Боги тоже смертны

5. Вспомни, кем ты был

Странно, как время умеет стирать всё лишнее, оставляя одни голоса.

Иногда слышу их — тех, что были с нами тогда. Иногда — вижу лица, почти забытые. Тогда порой было страшно, но в нас — шумела кровь. Опасность была нашей спутницей, и тот, кто говорит, что не боялся, тот просто врет — боялись, но могли держать свой страх в узде, могли пересилить его, потому, что были сильнее любого страха.

Я слышал, что ты теперь живёшь красиво. Ты всегда этого хотел. Мы все этого хотели. Но лишь ты добился своего.

Говорят, у тебя теперь всё ровно: золото, серебро, люди слушаются с полуслова. Даже дни идут друг за другом — послушно и размеренно.

Некоторым такое по душе. Другие — всё ещё помнят, как это: мчаться в ночь, не зная, вернёшься ли.

Впрочем, я не о том.

Похоже, круг начинает замыкаться. Люди возвращаются. Те, кто помнит, кто жил тогда одной тенью, одним именем.

Скоро встретятся те, кто когда-то знал дорогу к огню.

Встретятся не для воспоминаний. Кто-то нашёл след. Тот самый. Оломир сгинул в той пропасти, но он кое-что оставил. Не слова. Не легенды. Кое-что более существенное. Ты, пожалуй, поймёшь, о чём речь.

Не все придут такими, какими их помнят. Кто-то — постаревшим, кто-то — беднее. Кто-то — уже почти никто.

О тебе же говорят — ты стал человеком масштаба. И это не лесть, это просто факт.

Бывает, что старые дороги зовут не для того, чтобы вернуться — а чтобы дать понять, как далеко ты ушёл.

Ты ведь и сам чувствуешь, как душит рутина. Эти стены, эти счета, этот бесконечный воск, заливающий пламя. Помнишь, каким ты был? Когда всё решалось за один взгляд? Когда вены горели, а мир казался слишком узким для тебя?

Сейчас у тебя есть всё. Нет только одного. Ты забыл вкус жизни.

Я подумал: если ты когда-нибудь почувствуешь, что дни стали одинаково скучными — возможно, это письмо окажется тебе кстати.

Место ты помнишь. Время — последний день весны. Ты всегда приходил тогда, когда был нужен.

Остальное — не для письма.

Рейнар нахмурился.

Он смял письмо и кинул его на стол, задумался, глядя в окно.

— Опять перечитываешь письмо? — спросила Милена. Она подошла к нему сзади и нежно положила руки на плечи, — Оно сводит тебя с ума. Ты уже неделю сам не свой. Надо принять решение — либо ехать, либо выкинуть из головы и успокоиться.

Он тяжело вздохнул:

— Ты понимаешь, не само письмо, не его содержание, а вот этот способ изложения мыслей подозрительно напоминает мне Оломира — но ведь это невозможно. Он упал в пропасть. Я видел это своими глазами. Упасть с такой высоты и выжить — нереально.

— Есть только один способ выяснить.

Он посмотрел на неё. Долго, холодно.

— Это всё, что тебе нужно? Чтобы я сорвался туда, как глупец? Как старый волк, почуявший кость?

Она выдержала его взгляд.

— Мне ничего не нужно, — спокойно ответила она, — но я знаю тебя. Знаю, как ты не выносишь, когда другие вершат что-то без тебя. Там будут все. Они встретятся и что-то решат, но независимо от того, что они решат — ты останешься в неведении и это будет съедать тебя долгие годы. Если кто и может поставить последнюю точку — это ты. Тем более там ведь речь идет, в том числе и о золоте. Насколько я понимаю, там его было много. И даже для тебя, хоть ты и не беден, это будет солидный куш, не так ли? Так почему твою часть золота должны разделить другие?

— А ты? Ты чего хочешь? Ты ведь не просто так меня подталкиваешь. У тебя ничего не бывает просто так. Что ты задумала?

Милена улыбнулась — не насмешливо, а как-то тепло, почти нежно.

— Ты, правда, не знаешь? Или просто хочешь услышать это от меня?

Он молчал, ожидая.

— Я вижу, как ты по вечерам смотришь в окно, — тихо сказала она. — Как задумываешься. Как читаешь письма, отчёты, договоры — и в глазах пустота. Будто ты здесь, но мыслями где-то далеко.

Она посмотрела ему в глаза:

— Ты построил империю, Рейнар. Стал тем, кем мечтал стать. Но что дальше? Ещё один склад? Ещё одна сделка? Ещё десять лет одного и того же?

Он хотел возразить, но она подняла руку — не останавливая его, а прося выслушать.

— Я не говорю, что ты несчастен. Я говорю, что мы забыли, каково это — чувствовать. По-настоящему. Не получать удовольствие от прибыли. Не гордиться новым приобретением. А жить. Когда кровь стучит в висках. Когда не знаешь, что будет через час.

Она сделала паузу, и в её голосе прозвучало что-то личное, почти уязвимое.

— Давай смотреть правде в глаза. Не хочется этого признавать, но автор письма прав. Помнишь, какими мы были? — Она посмотрела на него мягким, без вызова, взглядом. — Молодыми. Глупыми. Весь мир был тесен для нас.

Милена коснулась его руки.

— А я смотрела на тебя и думала: вот он, человек, который ничего не боится. Который живёт так, будто каждый день — последний. И я хотела быть рядом. Не позади. Не в стороне. Рядом.

Её голос стал тише, почти шёпотом:

— Я скучаю по тому Рейнару. И по нам — таким, какими мы были тогда. Когда мы не прятались за этими стенами, за комфортом, за привычками. Когда мы были… живыми.

Она отвернулась к окну, давая ему время.

Он откинулся в кресле, задумался.

Милена знала, что он поедет, потому что за эти годы выучила его наизусть. И скорее всего он уже давно это решил, просто ждал последнего толчка, одобрения, какого-то подтверждения с её стороны — что он все решил правильно.

****

Он не знал, что она тоже получила письмо — переданное инкогнито, без единого намёка на отправителя. Милена развернула листок в одиночестве, и с каждой строкой внутри неё всё сильнее разгоралась злость:

Милена, ты не знаешь меня и вряд ли он рассказывал тебе обо мне, а может и сам уже забыл, но я всё помню. Я была с ним до тебя. Недолго. Не смогла справиться с его нравом, так как ты.

Ты, должно быть, умеешь многое. Иначе он бы не держал тебя рядом так долго.

Но скажи честно — он всё ещё такой, каким был? Или стал тише, мягче, удобнее?

Я помню его другим. Острым. Грозовым. В нём жила такая сила, что хотелось и бояться, и приближаться одновременно.

Тогда он ещё не прятался за стенами. Тогда он был жаром, от которого кружилась голова, не огнём в очаге, а костром под открытым небом. Ты ведь знаешь, о чём я. Ты чувствовала это.

Сейчас у него — шелк, серебро, власть. Но ты ведь видишь, как он стал тускнеть? Как уже не зажигается при споре? Как не смотрит так, будто сейчас разорвёт весь мир в клочья?

Возможно, ты скучаешь по тому взгляду. По тому льву, которого сама приручала. Или тебе нравится держать его на поводке — это тоже власть, но она быстро становится скучной, не так ли?

Рядом с тобой он теперь — спокойный? Или ты всё же умеешь заставить его вспыхнуть, как прежде?

Потому что скоро будет момент. Тонкий. Опасный. Сладкий, как всегда. Там, где встречаются те, кто помнит друг друга не по словам, а по движениям, взглядам, страхам.

Только представь: ты можешь вернуть ему огонь. Только ты. Никто другой не сумеет заставить его сорваться с места, запылать, рискнуть. Бросить всё. Только ты умеешь так нажимать на его слабости, чтобы он сам думал, что это его воля.

Он, конечно, скажет «зачем мне это» — и ты знаешь, как это обратить в «а почему бы и нет».

Там будет игра. Старая, глубокая. И кое-что ценное — возможно, очень. Но главное — он снова почувствует, что жив. А ты — что управляешь огнём, а не углями.

Сумеешь? Или уже довольствуешься тем, что он просто рядом?

P.S. Это не приглашение. Это просто напоминание: если не ты напомнишь ему, кто он — найдётся та, кто попробует.

— Ну что же. Ты хочешь поиграть со мной? Я готова, — со злостью произнесла Милена и, разорвав письмо в клочья, бросила их на пол. — Посмотрим, кто будет смеяться последним!

Какое-то время она стояла, переводя дыхание от внезапного приступа ярости. Затем посмотрела вниз на разорванное письмо и, присев, начала медленно собирать клочки, разглаживая их пальцами. Их нужно собрать и сжечь — так надёжнее.

Она чувствовала, как гнев, остывая, превращался во что-то холодное и острое. Ревность? Нет. Это было бы слишком просто. Она не боялась соперниц. За эти годы их было немало — красивые, молодые, страстные. Все они смотрели на богатого и статного Рейнара с голодом, все пытались зацепить его взглядом, словом, прикосновением. И все разбивались об одно: он выбрал Милену. Не только по страсти. Не только по любви. А потому что она была удобна ему так, как никто другой. Она знала, когда и как нужно надавить, настоять, а где покорно промолчать и не устраивать сцен. Она просто знала, когда нужно быть рядом, а когда — исчезнуть.

Но это письмо… Оно задело не страхом потери. Оно задело дерзостью. Эта женщина, кем бы она ни была, думает, что имеет право оценивать то, что между Миленой и Рейнаром? Думает, что может вернуть его к себе? Милена усмехнулась. Нет, дорогая. Ты не вернёшь его. Но я дам тебе шанс попробовать. Дам тебе увидеть, каким он стал. И ты поймёшь: тот мужчина, которого ты помнишь, больше не существует. А тот, кто есть сейчас — всецело мой. Я приеду. Спущусь с кареты в шелках, которые стоят больше, чем всё твоё жалкое прошлое. Встану рядом с ним — не как тень, а как равная. И ты увидишь, как он смотрит на меня. Как касается моей руки. Как не замечает тебя. И тогда ты поймёшь, что твоё письмо — это не вызов. Это крик из пустоты. А заодно… Милена прищурилась. Заодно Рейнар снова почувствует себя живым. Он увидит опасность, почувствует азарт, вспомнит, кем был. И станет ещё сильнее. И я вместе с ним. Так что, спасибо тебе, глупышка. Ты дала повод сделать то, что мне и так было нужно.

С каждой минутой в её голове складывалась картина. Она знала, что Рейнара не заставить страхом. Не заманить златом — слишком богат. Но можно задеть другое — его чувство контроля. Его ярость от мысли, что где-то решают без него. Что кто-то может владеть его прошлым. Его правдой.

Она не думала, что любит его — по крайней мере, не в том смысле, в каком это слово обычно понимают молодые дуры, верящие в вечность и искренность. Просто однажды она поняла, что думает о нём не с трепетом, а с холодной головой.

Со временем любовь превратилась в привычку. В знание его характера, его слабостей. В умение управлять им так тонко, что он сам этого не замечал. В тихое удовлетворение от того, что она научилась быть незаменимой — не для сердца, а для жизни.

Милена научилась не путать привязанность с любовью. Привязанность — это когда ты знаешь, как он дышит во сне. Любовь — это когда тебе не всё равно, о ком он думает, засыпая.

Ей было не всё равно. Но не так, как раньше. Теперь это была собственническая холодность: он — её. Не потому, что она не может без него жить, а потому, что она вложила в него слишком много лет, чтобы отдавать его кому-то другому.

Она знала его как облупленного. Знала каждую его слабость, каждую трещину в его броне. Знала, на что надавить, чтобы он сдвинулся с места. Знала, как говорить, чтобы он думал, будто решение принял сам.

И она знала, что он поедет. Если его правильно подтолкнуть.

******

— Хорошо, я поеду. Убедила. Проверю, что они задумали, — резко сказал Рейнар и встал, выдернув Милену из её мыслей.

— Ты же не поедешь один, правда? Это было бы… странно.

Рейнар нахмурился.

— Мне не нужен эскорт, чтобы навести порядок в стае старых шакалов.

— О, но ты ведь не просто едешь «навести порядок», — улыбнулась она. — Ты едешь показать, кто ты теперь. Вспомни, что они видели двадцать лет назад? Бандита с кинжалом, не более. А теперь они увидят того, кем ты стал: хозяина, господина, мужчину, у которого есть всё.

Он посмотрел на неё. Она стояла, не мигая, с лёгкой полуулыбкой.

— И ты думаешь, мне стоит им что-то доказывать?

— Я думаю, ты сам хочешь им это показать. Без слов. Одним появлением. Чтобы каждый из них сжал кулаки от зависти. Чтобы поняли: ты — наверху, а они — пыль на сапогах. И ты пришёл не за крохами, а потому что тебе любопытно, как они выглядят теперь. Жалкие, пустые. И ты — с караваном, с лошадьми, с золотыми пряжками и со мной.

Его взгляд стал другим. Понимающим. Гордость зашевелилась в нём, как зверь, услышавший зов.

Он прищурился:

— С тобой? А тебе-то, зачем это?

— Я просто хочу быть рядом и видеть, как ты снова чувствуешь себя живым. Как загораются твои глаза. Как ты снова принимаешь решения, а не взвешиваешь все за и против. — Она обернулась, и в её взгляде читалась искренность — или то, что выглядело как искренность. — Я и сама хочу ожить. Рядом с тобой. Как тогда. В молодости. Мне это нужно не меньше чем тебе, понимаешь?

Она сделала шаг ближе.

— Я живу с тобой больше двадцати лет, Рейнар. Я знаю тебя. Знаю, что тебе нужно. И знаю, что нужно мне. — Её голос стал мягче. — Может быть, это наш последний шанс вспомнить, кем мы были. Пока ещё можем.

Она коснулась его щеки — легко, на мгновение.

Он молчал.

— К тому же, — добавила она чуть тише, — если кто-то готовит ловушку, тебе нужен тот, кто чувствует людей. Кто слышит, как врут.

— Для этого у меня есть Осип.

— Осип — злой. Я — хитрая, когда нужно. Ты сам знаешь, — её голос стал шёлковым. — Ты будешь спокоен, когда я рядом. И в беде, и в радости. Помнишь?

Он махнул рукой.

— Чёрт с тобой. Будь, по-твоему. Хочешь тащиться по болотам — пожалуйста.

Караван собрался через три дня. Повозки с шатрами, навьюченные мулы с продовольствием, лошади. Осип ехал впереди, охранники — чуть поодаль, проверяя окрестности. Милена — в роскошной карете, словно в путь она собралась не к развалинам, а на приём.

Рейнар ехал в новом плаще и кожаных перчатках. Его лицо было закрыто от ветра, но глаза — внимательные, тяжёлые.

Он не спешил. Он знал: когда они увидят это шествие — каждый из них почувствует. Почувствует, что вернулся не один из них. Вернулся тот, кто стал сильнее, пока они прятались от прошлого.

И только внутри, под бронёй самодовольства, где-то в глубине шевелилось другое чувство: а вдруг именно этого и хотели от него? Вдруг кто-то хотел, чтобы он показал себя вот так? Чтобы пришёл — весь, целиком, уязвимый в своём величии?

Но мысль быстро исчезла. Он не был из тех, кто отступает от начатого.

Милена же, сидя в карете, смотрела задумчиво на дорогу. Она ехала не за золотом и не за воспоминаниями. Она ехала, чтобы выиграть эту партию — против письма, против прошлого, против любой, кто посмеет встать на пути.

6. Предложение Оломира

Двадцать три года назад

В нескольких зданиях древних руин, затаившихся в центре болот, горел свет. На первом уровне, в просторном зале, очищенном от вековой грязи и мха, шумела банда. Несколько десятков человек собрались за длинным, грубо сколоченным, но крепким столом. Стены, изрезанные шрамами времени, были утыканы факелами, их пламя бросало живые отблески, гоняя тени по углам.

Запах жареного мяса, разлитого пива и впечатлений от недавней битвы висел в воздухе, смешиваясь с ароматом прогретого камня и старых трав. Весёлые голоса, звон кружек, топот сапог по каменным плитам сливались в громогласный гул. Люди были в приподнятом настроении: очередной набег завершился удачей.

Во главе стола, на деревянном троне, сидел Оломир — главарь банды. Высокий, с широкой грудью, он был в расцвете сил. Его тяжёлая рука сжимала массивную кружку пива.

Оломир поднялся, и зал притих.

— Братва! — громовым голосом начал он. — Сегодня мы сидим здесь благодаря нашей отваге, нашему уму и нашей вере друг в друга!

Толпа ответила криками и стуком кружек.

— Мы принесли сюда золото, столько, сколько не видела наша казна долгое время! — продолжал Оломир, его голос полнился гордостью. — Это — результат долгой подготовки, дней и ночей, когда мы искали слабости врага и ждали нашего часа. И мы дождались его.

Он обвёл собравшихся тяжёлым взглядом.

— Но сегодня мы потеряли троих… Любой из нас мог сегодня остаться там. Что тут скажешь!? Они знали на что шли. Они знали цену золота. В противовес ему мы ставим наши жизни… В память о них — минута молчания.

Тишина опустилась на зал. Все встали. Шорохи одежды, скрип сапог — и только пляшущие тени факелов шевелились.

Оломир осушил кружку залпом.

— За жизнь! За золото! За тех, кто с нами! И тех, кто теперь только в нашей памяти!

Толпа взорвалась весельем.

Оломир, не дожидаясь, когда пьянство захлестнёт всех, вышел из-за стола. Его шаги отдавались в камне. Он двигался вдоль стола, оглядывая своих людей. Остановился возле молодого парня с копной тёмных волос — Рейнара.

Положил ему тяжёлую руку на плечо.

— Пойдем-ка со мной? — сказал он спокойно.

Рейнар невольно вздрогнул. Он никогда раньше не ходил в глубину руин. Все старались держаться ближе к залам, которые они сами очистили от грязи и заселили огнями и весельем. Древние коридоры, уходящие в сердце руин, манили и пугали.

Только Оломир чувствовал себя там, как дома. Иногда к нему присоединялся кузнец Семён.

Они вышли из зала и пошли по длинному коридору, уходящему вглубь руин.

Пламя факелов встречалось всё реже: здесь было темнее, воздух тяжелее. Влажность пропитывала стены, иногда с потолка капала вода, и эти капли, падали с глухими ударами в давно забытые кувшины и трещины в плитах. В сыром воздухе витал аромат древности, а где-то в глубине руин — или это только казалось? — тихо шептал ветер. Шаги эхом отдавались в пустоте, и каждый шорох за спиной заставлял нервно оглядываться.

Рейнар шёл за Оломиром, чувствуя, как сердце его стучит быстрее. Разум твердил ему: нечего бояться. Но душа всё же сжималась, когда они миновали особенно тёмные повороты, особенно древние арки, где камни казались живыми в тусклом свете факелов.

Наконец они достигли двери, укреплённой массивными дубовыми досками, окованными железом. Оломир без слов толкнул её плечом, и створка с тихим скрипом открылась.

Рейнар замер на пороге.

Перед ним раскинулась просторная комната, столь уютная, что казалась невероятной в этом холодном каменном чреве руин.

Пол был покрыт коврами — яркими, с замысловатыми узорами. По стенам висели трофеи: щиты, мечи, кинжалы, рваные штандарты — свидетельства многих походов. Здесь было тепло: в дальнем углу тлел очаг, запах дерева и дыма приятно щекотал ноздри.

В центре стоял огромный стол из тёмного, тяжёлого дуба, отполированный временем и руками. На нём беспорядочно лежали карты, пергаменты, какие-то амулеты и кружки. Кресло у стола было широким, удобным, с высокой спинкой, обитой тёмной кожей.

Оломир опустился в кресло.

— Садись, — сказал он, указав на стул напротив.

Рейнар, всё ещё озираясь по сторонам, осторожно подошёл и сел. Комната казалась островком жизни в этом мире камня и теней. Но в её воздухе витало что-то ещё… какое-то ожидание, тихое напряжение, как перед бурей.

Оломир молча смотрел на юношу, и в этом взгляде было что-то такое, от чего у Рейнара по спине побежали мурашки.

Оломир долго смотрел на Рейнара, словно взвешивая его душу на невидимых весах. Тяжесть этого взгляда давила, заставляла внутренне сжиматься, но Рейнар, пусть и с трудом, выдержал. Он не отвёл глаз, не опустил головы — и это было первое испытание.

— Зачем, как ты думаешь, я тебя сюда привёл? — наконец заговорил Оломир, его голос был ровным, спокойным, но в нём сквозила скрытая серьёзность.