Господин прокурор
– Я лучше многих знаю, что чувствуют семьи убитых, – не выдержав его наставнического тона, вскинулась Пейдж, непозволительно повышая голос: но едва появился шанс отойти от трупа, и эмоции стали выплескиваться через край. – Четыре года назад я была на их месте! С той лишь разницей, что ранг подсудимых в деле о моей растерзанной пьяными ублюдками матери оказался не по зубам прокурору. Ведь все дело лишь в этом! Если бы Пол Макгвайр был аристократом, вы бы не позволили себе по нему топтаться. Топтать и унижать можно лишь бесправную нищету. Капитан армии стоит и нагло самоутверждается за счет девушки, у которой нет выбора… Вы мне омерзительны. Вы не лучше тех, кто когда-то объявили невиновными мразей, до смерти изнасиловавших мою мать.
Прерывисто дыша, Пейдж закончила яростную тираду и осеклась, ощутив будто колебание воздуха. Она вздрогнула всем телом, поймав немигающий, абсолютно потрясенный взгляд Киллиана, впервые не пытающийся ее уничтожить, а будто… он будто был выбит из равновесия. Словно секунду назад ему дали прикладом по затылку, ошеломив вероломностью нападения.
Ей конец. Однозначно. Еще пару секунд он будет осознавать ее слова, а потом точно лишит сна, заставит ходить на руках или есть куски этого трупа – и будет прав. Рабыне абсолютно не пристало подобным образом разговаривать с хозяином.
И пока Киллиан открывал и закрывал рот, будто пытаясь подобрать достойный ответ и часто моргая от потрясения, Пейдж решила, что пора бежать от него на безопасное расстояние. Резко сорвав с себя фартук и перчатки, она схватила блокнот и помчалась к арке, уже в спину услышав грубый оклик:
– Я не разрешал уйти, мисс Эванс!
– Но вы не вправе лишать меня еды, – притормозив, оглянулась она и победно вскинула голову, демонстрируя гордый разворот плеч. – Я, может, и рабыня, но не бесправная. А сейчас время обеда.
– Неужели наш ночной друг не испортил вам аппетит? – хмыкнул Киллиан, не спеша идти за ней и лишь наблюдая за ее действиями с неприкрытым интересом.
Как ученые-фанатики наблюдают за обколотой всякими лекарствами мышью в клетке.
– Беседа с вами отбивает аппетит лучше всяких мертвецов.
Не дав ему времени на новый приказ, Пейдж поспешила ретироваться из морга. Чуть не потеряла ботинок на лестнице, но довольно быстро поняла, что никто ее и не нагонял – да и вряд ли смог бы. Забежав в первую попавшуюся по пути уборную, она несколько долгих минут терла руки с мылом и плескала холодной водой в лицо, радуясь, что на нем не было макияжа.
Что ж, одно можно сказать наверняка: у господина не получилось размазать ее, как кусочек масла, и сожрать вместо завтрака. Это неплохое достижение. А еще лучшее – что с него хотя бы ненадолго слетела эта раздражающая маска безразличия ко всему сущему.
Спустя еще какое-то время, окончательно успокоившись и приведя себя в порядок, Пейдж действительно направилась в столовую. Нет, конечно же, есть после морга не хотелось совсем, но вот когда в следующий раз представится возможность закинуть в себя хоть что-то съестное, она не знала. Поэтому покорно поела среди служащих, не чувствуя вкуса еды и то и дело почесывая нос: смрад гниющего тела все еще травил его изнутри.
Обеденный час закончился слишком быстро, и пришлось возвращаться в кабинет. Опасливо приоткрыв дверь, Пейдж заглянула внутрь, но, к счастью, Киллиана еще не было, только висел на спинке кресла его прокурорский китель. Облегченно выдохнув, она просочилась к своему столу и принялась выполнять его утреннее поручение: пользуясь образцами из других дел, с помощью печатной машинки составляла протоколы с места ночного происшествия.
Господин вернулся спустя несколько часов и сразу проковылял на свое место, не глядя на помощницу. Сняв китель, он так и не надел пиджак, оставшись в рубашке с галстуком, что подчеркивало не только худощавость его фигуры, но и строгую армейскую выправку. Наверное, если бы не хромота, он бы шагал, как истинный солдат.
Пейдж спешно опустила взгляд на лист в машинке и продолжила выстукивать текст: уж это-то ей было практически родное занятие. Свежая память и записи в блокноте помогали в работе, и она не заметила, как за окном начало смеркаться. И только с закатными лучами Киллиан оторвался от изучения каких-то бумаг, которые принес с собой после перерыва, и посмотрел на стол помощницы поверх очков.
– Достаточно, мисс Эванс, – строго, никоим образом не выдавая, что в морге она перешла границу допустимого, велел его наставнический голос, остановив ее пальцы над клавишами. – Возьмите чистый лист и пишите от руки. Разборчиво.
– Что… что именно писать?
– Все, что помните и знаете. Имена подозреваемых, должности и фамилии судьи, прокурора и барристера. Обязательно – имя жертвы и полный состав семьи, а также всех свидетелей, если таковые были. Улики, которые были предоставлены и которые оказались, на ваш взгляд, сокрыты. Даты. В общем, абсолютно все, что сохранилось у вас в памяти. Сам процесс – буквально пошагово и как можно более дословно.
Пейдж подняла голову, почувствовав ком в горле. Этот парализующий взгляд поверх очков теперь виделся совсем иным – горящим. Словно мертвые угли в камине расшевелили и заставили мерцать.
– Я…. простите, не совсем вас…
– Четыре года назад, так? – уточнил Киллиан, по-прежнему никак не меняя ровного тона и получив робкий кивок в ответ. – Изнасилование, умышленное убийство и ни одного получившего наказание… Я хочу знать как. Под каким предлогом они сумели уйти. Кому заплатили. Если в этом здании есть продажная скотина, бросающая тень на всех представителей власти, включая меня самого, я вынужден вмешаться.
– Но ведь… Постойте, это не смешно, – занервничала Пейдж, чувствуя, как от его неколебимой уверенности у нее снова задергалось в груди то, что она так долго закапывала. – Вы коронный обвинитель. Это не вашего уровня дело: какая-то незадачливая еврейка, не вовремя шедшая мимо парка… Это не теракты и не международная контрабанда. Да кому есть дело…
Киллиан неспешно поднялся и подошел к ее столу – без трости, но почти идеально держа шаг. Наклонился, уперев ладони в столешницу, и Пейдж невольно откинулась на стуле, замерев под его немигающим взглядом.
– Мне. Мне есть дело до того, кто нарушает законы. Внутренние дела против недобросовестных представителей власти – мои прямые полномочия. Я намерен изучить все обстоятельства и, если вы не лжете, подать апелляцию. – Он сделал паузу, и уголок его сухих губ слабо дернулся, будто сдерживая улыбку, – вот только даже слепой уловил бы источаемую им шипастую угрозу. – Но если это были голословные обвинения, мисс Эванс, и дело звучало совершенно не так… Я сочту ваши заявления лживой клеветой и нарушением прямого приказа говорить правду. Нарушением контракта с вашей стороны. Вы понимаете, что это будет значить для вас?
Пан или пропал. Руки у Пейдж затряслись, и она никак не могла разорвать зрительный контакт. Его напряженные скулы и снова выбившаяся на лоб челка… запах сандала, какое благословение после дневного издевательства.
А может, он и впрямь другой. И честно пытался докопаться до истины, честно выносил вердикты и честно защищал людей независимо от статусов. Ее-то он защитил от возможной продажи в дурные руки. Хотя назвать эти самые жилистые руки хозяина, сейчас столь напряженно упирающиеся в стол, заботливыми или добрыми у Пейдж не повернулся бы язык. А вот опасно притягательными – очень даже.
– Хорошо, сэр, – наконец выдавила она приглушенно, почему-то напрочь охрипнув от такой близости к Киллиану. – Я уверена в своей правоте. И я все вам напишу.
– Превосходно, мисс Эванс. Надеюсь, у меня получится восстановить справедливость… если ее действительно требуется восстанавливать.
Он перевел взгляд на стопку протоколов, сгреб их со стола и вернулся в свое кресло, на ходу читая ее труды. Пару раз одобрительно кивнул, и Пейдж позволила себе выдохнуть.
Она не так уж бесполезна, она заявила о себе и вдобавок получила призрачный шанс на возобновление маминого дела. Первый день в качестве рабыни коронного обвинителя определенно прошел плодотворно.
Глава 4. Лео
Ночь порадовала отсутствием вызовов, хотя Пейдж все равно спалось плохо. Составление бумаги по делу мамы слишком сильно всколыхнуло все ужасающие воспоминания, и даже когда удавалось вздремнуть, ей снились старые кошмары, с которых так некстати сдуло пыль.
Вот мама слишком долго задерживается у подруги… Вот отец начинает волноваться и отправляет Гейла встретить ее. На улице уже кромешная тьма. Беспокойство расползается под кожей, как сотни жуков-короедов. Она сидит с отцом за столом на кухне, не говоря ни слова, но уже чувствуя беду, – будто воздух стал тягучим киселем.
Круглая желтая лампа под потолком. Скрип входной двери, и запыхавшийся Гейл сообщает, что не сумел ее найти по всему пути от дома Луизы, а там мамы давно нет. Конечно, он просто не догадался бы искать где-то глубоко в недрах парка, за высокими деревьями, в углу без фонарей. И возможно, он несколько раз пробежал совсем недалеко от места, где с ней забавлялись пятеро пьяных ублюдков.
Утро… вызов констебля. Опознание тела, на которое Пейдж не взяли. В ее памяти мама осталась солнцем, неугомонной кудрявой шляпницей, кружащейся в мастерской с кусками войлока в любимом нежно-голубом платье. В памяти отца и Гейла – она была уверена, видела в их навсегда изменившихся глазах – застряла совсем другая картина… Которую страшно даже представлять. Уже на суде Пейдж узнала, что маму долго били и жестоко над ней измывались, а на лице оставили кошмарную «улыбку Глазго»[6].
В тот день она потеряла обоих родителей, ведь отец так и не оправился. Его разум буквально угас, скатился в беспамятный маразм, спасаясь от реальности. А спустя пару лет предало и тело – его хватил удар, парализовав по пояс. Еще год Пейдж пришлось ухаживать за отцом, с вымученной и усталой улыбкой кивая в ответ на тот бессвязный бред, который он нес, капая слюной на одеяло. И только два года назад она освободилась от этого бремени – да, так грешно даже думать, но, полумертвый внутри и снаружи, отец был бременем, не давшим ей найти достойную работу после окончания гимназии. Ни личной жизни, из которой медленно ушли все былые друзья, ни шанса вылезти из нужды, в которую их семья провалилась из-за разорения ателье. И вот итог – рабыня в подчинении у любителя жутких экспериментов…
Хотя надо признать: сегодня Киллиан никак не сверлил ей мозг. С утра получилось даже позавтракать предложенной мадам Морель недосоленной яичницей, прежде чем снова отправиться в Дом правосудия. Домохозяйка в жилище Лэйка готовила неплохо, но как будто все время жалела соли и специй, из-за чего и вечерний пастуший пирог потерял вкус и аромат. Жаловаться глупо: да, сама Пейдж приготовила бы куда лучше, но заикаться об этом и брать на себя лишние обязанности она не собиралась.
По дороге Киллиан лениво погонял ее по полицейским кодам, список которых она прихватила с собой и успела немного проштудировать. И начался новый унылый рабочий день, где ей на стол сразу упали перечни всех отходивших из Энфорта три дня назад судов со списками пассажиров и персонала. Получив указание искать фамилию Соланес либо еще десяток связанных с ней (список ей также набросал от руки Киллиан, по памяти назвав самых зарекомендовавших себя солдат и капо), Пейдж принялась за дело.
О том, какой ход Лэйк даст составленной ею бумаге по маминому процессу, она пока не спрашивала. Вчера Киллиан прочитал все с большой задумчивостью на лице и убрал листы в ящик стола без единого комментария или хотя бы сочувственного взгляда. Впрочем, его жалость – последнее, в чем она нуждалась.
Сегодня господин казался ей еще более угрюмым, чем вчера. Наверное, виной тому были глубоко залегающие синяки под и без того темными глазами. Черные угли будто проваливались в ямы, выделявшиеся на бледной коже и делавшие лицо похожим на маску. Если Пейдж удалось, хотя и не без труда, поспать какую-то часть ночи, то ему словно не досталось и часа сна, хотя в свою комнату он ушел сразу по возвращении домой. Благо ванную с ним делить не было нужды: при каждой спальне имелась своя, что лишний раз подтверждало, насколько современным был дом Лэйка[7].
За пару часов до обеда в кабинет вошел уже знакомый Пейдж по ночному вызову инспектор Уайт, без шлема и в обычном черном форменном мундире с нашивкой на груди. При дневном освещении он оказался довольно приятным с виду мужчиной лет пятидесяти, его строгие глаза и глубокий шрам на щеке буквально кричали о богатом опыте работы в полиции.
– Отличные новости, прокурор Лэйк, – покончив с официальными приветствиями, сухо доложил он. – Тело опознали. Эндрю Торрес, двадцать семь лет, привод за вооруженный налет пару лет назад. Опознала молодая жена. Она, конечно, ни словечка не говорит по поводу того, как ее муж оказался в той лодке и что там делал…
– Омерта[8], – бесстрастно кивнул Киллиан, поправляя очки на носу и внимательно слушая инспектора. – Хотя жены ее не приносят, но эта женщина явно не дура и прекрасно понимает, что за любой писк ее тут же закатают в цементные ботинки и отправят кормить рыб. Своих боссов в мафии всегда боятся куда больше, чем правосудия.
Он даже не осуждал, а просто озвучил факт. Пейдж быстро потянулась к блокноту, начиная записывать новую информацию – имя жертвы, семейное положение. Необходимость как можно более подробных заметок она осознала еще вчера, пока печатала протоколы. Это ей самой облегчит дальнейшие труды.
– Вы правы, мистер Лэйк: Торрес и впрямь известный солдат Соланесов, а те никогда особо не церемонились с крысами, – согласился Уайт, и его седые усы грустно поникли. – Осмотр же груза ничего не дал. Откуда эти бутылки, кто произвел?.. На ящиках тоже пусто, сами видели. Но партия внушительная, и если бы продавалась как настоящий виски, да еще и в Америке, где из-за сухого закона накрутка идет в десятки раз… Думаю, стоило бы это все очень прилично. Лео Соланес наверняка рвет и мечет из-за этих потерь.
– В таком случае грешно не воспользоваться его злостью и не попытаться вывести на контакт. – Киллиан решительно поднялся из-за стола и принялся деловито застегивать пиджак. – Мисс Эванс, едете со мной.
– Поедете в логово Соланесов сами, лично? – удивленно вскинул брови инспектор. – Просто направьте ему уведомление о вызове на допрос!
– Которым он подотрется, – вздохнул Киллиан, уже подхватив трость, и все-таки устало пояснил застывшему коллеге: – Инспектор Уайт, это не первое мое дело, которое тянется к мафии. Увы, их консильери[9] имеет такое влияние, что до суда ни разу не получилось дотащить хотя бы мелкую кражу. Леонардо еще наглее папаши, он каждую среду обедает с мэром и с ноги открывает высокие двери даже в Лондоне. Я не буду терять время на попытки вызвать его, как шавку: он не поедет под любым предлогом. А мне нужно, чтобы он в этот раз увидел в законе подмогу, а не противника.
Уайт с сомнением покряхтел, наблюдая, как прокурор и его помощница спешно собираются на выход. И все же осторожно предложил:
– Может, тогда возьмете с собой мой экипаж? Или меня одного, я имею разрешение на оружие[10]. А то вы еще и слабую девушку с собой тащите…
У самой двери Киллиан обернулся и улыбнулся ему совершенно неискренней, словно приклеенной к неподвижному лицу вежливой улыбкой:
– Благодарю, инспектор, но последнее, чего я боюсь, – что Лео Соланес допустит убийство коронного обвинителя или его помощницы у себя на пороге. Он все-таки в здравом уме.
Пейдж его слова не воодушевили нисколько: она слишком хорошо знала, что собой представляли вероломные итальянцы и их подчиненные. Помнила, как отец исправно платил каждый месяц процент с выручки, чтобы его ателье не громили и давали заказы на пошив костюмов. Вламывались солдаты Соланесов всегда неожиданно, сыпали сальными шуточками, без конца курили и, усевшись, клали ноги на стол, а Гейла издевательски подначивали вступить в их ряды. В памяти не сохранилось имен, да и приходили за данью разные люди. Но лица… некоторые из них она смогла бы узнать и снова оказаться в их окружении совсем не желала.
Естественно, ее мнение никого особо не волновало, когда они с Киллианом поехали в пресловутое «логово» Соланесов – принадлежащий им ресторан «Итальянский дворик» на одной из самых живописных улиц Энфорта. Летом Гарден-авеню радовала обилием зелени и цветов, ярких вывесок и лоточников со сладостями, но сейчас она была такой же грязной, сырой и ветреной, как и весь город.
– Держитесь рядом со мной и не пропадайте из виду, – без малейшего признака волнения в голосе велел Киллиан, едва машина остановилась. – Я буду занят беседой с хозяином, ваша же задача: слушать то, что говорится за его спиной. Официантки, посетители… Возможно, увидев меня, кто-то поймет причину визита и ненароком брякнет нечто полезное. Оставьте блокнот – ни у кого не должно возникнуть чувства, что ведется допрос. Просто приклейтесь к моему затылку и смотрите в противоположную сторону.
– Поняла вас, сэр, – кивнула Пейдж, сознавая, зачем ее взяли с собой.
Вот только страха это не убавило, и из машины она выходила с напряженно сведенными лопатками и едва заметно дрожащими коленями. Ужасно хотелось занять руки, но никакой сумочки у нее не имелось, и это раздражало: как будто ридикюль с расческой и носовым платком прибавил бы смелости. Ну, по крайней мере уверенности в себе.
Метрдотель – невысокий тощий мужчина с ровной бородкой клинышком – встретил их у самого входа дежурной улыбкой, никоим образом не дав понять, что среди бела дня посетители в таких заведениях редкость.
– Доброго дня господину и его даме. У вас заказано? – вежливо поинтересовался он.
– Давайте без предисловий: передайте боссу, что мистер Лэйк требует аудиенции, – сдержанно ответил Киллиан.
Метрдотель заметно насторожился, окинув гостей куда более придирчивым взглядом. Заметив трость с серебряным львом, он тут же изменился в лице: от сухого официоза к откровенному лизоблюдству, улыбнувшись совершенно по-жабьи.
– Ах, мистер Лэйк, какая неожиданность… Простите, вы так давно не посещали наш скромный дворик, что с ходу и не узнал. Да еще и с дамой, надо же!
– Это не дама, а моя помощница, мисс Эванс, – поправил Киллиан, отчего Пейдж закатила глаза: шикарное обозначение ее как бесполого существа.
Ну, он хотя бы ее представил, что уже достижение, если вспомнить вчерашнюю манеру откровенно ее не замечать. Возможно, не зря она таскалась с этой дурацкой тухлой печенкой Эндрю Торреса.
– Очень приятно познакомиться, милая синьорина, – кивнул ей метрдотель, покинув стойку и тут же устремившись в общий зал, отделенный от коридора тяжелой шторой. – Вам повезло, дон Леонардо как раз обедает и будет рад встрече.
– Вот в этом сомневаюсь, – еле слышно прошептал Киллиан, но за провожатым пошел, на ходу снимая пальто.
Пейдж последовала его примеру, чувствуя, как от волнения тряслись руки. Оставив верхнюю одежду у привратника, они прошли в зал ресторана, и Пейдж с любопытством – и самую капельку испуганно – огляделась.
Несмотря на дневной час, в просторном помещении царил таинственный полумрак, а закрытые алыми бархатными портьерами окна навевали мысли о будуаре. В воздухе висел застарелый запах сигарного дыма, он словно въелся в богатую обивку резных стульев из благородного красного дерева. В центре зала столики были круглыми, покрытыми вышитыми золотой нитью скатертями, а по углам располагались более приватные кабинеты, отгороженные легкими деревянными решетками с затейливыми узорами. Неподалеку от неприметной двери для персонала, наверняка ведущей на кухню, без дела громоздились на небольшом помосте саксофон, тромбон и контрабас, и теснился черный рояль.
Чувствовалось, что в вечерние часы тут царила жизнь: гудели разговоры, играла приятная музыка и дымили сигары. Но сейчас негромкие голоса доносились только из самого дальнего кабинета, куда уверенно прошел метрдотель. Жестом попросив гостей подождать секунду чуть поодаль, он, заметно сгорбившись, подобрался к хозяйскому столу, скрывшись за решеткой. Расслышать, что он сказал, было невозможно. Но через пару секунд он уже с той же вежливой улыбкой приглашающе кивнул:
– Синьор Соланес рад вас принять, мистер Лэйк. Могу предложить вам присоединиться к обеду?
– Благодарю, ничего не нужно, – отказался Киллиан, уверенно направившись к ложе.
– Возможно, дама желает…
– Спасибо, нет, – торопливо выпалила Пейдж, чувствуя, как щеки начали наливаться краской: ей было странно наконец-то снова ощутить себя человеком, а не безлико-бесполой «мисс Эванс». И приятно.
Шмыгнув за господином, она встала чуть позади него, не без любопытства наблюдая за сидевшим за столом легендарным Леонардо Соланесом, который неспешно вкушал с большой тарелки что-то удивительно ароматное. Напротив него устроилась пара довольно возрастных капо с двумя полосами на рукавах пиджаков, которые потягивали виски и хмуро курили. Они неприязненно оглядели гостей, пробрав до дрожи тяжестью взглядов. На столе перед ними лежали их черные шляпы.
– Прокурор Лэйк, вот уж неожиданная встреча! – хмыкнул дон, пальцами с тремя массивными перстнями потянувшись к бокалу с красным вином. – Я сначала и не поверил… Выглядите впечатляюще, действительно не узнать. Слышал, вас удостоили нового ранга? Дела скромного старого знакомого вам уже что песок…
– Приятного аппетита, синьор Соланес, – не моргнув и не выдав никаких эмоций, сухо кивнул Киллиан. – Боюсь, придется вам его слегка подпортить.
Леонардо улыбнулся – не натянуто, а так, словно в гости забрел дальний родственник. На его полных губах еще остались капли вина, на миг в полумраке создав иллюзию крови. Пейдж вздрогнула: что руки этого человека по локоть в крови, несмотря на достаточно молодой возраст, она понимала прекрасно. Но это не отменяло факта, что выглядел босс мафии… шикарно. Шоколадного оттенка волнистые волосы были залихватски зачесаны чуть кверху, открывая благородное светлое лицо. На высоком лбу виднелось несколько интересных родинок, будто какое-то странное созвездие или отметка свыше. Живые глаза цвета жженого сахара смотрели даже как будто с теплотой, а легкая небритость и редкие лучики-морщинки придавала точеному профилю мужественности.
Что и говорить, итальянцы по-своему красивы. По мнению Пейдж, харизматичный Соланес был куда привлекательнее того же нарочито смазливого Верджина, а уж вкупе с идеальным молочно-белым пиджаком и небрежно расстегнутым воротом рубашки, открывавшим взорам массивную цепь на шее… О его принадлежности к семье вместо нашивок, из которых Леонардо вырос, говорил только кашемировый алый шарф, с небрежной элегантностью накинутый на шею, навевая ассоциацию с кантами судейской мантии. Часто ли Лео выступал в этой роли, решая, кому жить, а кому получить цементные ботинки?..
– Что бы вы ни сказали, господин коронный обвинитель… Мамма мия, уже коронный обвинитель! – восхищенно цокнул Леонардо. – Взлетаете с завидной скоростью. Так вот, что бы вы ни сказали, прокурор Лэйк, мой аппетит всегда будет на здоровом уровне. Особенно в обществе столь милой особы. Как же невежливо не представить мне свою очаровательную спутницу!
Сахарно-насмешливый взгляд Лео устремился за спину собеседника, и Пейдж неловко поежилась: наверняка ее любопытство по отношению к мафиози не осталось незамеченным.
– Мисс Эванс, это синьор Леонардо Соланес, – вынужденно посторонился Киллиан, с очевидным неудовольствием соблюдая приличия.
– Эванс! – вдруг заинтересовался один из сидевших за столом капо, прервав гостя и завладев общим вниманием. – Малышка… как же ее звали… дочка нашего старого портного!
– Ma dai?[11] – Лео перестал жевать пасту и отложил приборы, чтобы разглядеть Пейдж получше, отчего ей все сильнее хотелось спрятаться за спину Киллиана: о том, что ее могут вспомнить, она и не подумала. – Дочурка Шимуса?
– Отвечаю, босс: вылитая ее мамаша-еврейка, – уверенно ухмыльнулся капо, демонстрируя неприятную желтизну зубов с зажатой в них сигаретой.
– Ах, какая милашка, просто конопатое солнышко… Stupido[12], где же мои манеры! – сокрушенно воскликнул Лео, и вдруг на короткий миг его напускное добродушие слетело с живого лица, а глубокий тон голоса сменился на столь грубый приказ, что у Пейдж прошли по коже боязливые мурашки. – Вы двое – вон. И велите там принести легких закусок. У меня, оказывается, встреча сразу с двумя старыми друзьями…
Капо моментально подхватили шляпы и ретировались, и их прощальные взгляды на гостью заставили ту нервно сглотнуть и сжать в кулаки похолодевшие ладошки. Она буквально ощутила липкость, когда ее фигуру оценили мужчины, которых она не помнила, но которые явно знали ее в детстве.
– Прошу, присаживайтесь, – снова сладенько протянул Лео, будто не он минуту назад отдал приказ голосом, режущим острее клинка. – Такой приятный день, приятная компания… Вина?
– Хватит уже любезностей, Леонардо: думаю, ты прекрасно знаешь, что меня сегодня привело. И оставь в покое мою помощницу, – оставшись без чужих ушей, тут же убрал официоз из речи Киллиан, предупреждающе подняв бровь.