, нопламя, вырвавшись из-под пальцев, врезается во тьму, кромсая и разрывая её,гонит её прочь, вокруг тебя бушует пожар, а голос становится громче изаканчивает:

— Будь так!..

1

Василиса дёрнулась, выгнула спину и брыкнула ногами. Угодилав спинку сиденья впереди — в рейсовом автобусе не разгуляешься, — и резковдохнула. Пассажир перед ней недовольно что-то буркнул, ворочаясь, и Василисаторопливо пробормотала извинения. Резко стёрла рукавом выступивший на лбу пот.Бросила взгляд на ладонь: целая. Ни ожогов, ни шрамов. От сердца чуть отлегло.Она дёрнула притулившийся в ногах рюкзак, резко его расстегнула, сунула рукувнутрь и с облегчением провела пальцами по рукояти ножа — витой петле изрессорной стали.

Когтистая лапа ужаса, вцепившаяся в кишки, разжалась. Ком вгорле удалось сглотнуть.

— Смерть идёт! — отчётливо проговорил кто-то сзади, иВасилиса резко обернулась, но, конечно, не увидела говорившего. Её попутчикимирно спали или таращились в экраны телефонов. И молчали. Она глубоко вдохнулаи медленно выдохнула.

В сереющей предрассветной мгле раннего летнего утра ужемелькали знакомые с детства пейзажи. Василиса не стала снова закрывать глаза ипытаться уснуть. Дождавшись нужного поворота, она подхватила рюкзак и,осторожно уворачиваясь от высунутых в проход рук и ног, дошла до водителя.

— В Дергунах остановите, пожалуйста. — попросила онавполголоса.

Водитель молча кивнул, прижимаясь к обочине, и спросил,распахнув дверь:

— У вас багаж есть?

Василиса покачала головой и спрыгнула на скрипнувший подподошвами кед песок. Автобус умчался дальше по маршруту, подмигивая габаритнымиогнями, и она осталась одна в спящей деревне. Прохладный воздух освежил последушного салона и прогнал остатки кошмара, налипшие на мысли. Василиса снаслаждением потянулась, хрустнула шеей и закинула рюкзак на плечи.

Бабушкин дом стоял на отшибе, и она промочила ноги, покашагала от трассы через высокую траву, но это было даже приятно — как привет издетства. От пруда доносилось многоголосое кваканье лягушек, собаки во дворахгремели цепями и лениво ворчали, услышав тихие шаги за оградами.

Вот и знакомый дом. Осторожно, как будто боясь разбудитьстены в выцветшей краске, Василиса постучалась в дверь. И то, как звукпрокатился по помещению, ей не понравилось. Не по какой-то конкретной причине.Просто не понравилось — и всё тут.

Отступив на шаг, Василиса посмотрела на окна. Дом в ответглянул угрюмо, как обиженная без вины собака. Тревога загудела у Василисы вгруди легко тронутой басовой струной, живо воскрешая сцены недавнего кошмара.Ладони вспотели, и она торопливо вытерла их о джинсы. Потом полезла в рюкзак заключами и снова задела кончиками пальцев рукоятку ножа. Но это прикосновение,против обыкновения, не успокоило. Нож как будто толкнул её в ответ,предупреждая.

— Так… — пробормотала Василиса.

Ключ легко вошёл в замок, механизм щёлкнул сухо и громко. Василисазябко повела плечами, прежде чем толкнуть дверь, отозвавшуюся тихим скрипом.

— Ба? — позвала Василиса шёпотом и тут же повторила громче, прочистивгорло: — Ба? Я приехала!

Дом отозвался настороженной тишиной. Василиса положиларюкзак на табурет возле двери и прошла, не разуваясь, через тёмный коридор вжилую комнату.

— Ба, ты тут?

В полумраке всё казалось таким же, каким она запомнила:небольшая печь, любовно сложенная из кирпича бабушкиными руками, белый силуэткровати позади неё, круглый стол справа от входа, стулья вокруг него и светлыепрямоугольники фотографий на стенах над шкафом.

— Бабушка?

Окликнув в последний раз, Василиса щёлкнула выключателем. Бабушкив комнате не было. Ни на кровати, ни, как она опасалась, на полу. Зато тёмноепятно непонятной формы на столе превратилось в сохнущий чабрец, разложенный напожелтевшей газете. Василиса потрогала его, вспомнив бабушкину присказку, скоторой она учила её аккуратно срезать траву ножом:

— На что ты угодна, на что ты пригодна, на то я тебя и беру…

Крохотный паучок выбежал из чабреца и скрылся за краемстола. Чабрец завял, но ещё не стал ломким, значит, бабушка собрала его совсемнедавно — должно быть, незадолго до того, как Василиса позвонила сказать, чтовыезжает.

В порядке всё оказалось и во второй комнате, в которойбабушка хранила вещи, а по летней жаре — и спала, устроившись на потрёпанномдиване. На кухне, совмещённой с прихожей, стояла на столе чашка недопитого чаясо смородиновым листом и подсыхал нарезанный аккуратными кусочками хлеб. ЕгоВасилиса сложила в пакет и убрала в хлебницу на полке, подальше от мышей. Рядомс плитой нашлась кастрюля, в которой расстаивалось блинное тесто. Готовиласьвстречать внучку? А что случилось потом?

Василиса обошла дом, быстро заглядывая во все комнаты и зовябабушку, потом вышла во двор. Заглянула к курам — те мирно спали, подвернувголовы под крылья, на насестах. Безымянный бабушкин кот, который, в зависимостиот поведения, становился то Разбойником, то Дружком, дрых, развалившись нанебольшом уличном столике, и только дёргал усами, не просыпаясь.

Всё было как обычно. Всё было в порядке. Только бабушки небыло дома.

— Позвали её куда-то? — тихо и только наполовинувопросительно произнесла Василиса. Как будто старалась успокоить саму себя.Бабушку ведь и правда могли позвать даже среди ночи.

«Клавдь Иванна, коза рожает!»

«Клавдь Иванна, у внучки живот болит!»

«Клавдь Иванна!..»

Василиса даже поворчала вполголоса, возвращаясь на кухню,одновременно и гордясь бабушкой, и немного, мимолётно недолюбливая соседей:Клавдии Ивановне под девяносто уже, а они всё дёргают! Она наполнила чайникводой из эмалированного ведра, поставила его на решётку над синим газовым цветком,который зажгла на плите, и села на табуретку, глядя на полку с заварками. Чайбабушка всегда покупала самый простой, лишь бы заварку давал крепкую, и самамешала сухие листья с полевыми травами и листьями из сада. Это — от тревоги, это— от боли, а это — от температуры. Но все — Василиса улыбнулась, вспомнивстарую, родом из детства, шутку, — от плохого настроения.

И вздрогнула, вырванная из воспоминаний пятном яркого света,скользнувшим по стене и её лицу. Кто-то подъехал на машине к самому дому и тутже погасил фары. Хлопнула дверь автомобиля, решительные шаги приблизились квходной двери и раздался громкий стук. Когда так стучат в четыре утра — значит,ничего хорошего не случилось. В желудок Василисы как будто упал тяжёлый ледянойшар. В дверь снова постучали, и он открыла, даже не подумав сперва спросить,кто там.

На пороге оказался молодой мужчина, поводками напоминающийохотничьего пса: резкий в движениях, но грациозный, с холодным хищным взглядом.Он быстро оглядел Василису с ног до головы и спросил, слегка выгнув бровь:

— Сорока?

— Да, я. — Василиса кивнула и бросила взгляд на машинунезнакомца, отметив про себя московские номера его машины. А ещё — пистолет вкобуре на бедре, который он носил, не скрывая, полоску ткани на шее, что-товроде свободного шарфа из мягкой ткани, на котором угадывался вышитый символ:пересекающиеся под разными углами ломаные линии.

Почувствовав, что у неё вспотели ладони, Василиса чутьотступила, покрепче взявшись за дверь. А незнакомец уточнил:

— Клавдия Ивановна?

Василиса покачала головой:

— Василиса Васильевна. Внучка.

Ответ его не смутил. Кивнув, он произнёс тем же увереннымтоном:

— Позовите вашу бабушку. Мне нужно с ней поговорить.

Непроизвольный импульс, возникший в теле, толкнул былоВасилису повернуться в дом и позвать, но она сумела его подавить. И ответилакоротко:

— Её нет дома.

Взгляд незнакомца заледенел. Он машинально дёрнул рукой, еговзгляд быстро пробежал по кухне, словно сканируя её, выхватывая и запоминаямельчайшие детали. И тон его тоже стал резким и холодным:

— А где она?

— Не знаю, я сама только приехала, а её… — и только тут Василисев голову пришёл вопрос, который по-хорошему стоило задать сразу: — А вы кто?

— Полиция. — буркнул незнакомец. Поковырявшись в кармане, онразвернул у неё перед носом удостоверение: — Капитан Краснов, СтепанНиколаевич. Когда вы в последний раз с бабушкой разговаривали?

Корочки были как настоящие. Василиса вздрогнула, поймав себяна этой странной мысли, и посмотрела капитану в глаза. Спокойные,сосредоточенные, усталые. Не слишком-то вязавшиеся с образом бравого мента изсериала, который он невесть зачем на себя нацепил.

— Так! — Василиса, наконец, взяла себя в руки и решительновыпрямилась. — А что происходит? Гдебабушка, почему вы…

— Простите, как вас? — прервал её капитан.

— Василиса Васильевна. — повторила Василиса и попыталасьпродолжить, но он не дал ей шанса:

— Василиса Васильевна, мы разбираемся. И вы нам оченьпоможете, если сейчас ответите на мои вопросы, хорошо?

Василиса замерла, упрямо поджав губы. Кто «мы»? И в чём ониразбираются? Понятно, что ответит он коротко: полиция. И даже удостоверениеснова покажет, если понадобится. Вот только Василиса вовсе не была уверена, чтоэто будет правдой. Но всё же она кивнула. Тогда он продолжил:

— Когда вы с Клавдией Ивановной разговаривали в последнийраз?

— Вчера вечером, по телефону.

Василиса рассказала ему, как созванивалась с бабушкой,садясь в автобус, и та пообещала, что будет её ждать. Потом кратко пересказала,как ходила по дому, как осмотрела двор. Капитан слушал внимательно и неперебивал, только нервно дёргал щекой и кивал. Когда она закончила, он достализ кармана визитку и протянул её Василисе:

— Держите, тут мой номер. Если Клавдия Ивановна вернётся,или если появятся какие-то новости — звоните в любое время.

Потом он записал Василисин номер в мобильный телефон и ужедвинулся в сторону серого внедорожника, на котором приехал, но развернулся:

— Василиса Васильевна, скажите…

Но вопрос так и не прозвучал. Но Василиса, глядя, как онсадится в машину, подумала, что помощь полиции ей точно не помешает. Толькоменее загадочных её представителей.

***

Участковый, Пал Саныч, честь мундира не посрамил: открылдверь быстро, несмотря на ранний час, и даже накинув форменную рубашку поверхклетчатых домашних штанов и любовно заштопанной майки. Потом внимательновыслушал, очумело кивая головой, угостил чаем и помог составить заявление.

— Клавдию Иванну я вчера сам видел. — признался он, отчаянноборясь с зевотой. — Всё у ней было прекрасно, домой шла, несла травки какие-то…

— Чабрец. — зачем-то уточнила Василиса, и участковый сготовностью согласился:

— Да, его…

Зевнув и отхлебнув чаю, он продолжил:

— Вы не переживайте, Василиса Васильна. Вы же знаете, квашей бабушке не только местные, но и из соседних деревень едут. Знаете, что яслыхал? Что аж из Тулы к ней мужик приезжал, спиной слаб был, так она его замесяц на ноги поставила! Это уж я о животине не говорю. Бабушку вашу тут крепкоуважают, вы ж знаете…

— Она бы предупредила. — возразила Василиса. — И на звонкиотвечала бы.

— Ну, это уж, знаете… — участковый стушевался, но одёрнулформенную рубашку и закончил уверенно: — Найдём. Найдём Клавдию Иванну, непереживайте.

Он сгрёб со стола исписанную Василисой бумагу и протяжновыдохнул. Василиса намёк поняла, поблагодарила за чай и позволила проводитьсебя до двери.

— Будьте на связи! — строго проговорил участковый.

— Обязательно.

Кивнув ещё раз, он аккуратно прикрыл за Василисой дверь. Ужеотходя, она услышала, как зазвонил его телефон, и Пал Саныч гаркнул:

— Алло! Я, слушаю… Кого вскрыли? Фуру? Тормознули ивскрыли?! Где?! Ну твою ж мать… сейчас буду!

Громко топая, он умчался в комнату, а Василиса направиласьобратно к бабушкиному дому. Через несколько секунд потрёпанная «Нива»участкового взревела двигателем. Василиса оглянулась и увидела, что оннаправился в сторону трассы. Видимо, дело было срочное. В отличие отисчезновения её бабушки…

Неприятная мысль, как Василиса ни старалась вытряхнуть её изголовы, мучила её и кусала, как слепень. Она обошла по новой дом и огород, заглянулав сарай и курятник. Попыталась убедить себя, что участковый не забудет о еёзаявлении. И что бабушка ушла сама. Ушла, дверь заперла… Может, и правда что-тослучилось?

Василиса помнила, как однажды в детстве они сидели сбабушкой во дворе. Бабушка неторопливо перебирала принесённые из ближайшегоперелеска грибы, объясняя ей, как отличить хорошие от ложных, которые называла«дураки», а потом вдруг вздрогнула всем телом, побледнела и хрипло выдохнула:

— Петенька!

После чего вскочила и умчалась, бросив распахнутой дверь.Как оказалось — к соседке через два дома, трёхлетний сын которой ухитрилсязалезть в загон к свиньям. Спасти его успели в последний момент, шрам от зубовна руке от мальчишки остался на всю жизнь. Может, и в этот раз случилось нечтопохожее? Вздрогнула, собралась и побежала?

— Будь так! — пробормотала Василиса.

И поёжилась. Откуда это вылезло, что за фраза?Воспоминаниями навеяло, наверное. Задумалась о бабушке, вот и…

Бабушка могла, конечно, броситься к кому-то на помощь. Нодело было совсем не в этом. Никто её никуда не звал, никуда она сама несобиралась. Василиса не просто чувствовала: она знала, как птицы знают оприближении бури.

В дверь постучали, и Василиса вздрогнула от неожиданности.Головная боль вдруг стукнула в макушку, наказывая за бессонную ночь, но Василисане обратила на неё внимания. Бабушка вернулась?! Она кинулась к двери, но напороге оказалась совсем не бабушка.

Перед ней стоял крепкий старик с длинной седой бородой,рядом с которым щурился на поднимающееся солнце парень двадцати с небольшимлет. На левом предплечье парня виднелся шрам: несколько бугристых полос.

— Здравствуй, Василиса! — произнёс старик серьёзно. — Как тывыросла-то!

— Дед Петя, здравствуйте!

Старик шагнул ей навстречу, приобнял, похлопывая по спине, иуказал на парня:

— Петрушку помнишь?

— Привет! — быстро улыбнулся парень и добавил с нажимом: —Пётр.

Гости зашли в дом и, дождавшись приглашения, расположилисьза кухонным столом.

— Павлушка сказал, Клавдия Иванна пропала? — спросил дедПетя.

— Павлуша? — переспросила Василиса, но тут же спохватилась:— А, Пал Саныч! Да, я у него была…

Она ещё раз пересказала всю историю, опуская подробности иостанавливаясь только на самом важном. Старик выслушал, после чего положил настол заскорузлую ладонь и произнёс уверенно:

— Никому она помогать не уходила. Тебя ждала с утра, молчаточно не отлучилась бы… Искать надо!

— Да я как раз думала сходить… — начала было Василиса, но онперебил её, покачав головой:

— Всем искать. Клавдия Иванна нам столько добра сделала…Петрушка, собирай молодёжь! Они порасторопнее будут, а я пока стариков кликну —они поумнее.

Кивнув, парень поднялся из-за стола, и старик строгодобавил:

— Соберётесь — и сразу ко мне все. Я скажу, куда идти и чтоделать. Тут бардака нельзя допускать.

Дождавшись, пока внук серьёзно кивнёт, он повернулся кВасилисе:

— А ты отдохни хоть пару часов, на тебе лица нет. Если чтоприключится — я к тебе Петрушку пришлю. И не спорь!

***

Василиса честно попыталась поспать, но только проворочаласьв кровати, то проваливаясь в беспокойную дрёму, то просыпаясь и таращась впотолок или на молчащий телефон. В итоге поднялась и пошла к деду Пете.

Деревня бурлила. Спокойно, без истерики, но бурлила.

Старик сидел перед домом на лавке, спрятавшись в густыхклубах табачного дыма, и водил ногтем по потрёпанной карте с надписью «Тульскаяобласть». Увидев Василису, он сдержанно ей кивнул и продолжил разговор спузатым мужиком в камуфляже. Тот отчитывался перед дедом Петей, как передкомандиром:

— Посадочку прочесали, ничего. Малые повдоль рекиидут. Серый с Михой в полях, щас мы с Машкой и Саней к ним. Мой кореш тульскийскоро собаку, ну, там что-то из шмоток Клав Иванны нужно будет. Ну, понюхать.

— А вот нам её внучка что-нибудь даст для собачки. Да? —кивнул в сторону Василисы дед Петя.

— Конечно. — Василиса кивнула, вставая рядом с дедом Петей,и повернулась к мужику: — Спасибо вам.

— Да ладно. — он махнул рукой. — Клав Иванна мне пса выходила,вот такого пса-то, шикарного! Ты что думаешь, мы не поможем?

Он хмыкнул и снова повернулся к старику:

— Всё, дед Петь, побежал. Давай на созвоне.

Он ушёл, не прощаясь, и Василиса присела на лавку рядом со дедомПетей. Тот, покашливая и сквозь зубы проклиная старую привычку, пыхал очереднойпапиросой. Взгляд его не отрывался от карты, словно надеялся разглядеть на нейтайные знаки, которые указали бы ему, куда пропала Клавдия Ивановна. Неотрываясь от своего занятия, он спросил:

— Поспала, дочка?

Василиса покачала головой:

— Не получилось. Не идёт сон.

— Это понятно. — дед Петя качнул головой. — Ты не переживайтак. Найдётся твоя бабуля. Нешто думаешь, что Клавдия Иванна в лесу сгинутьможет? Или в поле? Ей там роднее всё, чем в своей избе.

Они немного посидели в тишине, и Василиса спросила:

— Я чем-нибудь помочь могу? Сходить куда-то, посмотреть…

— Ты-то? — дед Петя усмехнулся в усы. — Еле-еле душа в теле.Ну, сходи на террасу, — он махнул рукой в сторону летней пристройки своего дома.— Я там чай оставил, принеси уж. А там поглядим…

Василиса замерла, пытаясь понять, хочет ли она отвечатьрезкостью на насмешку, и в итоге молча поднялась и пошла в дом за чаем. А там,значит, поглядим…

Дверь оказалась не заперта, и она вошла, отодвинув лёгкуюзанавеску, натянутую в проходе. Чай дед Петя явно любил пить основательно: нараскладном «крылатом» столе стояла огромная кружка с остывшим чёрным чаем.Василиса подняла её и замерла, услышав голос. Он показался ей знакомым,отозвался, будто эхо из ночного кошмара: «Ох, лишенько, кличет…»

Но в этот раз его обладательница говорила совершенно другое:

— Всю деревню на уши подняла, а сама дрыхнет без задних ног,бесстыжая…

Кто-то ответил говорившей, но куда тише, так, что Василисане смогла расслышать. Зато ответ, произнесённый знакомым голосом, она разобралалегко:

— Кликуша и есть! Принесла беду… Бабка её пропала, а надороге-то, слыхала, что творится? Фуры грабят! Накликала она, говорю тебе!Петька мой, дурак, ещё за неё надрывается, мужиков собрал, внучка, вона,спровадил с ребятами по полям бродить…

Баба Катя. Василиса узнала голос. Жена деда Пети и подругабабушки. По крайней мере, она сама себя считала бабушкиной подругой.

Василисе стало противно и горько, как будто помоями окатили,пока она шла по улице. Скривив лицо, она вышла из пристройки. Кликуша,бесстыжая… Краска залила лицо, а кончики ушей запылали. От выступивших слёззащипало глаза.

— Ты чего, Василиса? — дружелюбно поинтересовался дед Петя,когда она тихо села рядом с ним.

Но Василиса только покачала головой, передавая ему чашку.

— Да не бойся ты, найдётся Клавдия Иванна. — старик снаслаждением отхлебнул из чашки и устало потёр глаза. — Не впервой искать-то.

Он покряхтел, ёрзая на скамейке, отхлебнул чаю, причмокнулгубами и продолжил:

— Степанову-то знаешь? Надежду Витальну? Вот у неё сыноккак-то пропал. Сейчас-то он в Москве уже, как ты, отучился там, работает, семьяу него. А тогда, он ещё пацанёнком был…

— Васили-и-исушка! — раздалось от двери дома. — Доченька,проснулась!

Баба Катя застыла на пороге, широко улыбаясь и раскинувруки. Как кобра, раздувшая капюшон, но старательно прячущая ядовитые клыки. УВасилисы холодок пробежал вдоль позвоночника, но выкинуть из головы сравнениеона не смогла.

— Ну ты как? — налила ещё сиропа баб Катя. — Горюшко-токакое, лишенько, как же это Клавдия Ивановна-то…

— Ты чего причитаешь-то, старая? — грозно нахмурился дедПетя, и Василиса тут же проговорила, не давая им начать спор:

— Я пойду, дед Петь. Пройдусь по полю, может, что увижу.

— Ходили мальчишки в поле уже… — ответил дед Петя, но егослова прозвучали уже ей в спину, так что он переключился на жену: — А ты чегоКлавдию-то хоронишь, а?!

***

Солнце карабкалось выше и выше к зениту. Лёгкие пушистыеоблака, похожие на незастывший зефир, мчались на фоне пронзительно-голубогонеба, бросая тёмные тени на сочную луговую зелень. Стрекотали кузнечики, и ввоздухе витал запах тёплой пыли и цветов. Василиса шла, то и дело потираякончиками пальцев пылающие уши.

Кликуша!

Злое слово жгло нутро, заставляя кипеть в груди злобупополам с горечью. Её, должно быть, и терпели-то только по одной причине: онабыла внучкой Клавдии Ивановны. И искали они не её бабушку, а вечную свою опору.Деревенскую…

— Деревенскую ведьму! — прошипела Василиса вслух и сновапередёрнула плечами.

Она вдруг вспомнила ни с того ни с сего, что нож остался врюкзаке. И испытала яркое, как у ищущего сигарету курильщика, желаниеприкоснуться к изогнутой рукоятке-хвостику, ощутить успокаивающую прохладу инадёжную твёрдость стали.

Но обратно — только мимо дед Петиного дома, под внимательнымвзглядом баб Кати. Под градом непроизнесённых, но явственных вопросов: «Чегоэто кликуша туда-сюда шастает? Чего в поле смотрела? Какую пакость задумала?»

Василиса встала, расслабленно опустив руки, и запрокинулаголову к небу. Не все в деревне такие. Наверное, даже не большинство. Дед Петя вотхороший. Пренебрежительный, это факт, но…

Но легче ли от этого?

Василиса свернула с тропинки и пошла, кедами приминаявысокие стебли. Детские воспоминания оживали, и попадающиеся на пути травыобретали названия. Странные, будто из сказок: зверобой — заячья кровь, вьюнокполевой — милая трава, чистотел — бородавник, тысячелистник — кровавник…Каждому есть применение, от каждого — своя польза.

— На что ты угодна, на что пригодна… — пробормотала Василисаи остановилась, вытирая пот со лба рукавом футболки.

Жара свалилась на неё сразу и вдруг. Голова пошла кругом,как будто невидимый кинооператор крутанул ручку настройки, сбивая фокус совсего мира. Василиса пошатнулась, но устояла. Огляделась вокруг растерянно.