Мертвая тишина. Том 1
Вот и вся команда. Горстка испуганных, растерянных людей, на которых теперь легла неподъёмная тяжесть — тяжесть желания жить.
— Но прежде чем мы будем выходить дальше, чем на два метра от подъезда, нужно разобраться с соседями, — продолжил я, понизив голос до конспиративного шёпота. Лестничная клетка, с её эхом, казалась нам теперь и крепостью, и ловушкой. — В соседнем подъезде есть силы, которые уже переломили первую стихию тварей. Оружие, судя по всему, у них огнестрельное или мало, или уже вовсе нет. Стреляла пневматика. А это в сложившейся ситуации — детские игрушки. Будь у них стволы большей убойности, они обязательно применили бы их против молчунов, чтобы расчистить себе путь. Но они этого не сделали. Значит, их нет. Или почти нет. Нам с ними нельзя соседствовать в неопределённости. Их нужно либо покорять, присоединять к нам на наших условиях, либо… выгонять. Мир изменился. Меняемся и мы. Другого выбора нет.
Я ещё раз окинул взглядом свою маленькую армию. В глазах Лизы — пустота и отстранённость. У «рыцаря» — готовность к действию, любым. У мальчишки — страх и злость. У Насти — сосредоточенное внимание, устремлённое на меня.
— Всё верно говоришь, — негромко, но чётко произнёс Седой. Все взгляды мгновенно переключились на него. — В соседнем подъезде, на шестом этаже, жил один мужик. Пётр Иванович. Охотник. Мы с ним втроём, бывало, ездили на зверя. И втроём же состояли в одном поисковом отряде…
Он увидел по моему лицу, что я не понимаю.
— Это когда кто-то из детишек, а то и взрослых, теряется в лесу или даже в городе, а мы поднимаем всё вокруг на уши. Патрулируем на машинах окрестности, прочёсываем местность, выискиваем пропавших. Работа добровольная. И скажу тебе, командир, в таких отрядах чаще всего собираются достойные мужики. И женщины. С которыми я бы в разведку пошёл, не задумываясь. Пётр Иванович жил один. Если твои догадки о том, что весь этот… конец света — из-за телефонов верны, то он в полной безопасности. Всегда был их ярым противником. Хотя в этом деле неплохо разбирался, для работы у него был добротный смартфон, но для навигации, всяких чатов.
Информация была ценной, но она же и усложняла всё. Я посмотрел прямо на деда, в его стальные, умные глаза.
— Седой. Я хочу знать чётко. Если мы с ними столкнёмся, и придётся стрелять… Ты точно будешь на нашей стороне?
Впервые за всё время я увидел, как этот крепкий, как дуб, мужик замялся. Вся его броня, та самая мужественность, которой он, казалось, был прошит насквозь, дала трещину. На лице промелькнула тень боли, сомнения, внутренней борьбы.
— Петра Ивановича убивать не хочу, — выдохнул он наконец, и слова прозвучали как признание в слабости. — И поверь, командир, он такого склада человек, что только нам впрок пойдёт. Если он жив.
— Я понимаю, — кивнул я, стараясь, чтобы в голосе звучала не жёсткость, а холодная рассудительность. — Сейчас выживает каждый как может. И они там, в соседнем подъезде, тоже не знают, кто укрылся у нас. Поэтому и спасали себя, набрасывая на нас молчунов. Возможно, я бы сам так поступил. Знаешь, что у соседей есть огнестрельное оружие и шанс отбиться у них куда больше, чем у тебя? Явно же нормальных стволов у них нет. Логично сделать мишенью, у кого они есть.
— У Петра Ивановича, как и у меня, есть «Сайга», — тихо, но очень внятно сказал Седой, словно делая последнюю ставку. — И ещё двустволка, старая, но надёжная. Он сам — бывший мент. Полковник. Ушёл из органов, но старичок крепкий, в деле. И если стволы не звучали… то значит, он укрылся дома. Верить, что он превратился в эту нелюдь… отказываюсь.
— Не только превращаются, — безжалостно напомнил я. — Но и просто умирают. Во сне. От страха, от инфаркта или по какой другой причине, что мы еще не выведали. Он мог не проснуться.
На самом деле решение у меня в голове уже созрело, отлилось в холодную, тяжёлую форму. Но я взял ещё одну, последнюю паузу. Не для того, чтобы думать, правильно ли это. Мысль о правильности в нашем новом мире была роскошью.
Я пытался ощутить саму опасность будущей операции, прощупать её невидимые контуры. Расчёт на то, что чуйка подскажет нестыковки — так себе расчёт. Но я всегда привык доверять своим ощущениям. А сейчас они, эти самые ощущения, кричали мне одно: действовать надо. Сейчас. Потому что если мы не будем действовать первыми, то очень скоро окажемся в положении дичи. Дичи, которую можно брать голыми руками. Или при помощи «Сайги» и двустволки из соседнего подъезда.
— Хорошо, — сказал я, и в моём голосе прозвучала окончательность. — Значит, идём не воевать. Идём — договариваться. Но с позиции силы и готовности ко всему. Но пока нужно забрать оставшиеся стволы в машинах КГБ на улице. Я иду с Димитрием. Остальные — обеспечивают тыл и готовы к худшему. Всё понятно?
— Пока ты спишь, твой враг качается! — вдруг, неожиданно для всех, подал голос Димитрий.
Все обернулись. Фраза прозвучала в этой мрачной обстановке так абсурдно, что на мгновение даже разрядила напряжение. Не знаю, при чём здесь культуризм и зачем качаться по ночам, но в целом смысл я принял. Бдительность. Постоянная готовность.
— Скажи, о благородный рыцарь, по канатам лазить умеешь? — спросил я, пристально глядя на него.
— Если что, этот «благородный рыцарь», — неожиданно серьёзно ответил Димитрий, выпрямляясь, — кандидат в мастера спорта по пожарно-прикладному спорту. Так что вопрос, кто умеет лазить, а кто нет — для меня не стоит. Я – умею, вы все лохи.
— Ты бы дылда с железкой за метлой следи! – неожиданно Седой показал еще одну свою грань.
Ну не сидел же он?
А вот я почувствовал, как в груди что-то ёкнуло — редкий всплеск удачи.
— А вот это ты удивил. Так удивил, что идёшь со мной. Задача: тихо по веревкам спуститься, осмотреть машины конторщиков, передать все наверх, уйти самим. Железо своё по большей части оставляешь здесь. Берёшь только меч на перевес. Спускаемся по верёвке со второго этажа вниз, во двор. Настя и Лиза — контроль с четвёртого этажа. Из лука и пистолета. Простреливают пространство. Если что-то увидят — сразу сигнал. Седой с внуком остаются на балконе, там, где будет закреплена верёвка. Их задача — тоже контролировать пространство и, если что, отсекать от нас молчунов или… других людей. Ну и принимаете все нужное от нас.
Я перевёл взгляд на Лизу. Она всё ещё выглядела отстранённой, но в её глазах, когда я заговорил о задаче, мелькнула искра осознанности.
— Лиза, я же правильно понимаю, что ваша группа выходила по-боевому? С полным снаряжением?
— Да, — кивнула она, и голос её звучал ровнее, деловитее. — С увеличенным боекомплектом. И в багажнике каждой машины… — она сделала паузу, — по РПГ-7.
Воздух на лестничной клетке словно загустел. РПГ-7. Противотанковый гранатомёт. В нашем новом мире это была не просто огневая мощь. Это был аргумент королей, способный решить спор с кем угодно — хоть с толпой молчунов, хоть с бронированным пикапом.
— Почему молчали с Лехой об этом? — спросил я, стараясь скрыть бурю внутри.
— Так я только после… после недавней бойни поняла, что всё серьёзно. Что тут уже не до соблюдения субординации и приказов из прошлой жизни, — тихо ответила девушка.
Внутри меня бушевали эмоции, которые можно было сравнить разве что с детским восторгом, когда тебе наконец-то дарят ту самую, долгожданную игрушку, которую обещали купить «когда-нибудь». Обещали к Новому году, потом ко дню рождения — машинку на пульте управления, о которой мечтал. А потом покупают, и ты держишь её в руках, и весь мир на мгновение становится ярче и безопаснее.
Так было и сейчас. Совладать с лицом, не выдать дикой, почти нелепой радости, было нелегко. На фоне семи патронов у мёртвого охотника и «Сайги» Седа, РПГ-7 был подарком судьбы. Огневая мощь нашего маленького, но гордого отряда вырастала в разы. Пусть даже боеприпасов к автоматам у нас всё равно будет от силы три магазина на ствол… Но теперь мы были не просто голые и безоружные. У нас в руках, пусть и пока гипотетически, был козырь.
План пришлось скорректировать на ходу. Пикап, который я уже видел в свете фар ночью, промчался снова. Сперва недалеко от магазинов, потом где-то развернулся и поехал обратно. И подобные манипуляции — разведка, провокация, отвлечение — наши конкуренты проделали четыре раза, пока мы, пользуясь моментом, шерстили чёрные машины КГБ. Мы изымали пистолеты, автоматы, пачки боеприпасов, ножи, даже электрошокеры, которые в нашей новой обстановке могли стать весьма нетривиальным оружием. Каждый ствол, каждый патрон теперь был на вес золота.
И в какой-то момент, загружая очередную обойму в разгрузку, я почувствовал на себе взгляд. Не рассеянный, не случайный. Целенаправленный, изучающий. И не одну пару глаз. Они следили за нами из тёмных окон соседнего подъезда.
— Димитрий, — тихо, но чётко сказал я, не поворачивая головы. — Окна второго подъезда. Третий и шестой этажи. Приподними ствол автомата. Плавно. Только, ради всего святого, не додумайся стрелять. Просто дай понять, что мы их видим.
Пока Димитрий выполнял приказ, я продолжал своё грязное дело, вытаскивая из нутра бронированной машины очередное обглоданное, разорванное тело оперативника. Хотелось крикнуть соседям что-нибудь, начать переговоры на расстоянии. Но крик мог привлечь молчунов. Вместо этого я поймал чей-то взгляд в темноте окна на шестом этаже и поднял руку. Показал на свой карман, где лежал телефон, а затем начал медленно, чётко чертить в воздухе пальцем цифры: свой номер.
“Может, позвонят, — подумал я, сбрасывая окровавленный ремень на асфальт. И тогда мы спокойно поговорим. А нет…”
Скоро мы били уже на балконе.
— Как думаешь, Седой, — спросил я, — эти дельцы на машине… они нам помогали? Создавали шум, чтобы молчуны отвлекались, а мы спокойно мародёрили машины? Или же, напротив, рассматривали нас как конкурентов и просто изучали, чтобы в скором времени выйти на контакт — или на конфликт?
На самом деле, когда эти пикапы приезжали, мы с Димитрием укрывались, прятались в тени подъезда. Но я не был уверен, что нас не заметили. Любая сила, что появится сейчас в районе, должна заинтересоваться нами в первую очередь. Мы — актив, мы действуем.
В какой-то момент я даже думал о том, что не надо скрываться. Наоборот, показать какой-то жест — поднять руку, махнуть. Якобы мы настроены на диалог и сотрудничество, а не на войнушку. Но всё же решил, что строить наивные планы в этом новом мире — верный путь в могилу. Вокруг исключительно враждебная территория, и каждый выживший в ней — потенциальный хищник.
— Я думаю, командир, — медленно, обдумывая каждое слово, произнёс Седой, — наши проблемы только начинаются. Эти люди не помогают и не мешают. Они… сканируют. Собирают информацию. Кто выжил, кто вооружён, кто активен. А потом уже будут решать — договариваться, игнорировать или устранять. И судя по тому, что они ездят уже четвёртый раз, не вступая в открытый бой с молчунами… у них свои планы. И мы в эти планы пока не вписываемся.
— Обнадёживающе, — хмыкнул я без тени юмора. — Ну что ж, будем решать проблемы по очереди. Сначала — наши соседи за стеной. Потом, к «обеду», если это слово ещё что-то значит, — выход к магазину. Так что дел — невпроворот.
— Поспать бы… — тихо, почти мечтательно вздохнул Седой, потирая переносицу. В его голосе впервые прозвучала простая, человеческая усталость, а не боевая собранность.
— После магазина, — твёрдо пообещал я. — И то, что-то мне подсказывает: по ночам нам лучше бодрствовать. Молчуны активнее, конкуренты скрытнее. Спать будем урывками, посменно. А сейчас — работа.
Я направился в ту самую квартиру на первом этаже, куда заглядывал раньше. Там шёл ремонт. Люди срывали перегородку, ведущую на кухню, и не успели закончить. На полу, среди слоя строительной пыли, лежали инструменты: мощный перфоратор с набором буров, тяжёлый лом, кувалда с облезлой ручкой, болгарка.
Я поднял кувалду, ощутив её солидный, убийственный вес. План, который созрел у меня в голове, был простым, грубым, но эффективным. Не идти по улице, подставляясь под выстрелы из соседнего подъезда и атаки молчунов. Пробить свой путь. Создать неожиданность.
— Димитрий! — позвал я. — Тащи сюда перфоратор, самые толстые буры. И лом. Настя, Лиза — обеспечьте прикрытие со стороны улицы. Седой, ты с внуком — следи за нашей спиной, за лестницей. Мы не будем стучаться в их дверь. Мы сделаем свою.
Мой план был таков: пробить стену в смежной квартире, которая, судя по планировке, должна была граничить с подъездом или квартирой соседей. Пройти сквозь бетон и кирпич, как червь, и вынырнуть у них в тылу. Или, по крайней мере, оказаться гораздо ближе, чем они могли ожидать. Это было рискованно, шумно, но это давало нам тактическое преимущество внезапности. В мире, где все двери заперты, тот, кто может проломить стену, получает страшную силу.
Я взвесил кувалду в руке, глядя на заляпанную штукатуркой стену. Она казалась прочной, надёжной, частью старого, устоявшегося мира. Сейчас ей предстояло пасть.
— Начинаем, — сказал я тихо, больше себе, чем другим. — Готовьтесь к шуму. Как только мы начнём, вся нечисть в радиусе ста метров узнает, где мы. Так что после первого удара — работаем быстро. Потом — тишина и готовность ко всему.
Глава 14
— Ни хрена себе… — только и смог выдохнуть я.
Слов не было. Был только вязкий, тошнотворный ком в горле.
Я медленно поднял руку, указывая в угол коридора. Туда, где еще буквально пару минут назад в луже густой, почти черной в полумраке крови лежало тело. Женское тело. С отрубленной головой. У нее были красивые, разметавшиеся по линолеуму длинные волосы, тонкие черты лица и… нелепые, залитые багрянцем силиконовые эльфийские уши.
— Но она же… девочка, — мой голос казалось дрогнул.
Но нет... Это жесткий, черный сарказм, который мог родиться только в такой обстановке.
— Какая девочка? Трах...
— Я не о том, – перебил я Димитрия.
— Ну и я не о том. Трахала она своим мечом любого, кто выходил против. Так она вместе с нами в бой ходила… — глухо отозвался наш «эльф».
— И это все ее? – сказал я, указывая на гору железа, условно под средневекового воина.
— Мое тут. Хранил у Лисы все, – сказал Димитрий.
Он стоял, ссутулившись, вытирая перепачканные сажей и чужой кровью руки о свои нелепые шаровары. А потом вдруг замялся, отвел взгляд, и в этой мясорубке внезапно прозвучало совершенно детское:
— А еще… мне мама не разрешала держать много железа дома. Батя вообще ментом был. Куда я там с нормальным, боевым холодным оружием?..
Я уставился на него. Димитрий с совершенно не рыцарской фамилией Конопушкин, поставил свой арматуроподобный меч, с которого и начался его, с позволения сказать, славный боевой путь по отрубанию голов. И этот грозный воин сейчас заливался краской.
Он густо покраснел, стыдясь собственных слов о маме и строгостях бати-мента здесь, посреди бойни. В какой-то момент мне стало его мучительно жалко. Так жалеют отшлепанного за разбитую чашку пятилетнего пацана, а не взрослого мужика, только что выжившего в резне.
Мы находились в его квартире. Типичная «двушка», превращенная в склад безумного реконструктора. Обычные обои в цветочек дико контрастировали со сваленными в углу щитами и кусками доспехов.
Я молча стянул с вешалки тяжелую, холодящую пальцы кольчугу и начал напяливать ее на себя. Звенья тихо, зловеще звякнули. Помимо этой защиты, я посчитал жизненно необходимым обзавестись серьезным тесаком. Мой взгляд упал на кусок заточенной арматуры, обмотанной синей изолентой — излюбленный аргумент таких вот ролевиков, когда дело доходит до уличных драк. Тяжелая. Смертоносная. Беру.
— Лиса на самом деле еще занималась серьезной исторической реконструкцией… — голос Димитрия надломился. Он шмыгнул носом. — И участвовала в турнирах по историческому фехтованию. Хорошая девушка была… И вот таким, как у меня и у тебя никогда не билась бы. Она же шляхетка была, панночка.
В его словах звучала такая кристально чистая, неподдельная тоска, что меня пробрало. За эту одну минуту он явил мне больше человечности и адекватности, чем за все те долгие часы, что мы пробирались сквозь этот ад.
Да, Настя была права. Этот парень привык прятаться за этим... ну как она говорила – за косплеем. Он выстроил вокруг себя крепость из нереального, выдуманного мира, топя в нем свои комплексы и социальные, помноженные на детские страхи. Но сейчас иллюзии рухнули. Прямо передо мной стоял надломленный человек, который отчаянно стыдился своих слез, размазывал их грязными кулаками по щекам, но продолжал плакать.
И мне больше не хотелось шутить. Ни одной едкой остроты в его адрес. Я вдруг понял, что мой черный юмор — это такой же защитный панцирь, но мой, как его эльфийские уши. Мы просто по-разному прикрываем свою психику от того немыслимого ужаса, что творится вокруг. Глядя на залитый кровью коридор, я искренне не понимал: почему мы еще не сошли с ума? Почему не превратились в тех же пускающих слюни, лишенных рассудка тварей?
Я отвернулся, чтобы не смущать его, и потянул из ножен длинный изогнутый клинок с цубой. Сталь с тихим шипением вышла на свет.
— А шашки нет? — спросил я, взвешивая катану в руке, проверяя баланс.
На самом деле, японский меч не был для меня пустой экзотикой. Когда-то, пусть и недолго, я занимался кендо. Мышечная память никуда не делась — я знал принципы, понимал, как распределить вес, как правильно наносить рубящий удар.
Да, выходить с этим багажом навыков и знаний против профессионального мастера фехтования было бы чистым самоубийством, но в нынешней ситуации, против того дерьма, что бродило на улицах, — вполне сгодится. Главное, что я знал, как бить. Между прочим, еще та наука.
— Катана тебе не нравится?! — Димитрий вдруг вскинулся, его глаза сверкнули обидой. – Тебе не угодить. Мой орский меч не хочешь, катану, тоже...
Он шагнул ко мне и ревностно, почти агрессивно выхватил японский клинок из моих рук, словно я оскорбил его святыню. Затем резко развернулся, подошел к разобранному дивану. С натужным кряхтением он приподнял тяжелую секцию вместе с постельным бельем и скомканными подушками, запустил руку в пыльные недра ящика для белья… и с металлическим лязгом извлек на свет ножны. Скрипнуло и потом зазвенело железо, на наш обзор была предоставлена сабля.
Настоящая. Тяжелая. С закрытой гардой и хищно изогнутым, полированным лезвием.
Я невольно подался вперед, чувствуя, как по спине пробежал холодок предвкушения. Историю я знал и любил. В голове тут же вспыхнули кадры из старых, затертых до дыр фильмов Ежи Гофмана — скачущие крылатые гусары, звон стали, «Огнем и мечом», “Пан Володыевский”. Именно о таком жестоком, рубящем гнутом клинке я подсознательно и помышлял. В условиях тесных коридоров и ближнего боя — самое то.
— Давай сюда, — выдохнул я, перехватывая рукоять.
Вот есть, наверное, любовь с первого взгляда к женщине. Теперь я знаю, что к оружию подобное тоже имеет место быть. Клинок легко лег в ладонь, словно ждал меня. И хотя настоящая казачья шашка, возможно, дала бы еще больше маневренности, эта сабля прямо сейчас казалась мне лучшим шансом выжить в наступившем конце света.
Я перехватил обтянутую потертой кожей рукоять, взвешивая клинок в руке. Это была так называемая «баторовка» — отличная реплика тяжелой сабли польско-литовского войска шестнадцатого века. Я сделал пару пробных, рассекающих воздух взмахов.
Лезвие со зловещим, низким свистом разрезало пространство. Балансировка оказалась просто великолепной — центр тяжести был смещен ровно так, чтобы удар получался сокрушительным. Изделие было на порядок качественнее и смертоноснее всего того железа, которым размахивал сам Дмитрий.
— Это сабля Лучезара… Он тоже к Лисе ходил, — глухо, не поднимая глаз, произнес Дима. В его голосе звучала серая, безнадежная тоска человека, у которого вырвали с корнем всю прошлую жизнь.
— Любвеобильная дамочка была. А в подъезде всегда с нами здоровалась, глазки в пол… такая скромница, — голос Насти резанул по напряженной тишине, как стекло по металлу.
Она стояла чуть в стороне, цинично усмехаясь и уже вовсю делая пробные, хищные выпады трофейной катаной.
Дмитрий вдруг глухо, по-звериному зарычал. Его пальцы скрючились, побелевшие костяшки хрустнули. Ему явно было невыносимо вспоминать, что он был лишь гранью какого-то больного любовного многогранника, делил «свою» женщину с другими косплеерами.
Я искоса посмотрел на него. А ведь если вдуматься… Какая жуткая ирония. Он только что отрубил голову своей девушке — ну, или не совсем своей, с которой, согласно какому-то дикому графику, миловался в порядке очереди. И ведь отрубил без особых душевных терзаний, с холодной эффективностью заправского палача, как только понял, что она превратилась в монстра. Выходит, инстинкт выживания у этого рыдающего «эльфа» выжигает любые сантименты. А сейчас лишь небольшой откат от часов напряжения.
Я отвернулся от них и накинул на плечи кольчугу.
Она села как влитая, с тихим, змеиным шорохом скользнув по телу. Возможно, на размер больше нужного, но это было даже к лучшему. Удивительно, но эта плотная рубашка из стальной клепаной проволоки почти не стесняла движений.
Когда я держал ее в руках, она казалась неподъемной, тяжелой, как свинцовый гроб. Но стоило надеть — и вес идеально распределился по плечам, груди и спине. Тело быстро привыкло к холодному металлическому панцирю, он стал ощущаться как вторая кожа.
— Жаль только, что пулю такая броня не сдержит, — хмыкнул я, проверяя, не мешают ли кольца поднимать руку с саблей.
— Зато когти и зубы «молчунов» сдержит вполне, — Настя перестала крутить катану и посмотрела на меня долгим, тяжелым взглядом. — А это сейчас — главная угроза для нас всех.
Она была права. Огнестрела у этих тварей не было. Зато челюсти рвали плоть, как бумагу. Хотя в распределении приоритетов опасности можно было бы поспорить.
— Всё, пора! — резко бросил я, обрывая разговоры. Воздух в квартире стал слишком душным от страха и адреналина.
Я направился к выходу. Предстояло самое сложное. Нам нужно было наведаться к соседям сверху. По сути, так и нарваться на войну. Но... нельзя жить буквально за стенкой рядом с людьми, которые скорее всего хотят тебя убить, подчинить, поработить. Дом нужно зачищать полностью. Искать других выживших и подчинять их. Не покорять, не верстать в рабы, а предлагать систему и ту защиту, на которую мы вовсе сейчас способны.
Установить контакт с соседями мирным путем так и не вышло.
Мы битый час пытались докричаться до них через окно, предлагали переговоры, союз, обмен припасами в будущем. В какой-то момент показалось, что нас услышали: створка окна в соседней комнате — но уже из другого подъезда — скрипнула и приоткрылась.
А затем оттуда донеслась глухая возня, влажный хруст, короткий вскрик… и снова повисла мертвая тишина. Нам больше не отвечали. Зато наши крики начали привлекать внимание. Внизу, под козырьком подъезда, в густой тени уже начали собираться «молчуны». Они не издавали ни звука, просто стояли и смотрели вверх слепыми, налитыми кровью глазами. Пришлось заткнуться.
Я распахнул дверь и шагнул на лестничную клетку. Бетонные стены дохнули могильным холодом.
— Начинайте, бабоньки через минуту, как мы станем подыматьяс на верх! — скомандовал я, оборачиваясь к нашему своеобразному «стоительно-диверсионному отряду».
Зрелище было бы комичным, если бы не было таким страшным. Две, наверное, самые «мощные» боевые единицы нашей команды заняли позиции у соседней двери.
Лиза, которая вроде как проходила какую-то военную подготовку, сейчас с великим трудом, трясущимися руками держала наперевес здоровенную кувалду. А бабка Лида, которую мы от полного отчаяния тоже привлекли к операции, даже не пыталась поднять тяжеленный ломик. Она просто прислонила его к облупленным перилам и опиралась на него обеими руками, тяжело дыша. Они должны были создать фальшивый шум взлома, отвлечь внимание.
Я посмотрел на эту инсталляцию, мысленно выругался и перевел жесткий взгляд на Седого, который топтался рядом, нервно прижимая к себе испуганного внука.
— Седой, — я указал острием сабли на мальчика. — Оставь пацана здесь, в квартире. Пусть поработает кувалдой. Никто там, наверху, не поверит, что мы начали реальный штурм двери, если по ней будут стучать так слабо. У них ни одного нормального удара не выйдет.
Седой побледнел. Его челюсти сжались так, что желваки буграми выступили на щеках. Он категорически не хотел оставлять внука одного, даже за запертой железной дверью. Его глаза лихорадочно забегали.
— Я сказал — оставь! Так нужно для группы, — в моем голосе зазвучал металл. Я шагнул к нему вплотную. — Если ты принял решение подчиняться мне — засунь свои хотелки в задницу. Выполни приказ. Будет нужно — выскажешь свое негодование после того, как мы выживем. А когда решение принято и бой начинается — никто не смеет колебаться. Ты меня понял?