Сожженные книги

И тут погасили свет, и раздался последний звонок. Действие началось.

На середине спектакля мне по-честному захотелось спать. Пьеса была проста до банальности, правда этим и гениальна. Двое молодых разнополых индивидуума хотели быть вместе, но не могли по причине вражды их родственников. Ну, естественно больше половины сцен занимали слезы, вздохи, аханья и бесконечные признания в любви. Я быть может, и заснул во время представления, но мне этого не давал сделать зрительный зал. Он орал, ржал, улюлюкал и кидал в актеров что-то красное и сочное. В общем, в зале стояла веселая эйфория. Самое интересное, что это никак не сочеталось в моем мозгу с действием на сцене. Зал пуще прежнего начинал смеяться над сценами насилия, кричал в унисон "оторви ему башку" или "добей ты этого гаденыша" если убивали кого-то из добреньких. Искренне сопереживал смерти отчаянных злодеев и засыпал на сценах признаний в любви.

– Скажи мне милая сестренка, что смешного в том, что главный герой признается в любви героине?

– Да братец, видать, ты не только потерял память, но и ту часть мозга, что отвечает за юмор. Тут вся соль в том, что какой умный юноша, имеющий влиятельных родственников, заговорит о любви? Любовь – это чувство рабов и нищих, что не могут себе позволить ухаживать за избранной пассией с великолепием и тратить на подарки немалую кучу душ. Им не ведома щедрость, ибо нет ничего, что они могли бы щедро подать, получив в ответ благосклонность партнера. Любовь, как говорится, придумали рабы, чтобы денег не платить. Любой уважающий себя линор будет смеяться над чувствами просто так, без выгоды финансовой или политической, а тут это делает гефест. Понял соль юмора?

– Угу, – кивнул я, – а кто такие "линоры"?

– Линоры – это мы.

– Понятно.

Как я понял "линоры" это среднее между гефестами и рабами. Как трудно узнавать мир заново. Как трудно набивать шишки и наращивать опыт, когда ты не маленькое дите и тебе простительно, а взрослый мужик и должен уже знать бы все сам.

Юмора я все-таки в данном случае не уловил, но суть кажется, понял. Смеются над теми, кто признает чувства и ставит их выше душ. Делаем выводы? Чувства, если они не способствуют твоему обогащению, показывать нельзя, иначе вызовешь не сочувствие и сострадание, на кои полагался, а всего лишь ржач и непонимание.

Оставшуюся часть спектакля я уже не скучал в полудреме, а пристально следил за реакцией зала, пытаясь понять, что именно вызывает у зрителей смех, дабы потом не совершать такого в жизни. А кому хочется быть осмеянным? Вывел я для себя после двух часов сидения в кресле только то, что нужно максимально любить деньги, не отличаться от других и еще кучу всего подобного. Правда, не все было на спектакле так уж однообразно. Антракт. Вот что наполнило мое существование смыслом. Точнее это они думали, что наполняют его. Они, это те, кто уже узнал о моем так сказать горе и стремился выдавить сочувствие и дружескую поддержку. Ко мне подходили, жали руку, преданно смотрели в глаза, обещали посильную помощь в восстановлении памяти. Дамы намекали на наши былые узы и уверяли, что именно в их объятьях я смогу вспомнить сначала их, а потом уже все остальное. Причем говорили они все это, не скрывая от рядом стоящих мужей. Каким-то шестым чувством я понял, что все особы, тершиеся возле меня, стоят чуточку ниже по иерархической лестнице, чем я. И будь у меня память, я бы тоже так же крутился возле какого-нибудь гефеста или обхаживал какую-нибудь знойную гефесточку. Моя сестра в отличие от меня времени не теряла, и терлось возле

своего принца всеми частями тела в прямом и переносном смысле.

– Дуэль! – вскричал расфуфыренный гефест бросая тапок с желтенькими висюльками в своего оппонента.

– Дуэль! – вскричал оппонент, но уже не так воодушевленно, как бросавший вызов.

– Дуэль! Дуэль! – вскричала толпа, радостно, хлопая в ладоши.

По-видимому, это было любимое развлечение толпы.

Я, стараясь быть как менее заметным, подобрался ближе к сестре.

– Милая сестра, прости меня за назойливость, но что такое дуэль? Это страшно?

– Дуэль это выяснение отношений, – сказала она нехотя.

По-видимому, моя ближайшая родственница была раздосадована тем, что ее жертва, быстро забыв свою фрейлину, бросился в первые ряды, дабы, поближе стоя, насладиться тем зрелищем, что называли дуэлью.

– А как она происходит?

– Каждый вытаскивает деньги, что есть у него при себе, и тот, у кого их меньше, проигрывает.

– И все? А смысл?

– Смысл в том, что проигравший отдает все выложенные деньги победителю. Вы, кстати, мой милый брат на прошлой неделе разорили, таким образом, моего прошлого возлюбленного.

– Но как можно разорить человека дуэлью? Не носит же он с собой все свое состояние? – спросил я, любуясь как кто-то, из услужливых зрителей, несет к противникам небольшой столик.

– Тут принцип чести мой дорогой брат. Если носить с собой в кошельке небольшую сумму, то любой вызвавший вас на дуэль, вас победит. Не много отобрав, но победит. И вас в конечном итоге никто не будет уважать. А если таскать с собой целое состояние, то шанс проиграть уменьшается, но увеличивается шанс потерять все разом. Хотя всегда можно остановиться и сказать "пас", но вы же, мужчины, практически никогда не останавливаетесь и всегда надеетесь на фарт и удачу.

Дуэлянты сошлись за столом. Мне было плохо видно за спинами зрителей, и слышно за их радостно-подтрунивающими голосами, но я различил вопрос гефеста: Экспресс или будем дрыгаться?

– Будем дрыгаться, – кивнул оппонент.

Они начали выкладывать денежные знаки потихоньку. Небольшими партиями.

Я аж кожей ощутил мечтания противников, особенно ответчика, о том, что противник именно сегодня не стал брать с собой много душ. Но после пяти минут выкладывания хрустящих купюр, гефест не выдержал и шмякнул огромную пачку.

– Пас, – сказал оппонент, и как мне показалось, выдохнул с облегчением.

И я его понимал. Когда выкладываешь по чуть-чуть, то нельзя определить толщину кошелька партнера и в надежде на лучшее так можно вывернуть весь кошелек. А когда противник кидает сразу много, он тем самым показывает, что у него этого добра в кошельке хоть с маслом жуй. Может быть это и блеф, но для тех, кто все-таки предпочитает быть без чести, но с деньгами, это сигнал прекратить игру, что бы сохранить хотя бы часть состояния.

Да, здесь нужно держать чувства и мысли вне языка, хотя бы до тех пор, пока не сможешь определять вместимость кошелька противников по их внешнему виду.

Это было еще одним уроком поведения после реакции на спектакль.

Представление кончилось, и я трепещущий желанием убраться поскорее домой, дабы не давать лишний повод людям подставить себя, незнающего местных законов, уточнил у сестры дальнейший путь следования. И о, ужас, оказалось, что следующее место нашего появления, никак не родной дом, а храм, в котором нам суждено простоять службу. Залез обратно в паланкин, и от мерной поступи носильщиков меня разморило, и я кажется, заснул.

Я открыл глаза через минут пять. К тряске в паланкине я уже привык немного и позволил себе приоткрыть шторку, дабы насладиться видом улиц. Ничего не говорит больше о городе и людях в нем живущих как улицы и фасады зданий. Признаться, тут было на что смотреть, каждый дом был шедевром искусства, если так можно сказать, но если и не искусства, то роскоши однозначно. Улицы так и сияли обилием золота, платины, других драгоценных металлов и, естественно, разнообразием всевозможных украшений и драгоценных камней. Огромные витиеватые заборы разной конфигурации хоть и портили всю эту роскошь, но ненамного. Зелени на улице не наблюдалось. За заборами да, но на самой улице нет. Я посмотрел на рабов, несущих меня, и широко раскрыл глаза от удивления. Рядом с моим паланкином шла Доба.

– А ты что здесь делаешь, милое создание? Ты же сама сказала, что в театр со мной не поедешь.

– А я и не была в театре. А в храме обязаны даже рабы присутствовать.

– Понятно. Так ты специально шла к концу спектакля?

– Нет. Я отправилась вместе со всей процессией, а пока вы наслаждались зрелищем, ожидала со всеми рабами, как положено.

– Тогда, почему я тебя не видел?

– Так вы же всю дорогу до театра из паланкина носа не казали, а выйдя, поспешили в здание, не оглядываясь.

– Увы, грешен. Немного признаться укачало, – тон мой был слегка провинившийся. – Слушай, а чего ты ноги бьешь? Залезай в паланкин.

– Рабам в паланкинах разрежать не следует, маменька ваша, если узнает, потом выдерет как сидорову козу.

– Что совсем нельзя ехать в паланкине?

– Только для услаждения господина.

– Ну вот! На всякий запрет находится исключение. Залезай для услаждения.

Доба, не раздумывая, взлетела ко мне наверх, причем так ловко, что не на долю секунды носильщикам не пришлось замедлять темп. Сразу видно опыт у девки был изрядный. Раздеваться она начала даже раньше, чем полностью залезла. Когда я, опомнившись, остановил ее, на ней осталась лишь только две веревочки, которые носили гордое, но незаслуженное звание трусиков.

– Ну, вы же сами сказали про развлечения, – нахмурившись, промямлила обидчиво она, но одеваться, обратно не спешила, – я вам так сильно не нравлюсь? Или вы присмотрели себе какую-нибудь другую рабыню?

– Нравишься, очень нравишься, – поспешил ее заверить я, – но понимаешь, после потери памяти, мне как-то тяжело понять, что ты моя рабыня и позволить себе делать с тобой все, что захочу. Давай отложим телесные развлечения на потом, на то время когда ко мне вернется память, а сейчас будь добра развлеки меня разговорами.

– Как скажете хозяин, – тон ее немного погрустнел, как у женщины, которой говорят о любви, но доказывать сии высказывания делом не спешат, – что вы хотели услышать от меня?

– Ты морозоустойчивая?

– Нет, обычная. А надо такой стать? Вы только скажите, и я буду тренироваться.

– Я про то, что не холодно тебе сидеть раздетой?

– Мне одеться?

– Как сама посчитаешь нужным, – я не стал настаивать на чем-то, но сделал выражение лица таким, что Доба нехотя, но начала одеваться.

Принуждать ее к сексу я не хотел, а сидеть рядом с раздетой женщиной, бездействуя, и пытаться выспросить у нее что-то тем временем… Я ж нормальный мужик. Без памяти, конечно, но и без физических недостатков.

– Что представляет собой служение в храме?

– Обычное служение. Не хуже и не лучше всех остальных.

– Делать то, что там придется?

– Служить, – голос у Добы был полон непонимания, словно я спрашивал у сороконожки как она ходит.

– Ты можешь мне описать службу?

– А чего описывать то? Все стоят, жрец мольбы произносит. Все почтенно молятся Мерсу и под конец падают перед проносимым его ликом ниц. Вот и все. Ну, разве что, потом придется попрошаек покормить. Что это описывать то, это каждый ребенок знает.

– Я не ребенок, я потерявший память больной. Сейчас для меня затруднительно вспомнить даже прописные истины. Или ты забыла?

– Простите господин, забыла.

– Скоро приедем?

– Минут через пять, может чуть дольше.

– В церемонии служения, точно, как ты говоришь, нет ничего сложного?

– Да в принципе ничего нет. Только если кормление попрошаек…

– А их что с рук кормить нужно?

– Конечно. Они же попрошайки, сами есть не могут.

– А почему я обязательно должен их кормить?

– Ну… Положено так. Души, конечно, это главное в жизни, но иногда нужно и здоровье, удача и остальное тоже. Мир в доме тоже не последнее дело.

– А причем тут попрошайки и мир в доме, здоровье и все остальное? Они что чудотворцы какие?

– Нет, они не чудотворцы. Они боги.

– Кто? – выкатывание моих глаз из орбит не знало придела.

– Ну, а что тут удивительного? Сейчас люди покланяются в основном Мерсу, но раньше же богов было много. Люди выбрали одного, но других же не убивать от этого, не выбрасывать же на свалку. Вот и кормим их ради будущего. На тот случай если потомки не захотят молиться Мерсу и выберут кого-то из попрошаек.

– Ты хочешь сказать, что Мерс не числиться как изначальное божество и даже как его потомок?

– А зачем? У меня прадедушка жрецом был, так он и рассказывал, что сперва хотели причислить его к правнукам основного, а потом раздумали. Людям все равно, чей он потомок, лишь бы души в кашель капали.

– Подожди, совсем запутала, – от обилия информации, голова пухла и не хотела быстро соображать, – по твоим словам получается, что не само собой сложилось становление Мерса великим богом, а его жрецы назначили?

– Это и антилопе понятно. Конечно жрецы. Кто же из богов согласиться самовольно, отдать свой трон и променять его на подачки?

– Но тогда люди сильней богов получается?

– Не, не сильней. У богов и сила больше и природные стихии им подчиняются и еще много чего они умеют.

– Но как тогда люди могут свергать богов и решать, кому молиться, а кого кормить подачками?

– Очень просто. Боги питаются молениями. И если люди отказываются молиться какому-то богу, а какому-то рьяно начинают, то первый со временем хиреет, а второй наоборот наливается властью и силой. А так как у богов естественно в таких условиях жестокая конкуренция, то второй, как только почувствует, что он сильней бывшего главы пантеона сам начинает его угнетать и доводит до состояния попрошайки. Если бы им было можно убивать друг друга, то я думаю, они это делали в таких ситуациях без зазрения совести.

– Слушай, а откуда такие познания в области религии?

– Вы, наверное, прослушали мой господин, я же говорила, что мой прадед был потомственным жрецом.

– Потомственный?

– Да.

– То есть ты тоже потомственная жрица?

– Да. Я потомственная жрица.

– Тогда зачем ты продалась в рабство? – глаза мои округлились. – Неужели жрецы так плохо живут? Или Мерс воспринимает только мужчин в услужении?

– Мерс воспринимает всех. А продалась? Очень кушать хотелось. Я жрица не великого Мерса, а его предшественника, богини любви Лаймы. – Ее глазки смотрели вниз, но даже так для умного человека в них читался вызов. – Но я отреклась, вы господин не подумайте ничего дурного! – опомнившись, поспешила заверить она.

– Да я и не думаю ничего. Я в обще считаю, что молиться стоит тем богам, в которых веришь лично. И думаю, что религия и вероисповедание это интим сугубо индивидуальный, личный так сказать и навязывать это не только бесполезно, но и безграмотно. Если человек, вне зависимости от каст и сословий, молится своим богам, то ты его хоть каленым железом жги и заставляй по сто раз на дню читать священные книги, он все равно будет верить в своих богов, ибо физическое признание чужой правоты от страха, на вероисповедание не влияет. Как молился раньше своим, так и будет, только теперь скрыто и при закрытых дверях с погашенными свечами.

– Люди быстро отрекаются и предают, мой господин.

– На словах да, но внутренний устав и душу переделать сложнее. Можно отречься на словах, но в одночасье переделать себя, свое мировоззрение, свою мораль практически не реально. Для этого нужны годы и поколения. Если бы было все просто, то уже твой прадедушка на следующий день не помнил, что он был жрецом прошлого божества, а так даже ты помнишь об этом и себя числишь к потомственным жрецам. Значит, не все быстро забывают прошлое.

– Вам виднее мой господин, вы более образованны.

– Просто отсутствие памяти помогает не цепляться за штампы и стереотипы и дает возможность смотреть на вещи детскими глазами, то есть чистым не замутненным взглядом.

В это время паланкин остановился, и мы с Добой услышали чье-то громогласное хоровое распевание. Почему распевание, а не пение? Потому, что у оравших не было голосов, а слуха и подавно, и все это они заменяли страстью и громкостью.

– Надо выходить, – задумчиво брякнул я.

– Нужно, а то ваша маменька сюда заглянет и прикажет нас наказать обоих. Вас, наверное, сладкого за неторопливость на неделю лишат. А меня выдерут, чтоб в паланкинах ездить неповадно было.

– Слушай, есть маленький вопрос. Не все же молятся только Мерсу, думаю и Лайме твоей еще при падении тайно молились и другим тоже. Почему же они не восстают, объединившись против Мерса?

– Потому что они попрошайки. Попрошайки – это спящие боги. И они в этот период не питаются, их кормят.

– А разбудить?

– Для этого нужно дать попрошайке напиться настоящей кровью.

– И что? Ты не можешь при кормлении дать своей Лайме крови?

– К кормлению попрошаек допускаются только люди из правящего класса. Бедняки и рабы ждут окончания службы в общем зале. А люди правящего слоя такого делать не будут. Терять власть – дураков нет.

– Да. Береженого бог свой бережет, а не береженого конвой стережет. Как хоть выглядит твоя Лайме, чтоб я смог различить ее среди других попрошаек? – усмехнулся я, и тут занавес паланкина откинула чья-то сильная и властная рука.

– Алмерт, сын мой, – сказала маменька, глядя на Добу, – мы все понимаем, развлечения, то да се, но нас жду в храме. Если мы опоздаем, то начнут без нас. А неуважение к богу, тем более такому великому как Мерс, может сильно сказаться на нашей участи.

– Простите маменька, виноват, больше е буду, – склонил голову я, развернувшись к рабыне, произнес, – а ты, за то, что плохо меня развлекала сегодня, лишаешься привилегии помолиться великому богу. Жди меня здесь.

Глаза Добы были полны непониманием, а маменька, как я успел заметить боковым зрением, одобрительно кивнула.

– Зеленые глаза, – прошептала мне вслед Доба, кажется, что-то начав понимать.

Храм был изнутри покрыт сплошь золотом и каменьями. И тут нечего изумляться. Мерс был богом богатства, и роскошь смысл его существования.

Молитва на меня сильных чувств не нагнала. Главный жрец то бубнил, то пел, то орал на весь храм, присутствующие кланялись на каждую букву и полное слово. И так на протяжении двух часов. Я уж думал, что моя спина не выдержит бить поклоны и обратится в прах, как служитель замолчал, и все успокоились, кроме нескольких персон, что продолжали кланяться, наверное, решив, что им это зачтется при воздаянии божественных даров. Служки шастали по залу и раздавали тарелочки. По две штуки в одни руки. Эта участь не обошла и меня, и я обнаружил в одной маленькие кубики хлеба, а во второй, более глубокой красноватую жидкость.

– Зачем это, спросил я у сестры?

– Кормить попрошаек. Обмакиваешь хлеб в кровь и засовываешь им в рот.

– Это кровь? А они от нее не оживут?

– Это трехпроцентный раствор крови, от него не оживают. Он нужен для поддерживания жизни в них.

– Спасибо сестра. Память моя слаба…

– Я в курсе, не нужно жаловаться мне на нее при каждом удобном случае.

Мы все толпой пошли за направляющими служками и спустились в огромный, каменный подвал. Вот они попрошайки. Статуи, живые статуи с открытыми глазами. Почти голые, только остатки еще не полностью истлевшей одежды закрывают интимные места. Серые, все серые от каменной пыли подземелья и сотен лет пребывания в нем.

Я искал зеленые глаза, но было трудно определить цвет глаз. Глаза у падших богов были на половину прикрыты и замутнены какой-то пленкой.

Все присутствующие начали макать хлеб в раствор крови и потихоньку обходить каждого бога по очереди. Подумав, что подойдя в плотную, я смогу четче разглядеть цвет глаз бога, я присоединился ко всем.

Первый был седовласый старец, с одним глазом и сгорбленной спиной. Скорее всего, бог мудрости, так как даже через напускную пелену сна в его темно-фиолетовом глазе виднелись зерна ума и знания. Я смочил кусочек хлеба в вине и затолкал его в рот старику. Это было довольно трудно сделать с непривычки, так как рот у него хоть и был приоткрыт, но разевать его больше старик не желал, а у меня это сделать не получилось, ибо челюсть не двигалась, будто каменная. После кормления старика, мне на ум пришла мысль, что не нужно кормить всех по очереди, а если я ищу Лайму, то начать нужно именно с женщин. Так как я вне подозрений, на последовательность моих действий вряд ли обратят внимание. А если и обратят, то беспамятному человеку, как больному, многое позволено и много прощается. Богинь в зале было всего три. Ближайшая была статной красавицей, с мускулистыми руками, мощными бедрами и густой, растрепанной копной светлых волос. Грудь и бедра этой красавицы покрывали не ткань, как у других, а куски красиво сплетенной кольчуги.

Я уже понял, что эта дама не может являться богиней любви, если только любовь в нашем мире не равна нездоровым утехам, но удостоверился, присмотревшись к глазам. Они были бордовыми.

Второй ко мне стояла дородная баба, с золотой косой и испачканными в грязи ногами. Нежно васильковые глаза сразу дали ответ, что это не та богиня, которую я ищу.

Я подошел к последней и обомлел. Красота ее сбивала с ног еще на подходе. Даже серая подвальная пыль не смогла сделать эту богиню менее привлекательной. Тонкий упругий стан вкупе с точеными ногами заставляли стоять и пялиться на богиню во все глаза, и не жалеть о слюнях, капающих из открытого рта. Даже не заглядывая в глаза, я понял, что это ОНА. Я по привычке обмакнул кусочек хлеба в раствор крови, но тут же остановился и начал искать что-нибудь острое. Вот чего-чего, а острого то не у меня при себе, не вокруг не было. Стены все и то сплошь были закруглены и обиты какой-то тканью. Я уже потерял всю надежду, как рядом со мной встала моя сестра. И заколка в ее волосах была острая.

– Что любуешься брат? Ну, любуйся. Видать память возвращается, ты раньше тоже всегда подолгу стоял у этой попрошайки и исходил соплями и слюнями желания, – засмеялась она.

– Сестренка сделай милость одолжи одну вещь из своего туалета, – бросил я и вырвал у нее заколку из прически.

– Идиот, ты что делаешь! Не смей! Нет!

Взмах, порез, окровавленное запястье прижимается к холодным губам богини. Темнота…

Я проснулся.

Проснулся?

А я спал?

Скорее я почувствовал себя. Просто почувствовал, что я существую.

На этот раз я помнил, кто я и что со мной было. Я помнил свое имя, Добу, боль в запястье и невыносимый огонь зеленых глаз богини Лайме. Но все равно я не спешил открывать глаза. Не спешил не потому, что боялся опять очутиться в мире, где души это деньги, и прав тот, у кого их больше. Нет. Просто я чувствовал всем телом, что рядом кто-то есть и этот кто-то точно противоположенного пола, да еще гладит меня везде, где ни попадя. Это было чертовски приятно и даю голову на отсечение, что меня так еще никто не будил. Но нега негой, а вставать-таки нужно. Я открыл глаза и увидел Добу целующую меня в живот.

– Я сплю?

– Нет, любимый, ты уже проснулся, – хихикнула она.

– Любимый? О, как!

– А чему ты удивляешься, после того, что ты сделал, я снова стала свободной, жрицей и выкупила ваш дом. Теперь он мой, а ты герой народа и мой возлюбленный.

– Я смотрю, вы тут времени зря не теряете. Сколько я провалялся в беспамятстве?

– Трое суток.

– И за трое суток, все так изменилось?

– Мы очень много молимся и совершаем ритуалов. Выйди на балкон, и ты увидишь все сам, своими глазами.

Я нехотя вылез из-под одеяла и вышел на балкон. То, что я увидел, привело меня в ступор. Люди на улице, потеряв страх и стыд, совокуплялись, где можно и где нельзя, не смотря, на половые и возрастные различия и физиологические особенности.

– Это и есть твой ритуал?

– Ритуал любви всегда один и тот же, без изменений, – промурлыкала Доба из комнаты, – иди сюда милый, я так соскучилась, и очень хочу провести ритуал вместе с тобой.

– Да… – прошептал я, – тут одним божеством не обойдешься, тут весь пантеон будить нужно, так сказать систему менять полностью, и спросил в слух, – Добочка, а поклонникам богини любви тоже попрошаек нужно кормить?

– Естественно милый. Ты идешь?

– Сейчас моя кошечка, – и уже шепотом себе под нос, – в следующий раз нужно не забыть бритву, а то с заколкой может не повезти.

Сказ Второй

– Идиот, – заключил Арк.

– Аргументируй, – зевнул Алекс и поудобней устроился на жесткой спине Грызли.